Текст книги "Муля, не нервируй… Книга 5 (СИ)"

Автор книги: А. Фонд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

– Это не мой папа, – ответил Ярослав и его глаза блеснули предвкушением.

– Ярослав, выйди, – сказал я и посмотрел на режиссёра, – чем обязан?

– Иммануил Модестович, – с крайне независимым видом сказал Завадский, – я считаю, что нам нужно закопать топор войны и начать сотрудничать.

Я удивился и без слов посмотрел на него.

– Мы взрослые люди…

– Юрий Александрович, – криво усмехнулся я, – когда вы влезли в мой проект и по сути отняли его у меня, вы этим вопросом даже не задавались. Что теперь изменилось?

– Сценарий исчез, – нахмурился Завадский.

– Что, прямо взял и исчез? – не поверил я.

– Не весь сценарий, – вздохнул тот, – примерно треть листков. Мы не можем восстановить отсутствующую часть. А без неё ничего не получится…

Глава 3

– Ярослав! – позвал я подростка, который ещё не ушёл и активно грел уши, – сходи-ка, позови бабушку.

– Какую? – уточнил парень.

– Ту, у которой Букет, – подмигнул ему я.

От Завадского это не укрылось, и он нахмурился, но пока ещё держал себя в руках.

Глаза Ярослава блеснули, и он вылетел из комнаты как пробка из бутылки с шампанским, чуть ли, не повизгивая от предвкушения.

– Иммануил Модестович, – Завадскому явно не понравилось, – зачем вам бабушки с букетами? Пусть лучше чепчики подбрасывают. Это, знаете ли, гораздо приятнее. Но если без шуток, я же к вам со всей душой пришёл. Поговорить. Да, у нас возникли… эммм… некоторые недоразумения… разногласия. Но мы же взрослые люди, и никто не мешает нам во всём разобраться и неудобные вопросы решить.

– Воровство чужих проектов вы называете неудобными вопросами? – настроение крутить реверансы у меня не было, поэтому брякнул, что думал.

Завадский побагровел.

Но ответить достойно он не успел – раскрылась дверь и со словами:

– Муля, так чем там их побег закончился…? – в комнату вплыла Фаина Георгиевна.

Причём была она в цветастом крестьянском платке, которым повязала массивную конструкцию из бигуди. При виде Завадского, она умолкла и лицо её вытянулось.

А Завадский так вообще побледнел.

– Муля! – всплеснула руками она, – что это?

– Это – Юрий Александрович, – усмехнулся я, предвкушая славный скандальчик.

– Попрошу! Не что, а кто! – выпятил нижнюю губу Завадский. – Я человек, между прочим!

– Да? Неужели? – сделала демонстративно круглые глаза Фаина Георгиевна.

– Вы не считаете меня человеком? – зло нахмурился Завадский. В воздухе отчётливо запахло серой.

– Вам для этого нужно сперва слезть с постамента! – фыркнула она, – хотя можете не утруждаться – пройдёт какое-то время, и благодарные потомки всё равно вас оттуда сбросят…

– Фаина Георгиевна, я не понимаю эту вашу женскую логику!

– Возможно потому что вы мужчина? – прищурилась Злая Фуфа, а Ярослав откровенно заржал.

Я незаметно показал ему кулак, чтобы не мешал. А сам приготовился наблюдать дальше. Тем временем ссора разгоралась:

– Это вы из зависти, что больше не играете в моих спектаклях!

– Но вы же сами выгнали меня из «Шторма»!

– Потому что вы своей игрой испортили мне весь замысел!

– А вы публику поменяйте, Юрий Александрович, – едко усмехнулась Злая Фуфа и добавила, – напишите на афише «Спектакль „Шторм“ только для тех, кто способен понять великий замысел режиссёра Завадского»!

Тут уже и я не выдержал, ржал так, что ой.

Завадский налился нездоровой краснотой и прошипел:

– Зачем вы этот цирк устроили, товарищ Бубнов?

– Какой цирк? – прищурился я, – вы же пришли со мной о проекте разговаривать, если не ошибаюсь. Или не так?

– Именно так! – кивнул Завадский, – но она здесь причём?

– А при том, что одна из главных ролей писалась как раз под Фаину Георгиевну. Так что она – человек заинтересованный. Кроме того, Фаина Георгиевна принимала непосредственное участие в написании отдельных частей сценария.

– Я сам знаю, кого приглашать на роли! – он сказал это пафосно и даже подбородок задрал высоко-высоко.

– Тогда зачем вы пришли ко мне? – изумлённо развёл руками я, – приглашайте сами, делайте всё сами. Я-то причём⁈

– Мне нужен текст! – проворчал Завадский, – весь текст!

– Ничем помочь не могу, – демонстративно развёл руками, и я подчёркнуто злорадно улыбнулся, – уж извините!

И тут заржала Раневская. Завадский побагровел, процедил что-то нечленораздельное и выскочил из комнаты, напоследок так хлопнув дверью, что, наверное, вздрогнул весь дом и на чердаке обильно посыпалась штукатурка.

– Муля, ты прэлесть! – разулыбалась Фаина Георгиевна, – как красиво поставил на место этого мешигине[1]1
  Мешигине* (идиш) – глупый, сумасшедший


[Закрыть]!

– Он сказал, «поговорим в кабинете Большакова», – тут же наябедничал Ярослав. – Я всё расслышал.

– Вот же сволочь, – пробормотала Фаина Георгиевна, – но сволочь гениальная, что тут говорить.

Она тяжко вздохнула и посмотрела на меня как-то… по-матерински, что ли:

– Тяжело тебе со мной, да, Муля? Ничего-то у нас не получается. И с режиссёрами я постоянно ругаюсь, и из театров меня выгоняют, и роли отбирают.

– Ничего, Фаина Георгиевна, – вздохнул я, – раз я пообещал – значит сделаю. Не получилось сейчас – получится потом. Я вообще считаю, что неудачи – это хорошо. Больше материала для мемуаров будет.

Раневская усмехнулась. И добавила:

– Трудно мне с Завадским. Очень трудно, Муля. Сам видишь же.

Я кивнул, а она продолжила:

– Если я молчу – он начинает думать, что он прав, а если пытаюсь доказать свою точку зрения – так считает вдвойне.

Она посмотрела печальным взглядом и сказала:

– Но остальные режиссёры ещё хуже.

– Ничего, Фаина Георгиевна, и это мы преодолеем. Все вот эти неприятности – это хорошо. Даже очень хорошо. Когда преодолеваешь их – это и есть жизнь, движение. Только тогда можно насладиться победой, если прошёл трудный путь. А если всё на блюдечке с золотой ложечкой, то обычно такое не ценится…

– Жаль, что так с фильмом этим получилось, – вздохнула Раневская, – я так уже на него понадеялась. Думала с сестрой действительно, хоть на старости лет увижусь. И что квартиру ты получишь рядом со мной. Соседями станем.

– Всё так и будет, – с уверенностью сказал я.

– Нет, Муля, – почала головой Раневская, – Завадский – это такой жук, он своего не упустит никогда.

– Завадский не вытянет этот проект, Фаина Георгиевна, – пожал плечами я, – вот увидите. Тем более, что фильм на карандаше у самого…

Я ткнул пальцем в потолок.

Раневская кивнула, мол, понятно, знаю.

– Он ещё попыжится немного и Большаков сам мне всё отдаст. Думаю, и недели не пройдёт. Сроки-то никто не отменял.

– Большаков – сложный человек, – возразила Фаина Георгиевна. – тут тоже непонятно, его не просчитаешь.

– А я не говорю, что легко будет, – ответил я, – но торговаться придётся. И будет или по-моему, или проект попросту лопнет. Они на второй вариант не пойдут, побоятся. Поэтому и квартиру дадут, и на все мои условия пойдут. Вот увидите.

На лице Фаины Георгиевны было сомнение.

И тогда я сказал:

– А давайте пари?

– Опять? – нервно хихикнула она.

– А почему нет? – пожал плечами я, – если через неделю… нет, подстрахуюсь, если через полторы, недели проект не отдадут обратно мне, причём целиком, на моих условиях и без Завадского и прочих деятелей, то вы выполняете одно моё желание. Причем без оглядки. По рукам?

– Я надеюсь, там под поезд прыгать не надо? Я же не Анна Каренина, – проворчала Фаина Георгиевна, но потом улыбнулась, – ладно, по рукам.

Она ушла, а я отрубился ещё до того, как моя голова коснулась подушки.

А вечером припёрся Жасминов. Трезвый и грустный.

Я как раз сидел за столом и ужинал. Дуся убежала к Белле узнать последние новости, и я был в комнате один. Сидел и размышлял, что его делать дальше. Фаине Георгиевне-то я сказал, что всё будет хорошо. И даже поспорил. Но в душе я не был столь уверен. Поэтому сейчас следовало составить план. Первым пунктом нужно было поставить вопрос с работой. Я прогулял уже несколько дней. И если за две прошлые недели у меня были больничные листы, то следующие два дня я прогулял нагло, без всякой на то причины. И продолжаться это долго не могло. Особенно с приходом новой начальницы.

Вторым пунктом был вопрос с жильём и деньгами. Последние дни всё это меня настолько достало, что сил моих больше нету. Двое суток пить с соседями и вообще не спать. От такого режима дня и лошадь копыта двинет. А в это время с медициной ещё не особо хорошо. Так что скоро я стану внешне похож на Жасминова. Муля и так далеко не красавчик, и хоть я его немного уже привёл в ному, но всё равно есть ещё над чем работать, а после такого отношения к своему организму – даже боюсь думать, каким я стану.

Третьим пунктом нужно было разобраться с женщинами. А ещё – с родственниками. С Адияковым сейчас отношения вроде как потеплели. Общие неприятности сплотили нас. Но я уверен, стоит ему помириться с Надеждой Петровной, и вопрос о смене фамилии и поездке в Якутию всплывёт опять. А ссориться на ровном месте ой как не хотелось.

– Муля! Что мне теперь делать? – с порога воскликнул Жасминов, оторвав меня от размышлений.

– Как что? Жениться, – сказал я.

Лицо Жасминова пошло пятнами:

– Не смешно. Мне помощь нужна, а ты смеешься. Был бы ты на моём месте, тебе бы не было смешно!

– Но я не на твоём месте, – ответил я и помешал ложечкой сахар в чашке с чаем. – Ужинать будешь?

– Буду! – кивнул Жаминов. – Представляешь. Муля, проснулся я в какой-то общаге, никого знакомого, вокруг какие-то девки. Где Валентина, ни они, ни я, не знаем… Ужас, в общем.

– И ты, первое, что сделал, – вернулся домой. А потом начал думать, что тебе дальше делать, – покачал головой я и наложил ему в тарелку перловку с грибами, которую Дуся сегодня приготовила на ужин.

– Ну… – неуверенно протянул Жасминов.

– То есть тебя не судьба Валентины интересует, а только ты сам! – я посмотрел на него недобрым взглядом, поставил тарелку на стол и принялся нарезать хлеб, – а что, если бедная опозоренная девушка, не в силах выдержать такое, наложила на себя руки?

Жасминов вздрогнул и вилка со звоном упала на пол.

– К-как? – выдавил он помертвевшими губами и полез под стол доставать.

– Я просто предположил, – ответил я и аккуратно сложил кусочки хлеба на тарелку и поставил всё это дело тоже на стол. – Теоретически могла. Юные девицы очень мнительные. Особенно после такой вот потери невинности по пьяни жениха.

– Да не было у нас ничего! – взорвался Жасминов и швырнул вилку на стол так. Что она аж звякнула.

– Ты точно уверен?

Жасминов задумался. Затем неуверенно посмотрел на меня и испуганно пожал плечами.

– Вот видишь, – сказал я умудрённым голосом, – и чем ты думал, Орфей? Тебе Лили мало? Ты уже одной девушке жизнь сломал. Причём не только ей, но заодно и Гришке, и Кольке. Всем сломал. Теперь вот взялся за следующую жертву…

– Я был пьян! – возмутился он, – она воспользовалась…

– Ага, – поморщился я, – невинная девица напоила взрослого мужика и сбежала с ним, чтобы совратить. Ты сам в это веришь, Орфей?

Жасминов молчал, только сердито сопел. Крыть было нечем.

– Но даже не это самое страшное, – продолжал нагнетать я.

– А что? – прошелестел Жасминов.

– А то, что у Валентины вся родня – очень высокопоставленные люди. И ты сам можешь примерно представить, что они с тобой теперь сделают.

Губы Жасминова затряслись. Он даже про источающую умопомрачительный аромат перловку забыл.

– Что мне теперь делать, Муля? – взмолился он.

– То, что ты умеешь лучше всего, – безжалостно ответил я, – бежать.

– Куда бежать? – схватился за голову Жаминов, – господи! Я так бездарно спустил всю свою жизнь в унитаз! Что делать⁈

Он некоторое время только раскачивался и мычал под нос нечто нечленораздельное.

Дав ему немного времени пострадать и видя, что он уже хорошо так проникся, я сказал:

– Здесь есть только один выход.

– Какой? – на лице Жасминова затеплилась надежда.

– Уехать, на время.

– Куда уехать, Муля! – скривился Жасминов.

– Родственники у тебя где-то в провинции есть? – спросил я.

– Нет, я сирота, – покачал головой Жасминов.

– Плохо, – нахмурился я и спросил, – а друзья?

– Да какие у меня могут быть друзья? – удивился тот, – у таких, как я, друзей не бывает…

Он немного помолчал и добавил:

– Ну, кроме тебя…

А потом ещё добавил:

– И Беллы.

– Вот-вот, – сказал я, – и Беллы, и Музы, и Дуси… у тебя по сути в жизни, кроме соседей по коммуналке, больше никого-то и нет.

Жасминов кивнул и вздохнул.

– Поэтому тебе нужно уехать к Герасиму или к Ложкиной. В деревню. Пересидишь там какое-то время. А, когда всё уляжется – вернёшься.

– Да что я там буду делать⁈ – возмутился Жасминов. – Я же умру там со скуки!

– В деревне не соскучишься, – ухмыльнулся я, – там работы много. На всех хватит.

– Но я сойду там с ума, Муля! – нахмурился Жасминов. – Это не для меня!

– Зря ты так думаешь, – сказал я, – деревня, на свежем воздухе, овощи и фрукты, физическая работа. Ты хоть немного омолодишься и придёшь в себя. Ты свою рожу давно видел?

– А что с ней не так?

– А ты в зеркало глянь, – посоветовал я.

Жасминов вздохнул. Он знал, что после возвращения из Одессы выглядел он не очень. Все эти треволнения и стрессы сказались на нём не лучшим образом: лицо стало какое-то помятое, одутловатое, шевелюра поредела. Волосы утратили упругость и блеск.

– В деревне ты вернешь себе прежний вид, немного посвежеешь. Заодно всё тут уляжется и ты вернёшься.

– Ты прав, – тяжко вздохнул Жасминов, хотя перспектива его явно не радовала.

– Лучше тебе уехать к Ложкиной, – задумчиво сказал я, – там Пётр Кузьмич сейчас председатель сельсовета. А в клубе место вакантное. Он не потянет и то, и это. А для тебя как раз прекрасная возможность. И денег немного на первое время подзаработаешь, там же официальная зарплата. И жить стопроцентно есть где. Или даже у них в доме комнату снимешь. Но, скорей всего, Печкин тебе отдельный дом даст.

Глаза Жасминова затуманились. Он уже так устал жить в тесном чуланчике, что упоминание об отдельной комнате, и тем более доме, сделали своё дело и окончательно решило ситуацию.

– Ты прав, Муля! – выдохнул он, – решено! Еду!

– Вот и хорошо, – кивнул я, стараясь не показывать довольного вида.

– Муля, а ты немножко денег на дорогу мне подкинешь? – заискивающе спросил Жасминов. Он значительно приободрился и пододвинул тарелку с перловкой к себе, – я с первой же зарплаты тебе почтовым переводом всё верну.

– Подкину, – кивнул я.

– Ты не помнишь, Ложкина что говорила, когда там ближайший поезд на Кострому будет?

– Ты прямо сейчас хочешь ехать? – спросил я.

– А что тянуть? – ободрённый Жасминов оживал прямо на глазах и уже более активно заработал вилкой.

– Я думаю, лучше будет, если ты дня через два уедешь, – сказал я.

– А родственники… – перепугался Жасминов.

– Ты можешь пока у Веры попроситься поночевать, – отмахнулся я, – а мне надо ещё одно дельце провернуть, чтобы ты успел…

– Что успел?

– Ярослава с собой забрать, – закончил я.

– Но он…

– Он – хороший мальчик, – перебил его я, – я сейчас кое-какие дела порешаю и займусь ним. Проведу профилактическую беседу. А потом ты отвезёшь его домой, к приёмным родителям. Нельзя разлучать семьи. К тому же в деревне ему будет лучше, чем в коммуналке.

Я не сказал, что для меня будет лучше. Становиться нянькой для великовозрастного оболтуса я не намерен. Кроме того, мне банально некогда. Но и не помочь Ложкиной я не мог. Поэтому сделаю Ярославу внушение и отпущу домой. И всем будет хорошо.

– Ну, если ты уверен, что он не учудит ничего, тогда я согласен, – тяжко вздохнул Жасминов.

– А сейчас доедай давай, – сказал я, – и сходим в одно место.

– Куда? – забеспокоился Жасминов.

– Орфей, ты же литературой интересуешься? – спросил я, – великой литературой. Можно сказать, даже эпической.

– Конечно, – удивился Жасминов, – особенно люблю нашу, русскую классику. А ещё немецкую поэзию.

– Вот и замечательно, – обрадовался я, – значит, познакомишься сейчас ещё с одним произведением. Точнее, с творцом этого произведения.

– С кем это? – заинтересовался Жасминов.

– Тебе имя Эмиля Глыбы о чём-то говорит? – спросил я.

Жасминов отрицательно замотал головой.

– Жаль. Очень жаль, – печально вздохнул я, – очень талантливый драматург.

– А что он написал? – поинтересовался Жасминов.

– Великую пьесу. Что-то, связанное с мелиорацией зернобобовых, если не ошибаюсь.

– Бред какой-то, – нахмурился Жасминов, – ты сейчас шутишь, да?

– Отнюдь, – не согласился я, – доедай и сходим к нему. Есть у меня несколько комментариев к его творчеству…

– Будешь бить? – наконец, сообразил Жасминов.

– Мы же не хулиганы какие-то, – возмутился я и добавил, – буду хейтить…

Глава 4

Великие писатели и не менее великие поэты на протяжении веков претерпевали столь же великие лишения и нужду: Достоевский часто прозябал в лютой нищете и даже был на каторге, Жан-Жак Руссо подвергался жёсткому абьюзу от мастера-гравёра, Кафка страдал от голода, туберкулёза и душевных расстройств, а польский писатель и поэт Циприян Норвид ослеп в приюте для нищих и был похоронен в безымянной могиле. Эдгар По, Оскар Уайльд, Говард Лавкрафт… список можно продолжать и продолжать. Не отставал от собратьев по перу и Эмиль Глыба. Будущий великий драматург не изменял литературной традиции и стоически проживал в общежитии Школы фабрично-заводского обучения.

Контингент вокруг был сплошь суровым и малокультурным. Ну, а что можно говорить, если соседи обучались на каких-то там токарей, формовщиков-литейщиков, слесарей, кузнецов ручной ковки, столяров и монтёров? Ни о какой великой литературе эти люди даже и не думали. Их не интересовали Гёте и Гейне, они не знали, чем отличаются Моне и Мане, и даже (о, ужас!) никогда не читали «Тошноту» Ж.-П. Сартра.

Эмиль Глыба очень страдал, но терпел.

В данный момент он сидел за столом в своей комнате и тщательно выписывал из старого настенного календаря способ приготовления органической подкормки для тыквы в период цветения из древесной золы, настоя одуванчиков и навоза. Эмиль Глыба трудолюбиво собирал материал для будущей великой поэмы о советском свиноводстве. И для этого он прорабатывал все нюансы, от кормов до утилизации навоза. Потому что в Великой Литературе главное – достоверность.

На стене висела репродукция из журнала «Огонёк». Когда Эмилю Глыбе становилось совсем уж тошно, он смотрел на нищего слепого Гомера и понимал, что ему ещё сравнительно хорошо: не надо ходить по улицам и просить милостыню – советская власть дала Эмилю и комнату в общежитии, и стипендию.

Да, да, и стипендию. Потому что Эмиль Глыба тоже учился в Школе фабрично-заводского обучения. Кажется, на фрезеровщика. Советская власть давала возможности всем, независимо от возраста, способностей и всего остального.

А, впрочем, к настоящей Литературе это не относится.

Эмиль Глыба считался позором своей семьи. Не потому, что, поправ все семейные традиции он не хотел работать на камвольной фабрике, и даже не потому, что хотел хорошо жить, то есть носить импортные штаны и пить дорогой коньяк, нет, не потому! А потому, что Эмиль Глыба хотел прославиться. Он прямо чувствовал в себе талант. И поэтому уехал из родительского дома в забитом райцентре и подался в столицу покорять большой мир.

Здесь, в одной из комнат общаги Школы фабрично-заводского обучения мы с Жасминовым и его застали.

– Иммануил Модестович? – Глыба так удивился, что даже бросил писать в пухлой тетради.

– Мы, собственно, ненадолго, – культурно начал Жасминов, но я перебил:

– Ты зачем все деньги у Раневской забрал, урод?

Глыба икнул и не ответил. Его перепуганный взгляд скользнул к окну, от окна переместился на дверь за спиной Жасминова, и затем на его лице появилась выражение тупой обречённости.

– Не слышу ответ! – рявкнул я, – где деньги, Глыба⁈

– Не смейте мне хамить! – возмущённо взвизгнул великий драматург и снова неизысканно икнул.

– Да я тебя сейчас и бить буду! Где деньги, которые ты выманил у старухи⁈

И тут Эмиль Глыба, будущий великий драматург и певец советской мелиорации, свиноводства и зернобобовых, вдруг подскочил и рыбкой сиганул прямо в полураскрытое окно.

– Убьётся же! – ахнул Жасминов и подскочил к окну.

– Второй этаж, – беспечно махнул рукой я, – что с ним будет. Такие, хоть и рождены не для того, чтоб летать, но, увы, чрезвычайно живучи.

– Ты прав, Муля, – рассмеялся Жасминов, выглядывая в окно, – вон побежал как. Только пятки сверкают.

Мы перерыли все скудные пожитки певуна великой литературушки, но ничего так и не нашли.

– Пусто, – развёл руками Жасминов. – Жаль Фаину Георгиевну.

– Удивительно, – сказал я, – судя по обстановке, он руководствуется принципом «художник должен быть голодным». Вот только куда он такую огромную сумму за две недели мог подевать? В нашей стране и покупать-то особо нечего.

– Может, прокутил? – предположил Жасминов, с небольшой ноткой зависти в голосе.

– Скорее всего или долг отдал, или в карты проиграл, – хмыкнул я.

– Так что денежки тю-тю, – поддакнул Жасминов.

– Почему тю-тю?

– Глыба сбежал, а в комнате денег нету.

– Ничего. Он скоро мне их сам принесёт, – заржал я. – Ещё и с процентами.

– Как?

– А вот так, – я аккуратно собрал в стопочку разбросанные листы с черновиком великой пьесы по свиноводству. Немного порылся в пухлых папках и выудил оттуда ещё пьесу о мелиорации зернобобовых. И заодно прихватил рассказы – что-то о трудовых буднях героических прессовщиков керамзитобетонных смесей. И ещё какую-то дичь. Взял и отпечатанные листы, и черновики. Чтоб уж наверняка.

– Зачем тебе это? – удивился Жасминов.

– За эту макулатуру Эмиль Глыба вернёт всё, до копейки. Ещё и сверху приплатит.

Я оставил на опустевшем столе записку: «Слушай сюда, мерзавец! Ты знаешь, где меня найти. Меняю всю твою макулатуру на те деньги, которые ты обманным путём выманил у Ф. Г. Так что приходи меняться. Но не тяни. Даю ровно сутки. Иначе каждый день я буду сжигать одну главу пьесы или рассказ. Как Гоголь вторую часть „Мёртвых душ“. Или вообще – начну публиковать их в литературном журнале под своим именем!».

– Думаю, это его здорово мотивирует, – рассмеялся я и предложил, – пошли отсюда. Пока этот великий деятель милицию не привёл.

– Пошли, – вздохнул Жасминов и добавил, – только к нам я не пойду. Вдруг действительно родственники Валентины припрутся. Махну сразу к Вере. Если что, ищи меня там.

– А если она в ресторане?

– Рано ещё для ресторана. А если и там, то схожу к ней за ключом, – ответил Жасминов, – ты, главное, за наш уговор не забудь. Воспитывай быстрее пацана, купи нам билеты, и мы поедем.

Я клятвенно обещал, что тянуть не буду.

Распрощавшись с Жасминовым, я вышел из общаги, и понял, что у меня есть ещё одно неоконченное дело. Завтра я обязательно зайду к Мише Пуговкину – где бы он ни прятался, где бы ни пропадал, я его всё-таки найду и нормально поговорю. Мне самому надоело, что этот проект так застопорился. И хотя я уверен, что рано или поздно я заберу его обратно – вопрос только в том, когда. Возможно, завтра. Возможно, через месяц. Возможно, когда кто-нибудь «наверху» споткнётся в сценарии и поймёт, что всё катится не туда. Но на данный момент я ничего точно сказать не могу.

Поэтому, чтобы Миша прекратил заниматься ерундой и бухать, я решил отправить его вместе с Жасминовым и Ярославом к Печкину. Уж там, в деревне, он, человек с крестьянской жилкой, так сказать «от сохи», может немножко воспрянет. Вздохнёт полной грудью, посмотрит на звёзды, послушает, как мычит корова, и вспомнит, что жизнь – она не только в бутылке. Может быть, тогда он осознает, что такое ответственность. Что такое работа. И я очень надеюсь, что там он перестанет пить. А если нет… Ну, тогда буду применять кардинальные меры…

Я шел по улице домой и предавался размышлениям о том, что я сейчас буду делать. Думал, как бы мне половчее построить разговор с Ярославом…

– Муля… – Вдруг услышал знакомый голос.

Обернувшись, я увидел Изольду Мстиславовну. Она смотрела на меня отнюдь не приветливо, как обычно, кутаясь в бесконечные шарфы и палантины.

– Здравствуйте, Изольда Мстиславовна, – с улыбкой сказал я, – время вроде ещё не столь позднее, а вы уже идёте домой.

Странно, но Изольда Мстиславовна лишь печально усмехнулась:

– Да вот, Муля, Ивана Григорьевича вызвали «наверх» по делам, его точно до завтра на работе не будет. И я сейчас абсолютно свободна… Полностью свободный вечер. Вот решила пораньше домой вернуться. Займусь хоть своими цветами. Заодно пересажу те вазоны, что ты мне так любезно подарил.

Она многозначительно и даже чуть насмешливо посмотрела на меня, но я даже не смутился.

– Ах, Муля, ты даже не представляешь, как у меня цветёт меланжевая орхидея, – и старушка защебетала о растениях, вываливая на меня потоки совершенно ненужной и скучной информации.

А я стоял и терпеливо переносил всё это. Почему-то подумал, что пьесу Эмилия Глыбы она бы восприняла вполне благосклонно.

Я вежливо слушал весь этот поток сознания, не перебивая, потому что прекрасно знал: ей хочется хоть кому-то выговориться, ведь никто из окружающих ее увлечений не разделял.

Когда новости о секретах правильной внекорневой подкормки чуть иссякли и пошли на спад, я решил подкинуть дровишек и процитировал фразу из материалов к повести вышеупомянутого Эмилия Глыбы, которую давеча видел у него на столе и даже прихватил кое-какие фрагменты с собой:

– Говорят, очень хорошо в период цветения использовать органическую подкормку из древесной золы, настоя одуванчиков и навоза, – невинно заметил я и Изольда Мстиславовна впала в ступор.

– А ещё хорошо опрыскивать листья раствором дрожжей, – многозначительно сообщил я.

Изольда Мстиславовна задумалась, кивнула, затем посмотрела на меня более благосклонно.

Я порадовался, потому что на этом весь мой запас новых знаний и выращивании урожая вазонов в домашних условиях иссяк. И как поддерживать беседу дальше, я не представлял совершенно. Но Изольда Мстиславовна пришла мне на помощь: она немножко нахмурилась и вдруг сказала:

– Муля, что ты себе позволяешь⁈ О чём ты вообще думаешь⁈

Переход от удобрений к этим вопросам был настолько резким, что я завис.

– А что такое? – осторожно спросил я.

– Ты уже несколько дней или совершенно не ходишь на работу. Или приходишь, чуть покрутишься и убегаешь. Ты разве не знаешь, что терпение руководства не безгранично⁈ Уже все об этом говорят, и все тебя заметили! Из отдела кадров уже дважды прибегали и спрашивали! Муля, сколько я могу тебя прикрывать? Ты знаешь, что Сидор Петрович уже несколько раз давал объяснения Александру Григорьевичу, где ты? Говорил, что он тебя отправляет по каким-то делам. Но так продолжаться не может, Муля!

Я поморщился – этого я не знал. Но, посмотрев на Изольду Мстиславовну, а ведь нужно было что-то отвечать, и отвечать внятное, я сказал:

– Изольда Мстиславовна, буду с вами честным и откровенным. Данная ситуация, которая сейчас происходит на работе, в том числе оценка моих способностей и моей работы – это всё меня категорически не устраивает. Я планирую увольняться. Поэтому ходить на работу и заниматься нелюбимыми делами, выслушивать постоянные оскорбления и смотреть, как у меня отбирают результаты моей работы, я не собираюсь. Я себя всё-таки уважаю…

Изольда Мстиславовна опешила. Буквально на миг. На ее лице вспыхнули красные пятна, она посмотрела на меня со странным выражением, затем покачала голову и тихо сказала:

– Эх, Муля, Муля… А ведь я думал, что ты амбициозный мальчик, который знает, чего хочет…

– Изольда Мстиславовна, – ответил я, – я знаю, что хочу. Но при этом не могу допустить, чтобы мной помыкали. Я всегда, когда начинаю что-то делать, чётко вижу конечную цель, точнее конечный результат, который я должен получить. Сейчас же моими результатами работы воспользовались совершенно другие люди. Вы сами знаете и помните, сколько труда было вложено в этот советско-югославский проект. Сколько мне пришлось задействовать ресурсов, привлечь своих друзей, просить нужных людей о помощи, – и всё для того, чтобы в результате добиться хорошего, удобоваримого проекта, который не стыдно показать и Иосифу Виссарионовичу. А в результате – что вышло? Повысили Козляткина, квартиру получил тоже Козляткин, начальником отдела взяли какую-то бабищу. А я что? Что в результате получил я? А ничего! А ведь мне ещё с этими всеми людьми рассчитываться придётся. То есть использовать уже личный ресурс. То есть я вышел даже не в ноль, а в глубокий минус!

– Погоди, Муля, – тихо сказала Изольда Мстиславовна, – ты просто ещё не всё знаешь. Пройдёт время – и ты увидишь, что всё обстоит совершенно не так.

– Ну, Изольда Мстиславовна, вполне возможно, – кивнул я, – но это будет потом. Сейчас же я вижу, что всё именно так. А так меня не устраивает.

– Вот и увидишь, – строго повторила старушка. – В любом случае, как бы то ни было, Муля, но ты сейчас числишься у нас на работе, работаешь обычным методистом, поэтому изволь завтра прийти вовремя.

– Новая начальница хочет, чтобы я приходил на пятнадцать минут раньше, – проворчал я, но был перебит вредной старушкой.

– Вот и приходи раньше. Ничего с тобой не случится. Всё! Я всё сказала! И попробуй только не прийти!

Она поджала губы, развернулась и, не прощаясь, пошла, сердито цокая каблучками по асфальту, а я так и остался стоять, глядя ей вслед, и размышлял, что мне теперь делать.

Хотя одна идея таки пришла в мою измученную голову. Я же всё-таки комсорг! А что если напустить на неё моих комсомолок? К примеру, назначить комсомольское собрание на двадцать минут раньше, до работы. Или даже на полчаса. Придут всё. Да что придут – прибегут вприпрыжку. Я начну интересную лекцию и оборву на самом интересном. Мотивирую тем, что совершенно забыл, что новая начальница велела прийти раньше.

А уж девочки ей устроят.

Успокоенный таким хорошим выходом, я пошел дальше по улице. Хотя настроения совершенно не было. Я задумался – идти в коммуналку не хотелось: там были любознательные, хитрые соседи, жадные до сплетен и новостей. Они регулярно лезли в мою жизнь, постоянно нарушая мое личное пространство. С одной стороны – дружелюбие, коллективизм, добрососедство – всё это было хорошо. А вот с другой стороны – это было трудно, особенно для человека XXI века, который привык, что у него есть своё личное пространство, которое просто так не нарушалось – в моём времени это считалось моветоном.

С другой стороны – а куда же мне пойти? К родителям? К ним я тоже не хотел – ни к тем, ни к другим. Потому что, по сути, при всем моем отношении они мне были чужими людьми. И как я ни старался найти с ними общий язык, навести мосты дальше, –дело у нас совершенно не двигалось. Потому что они родителями мне не были.

И вот куда мне сейчас идти?

Друзей я как-то за это время не завёл, любимая женщина тоже не появилась. Почему у меня так происходит? Может, потому, что я абсолютно чужой человек в этом мире, в этом обществе? И, если ещё с соседями я смог навести нормальные отношения, то с друзьями и тем более с любимой женщиной, такое не проходило. А всё потому что с соседями можно было всё-таки соблюдать хоть какую-то дистанцию. А с друзьями ты рано или поздно всё равно душу и сердце открываешь. Тем более с любимой. Поэтому у меня так никого и не было.