Текст книги "Муля, не нервируй… Книга 5 (СИ)"

Автор книги: А. Фонд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 22

– Замечательно, – ответил я, поздоровавшись, и предложил, – а давайте выйдем.

Лица Ларисы и Марии Степановны моментально вытянулись от возмущения. Да и сама Алла Моисеевна Мальц была изрядно удивлена таким моим странным приёмом. Думаю, везде, где она раньше училась или работала, все прекрасно знали, кто она такая и отношение к ней было несколько иное. Но у меня для реверансов не было ни настроения, ни возможностей. Иначе сегодня же весь Комитет будет гудет, что, дескать, Бубнов набирает блатных. И не важно, что там блатных десять человек и без меня набрали. Не докажу.

Поэтому я буквально вытащил девушку на коридор и пояснил:

– Там мои коллеги слишком любопытные. Не столько услышат, сколько потом разнесут на весь Комитет. Понимаете?

Алла Моисеевна Мальц всё понимала. Понятливая была девушка.

– Какие роли вы уже играли, Алла Моисеевна? – деловито спросил я, чтобы начать разговор.

– Можно просто Алла, – пробасила девушка и смущённо порозовела.

– А меня тогда можно просто Муля, – вежливо в ответ представился я.

Алла заулыбалась.

– Так всё-таки? – вернул я её на грешную землю.

– Вообще или как? – конструктивно спросила она.

– Вы уже играли в театре? – задал уточняющий вопрос я, – или только в институте на практических занятиях и в школьной самодеятельности?

– Играла! И много играла! – ошарашила меня Алла, – я в театре у режиссёра Завадского играла…

Я в этом месте еле сдержал понимающую усмешку.

– А кого?

– Сначала крестьянку, – старательно начала перечислять Алла, – но там слов не было. А потом я играла зайчика в детском театре. И невесту принца тоже играла…

– Это эпизодические роли?

Алла кивнула и вздохнула.

– Вы только у Завадского были?

– Не только, – покачала головой она, – ещё у Глориозова…

(Интересно, и почему я вообще не удивился?).

– И у Капралова-Башинского… – продолжала перечислять Алла.

– И везде эпизодические роли?

– Да, – вздохнула она.

– А в кино? В кино вы хоть когда-нибудь снимались?

– Да, – просияла Алла, – в фильме «Щедрое лето» я доярку-комсомолку играла. Меня даже хвалили. А в фильме «Кавалер золотой звезды» в массовке была и ещё потом прохожую там тоже играла…

– Мда, негусто, – вздохнул я.

– Так вы не возьмёте меня? – испуганно захлопала глазами она.

– Ну почему сразу не возьмёте? – укоризненно покачал головой я, – главная цель Комитета по искусствам СССР – помогать талантливым актёрам раскрыть свой потенциал. Конечно же мы включим вас с съемочную группу фильма «Зауряд-врач». И дадим вам роль…

– Какую роль? – моментально просияла и вскинулась Алла, еле сдерживая счастливый восторг.

– Мне нужно посмотреть сценарий, – ушёл от прямого ответа я, – я же не помню наизусть текст. Но точно знаю, что под ваш типаж там была прекрасная роль.

Девушка прямо сияла и лучилась.

– Но есть одно «но», Алла, – сделал озабоченный вид я.

– Какое? – забеспокоилась она.

– Часть съемок будет проходить в Югославии, – деланно вздохнул я, – если вы конечно, не возражаете против длительной командировки. Да ещё и в другую страну.

Алла Моисеевна Мальц не возражала.

В приёмной сидела, как обычно Изольда Мстиславовна и лично печатала на машинке какой-то текст. Треск стоял на весь кабинет.

– Здравствуйте. Изольда Мстиславовна! – перекрикивая шум, воскликнул я. – Иван Григорьевич у себя?

Не отрываясь от своего занятия, Изольда Мстиславовна кивнула головой, что означало «можно проходить».

И я прошёл, раз можно.

Я вошёл в кабинет к Большакову. Тот как раз свирепо пытался разорвать какую-то папку. По сути я застал его на месте преступления. Мрачно взглянув на меня, Большаков чертыхнулся, дорвал злополучную папку и швырнул обрывки в мусорную корзину.

– Чего тебе? – буркнул он не очень любезным голосом, некуртуазно он буркнул, можно сказать.

Но меня смутить этим было сложно. Поэтому я ответил абсолютно безмятежным голосом:

– Иван Григорьевич, я по поводу поездки в Югославию. Буквально займу у вас две минуты.

– Говори, – показательно тяжко вздохнул Большаков и предупреждающе добавил, – никого из этих десяти человек я убирать из группы не буду. Даже и не проси, Бубнов.

Слова, готовые вырваться из меня, так и застряли в моей глотке. Вот чёрт! А ведь я отрепетировал такую грандиозную речь. Так убедительно подобрал аргументы. И даже выстроил их так, чтобы раскачать начальника эмоционально. И вот всё насмарку.

Но русские не сдаются. Поэтому я всё-таки сказал:

– Иван Григорьевич, тут дело такое. Важное, – я сделал МХАТовскую паузу, чтобы нагнать драматизма и повысить степень любопытства, всё по заветам Станиславского.

Но Большаков к заветам великого реформатора театрального мастерства остался равнодушным. Лишь проворчал:

– Да не тяни ты!

– Просят включить в группу племянницу Первухина, – сообщил я.

Лицо у Большакова вытянулось.

– А почему я об этом узнаю от тебя? – сердито удивился он, – Миша разве мне не мог позвонить? Да и виделись с ним вчера ещё. Он ничего не говорил. Ты точно ничего не путаешь, Бубнов? С такими вещами, вообще-то, не шутят.

– Нет, не путаю, – покачал головой я, – Алла Моисеевна Мальц – двоюродная племянница его жены. Девушка делает, так сказать, первые шаги на театральной сцене.

– Вот как… – задумался Большаков, переваривая информацию, и тут же спохватился, и сказал, – включай эту Аллу Моисеевну. Только надо подумать, роль ей какую-то там дать? Или лучше взять помощником гримёра? Или помощником костюмера? Она хоть что-нибудь делать умеет? Что-то надо, Муля, такое выдумать, чтобы и не сильно в глаза бросалось, и уважаемых людей не подвести…

– Роль я ей выдумаю, – успокоил начальника я, – не вопрос. Маленькую, но яркую. И в титрах она будет. А это для карьеры очень даже неплохо. Только вот…

– Что? – нахмурился Большаков, явно чуя подвох в моих словах.

– Мест у нас нету, – печально развёл руками я, – наших и так едет аж шестнадцать человек. Плюс, я уверен, ещё руководителя группы назначат. Итого семнадцать.

– И что ты предлагаешь? – прищурился Большаков недобрым прищуром.

– Как что? Заменить её вместо того же Тельняшева или Чваковой, – предложил я и посмотрел на начальника наивным чистым взглядом.

– Да ты что⁈ – вызверился Большаков, – как ты себе это представляешь, Бубнов⁈

– А что делать? – развёл руками я и для подтверждения того, как тяжко мне далось это решение, грустно вздохнул.

– Как что⁈ Как что⁈ – психанул Большаков, – меняй на кого-то другого!

– Но вы же сами сказали… – начал я, но был резко прерван:

– Да, сказал! Вас едет семнадцать! Десять трогать нельзя. И руководителя нельзя. И Иванова нельзя.

– Так остается…

– Именно так! – жёстко сказал Большаков, – вычёркивай хоть Раневскую, хоть Зелёную. Но племянница Первухина поедет.

– Да как же? – аж обалдел от такого поворота я, – как можно Фаину Георгиевну выбросить, если весь сценарий конкретно под неё писался?

– Зелёную, значит…

– У неё вторая роль. Роль компаньонки, – объяснил я, – вы же сами сценарий видели. И Иосиф Виссарионович видел. Там же тоже под неё роль писалась.

– Ну так этого… как его… Пуговкина этого выбрасывай, – предложил Большаков.

– Пуговкин зауряд-врача играть будет! – ответил я резко. – Его нельзя выбрасывать.

Большаков побагровел:

– В общем, это твои проблемы, Бубнов, – отрывисто сказал он, – выбрасывай кого хочешь, кроме тех, что я перечислил. Это твои проблемы, а не мои. Ты руководитель – вот и руководи. А теперь – шагом марш отсюда! Пока я окончательно не рассердился!

Подавив тяжкий вздох, я вышел из кабинета.

Изольда Мстиславовна подняла голову от документов и спросила:

– Что, сильно злой?

– Сильно, – вздохнул я.

– Ой, а мне тут нужно две бумажки ему подсунуть, – запечалилась она, – и как теперь к нему подойти, если он злой? Вот не надо было, Муля, тебя пускать. Он же с утра почти нормальный был.

Под её причитания, я тихонько вышел из приёмной.

И вот что мне теперь делать?

Но печалиться и рефлексировать времени не было совершенно. Поэтому я отдал сведённую информацию по театрам Марии Степановне для проверки, а сам сказал, что иду в театр Глориозова, уточнить два критерия.

Но я отправился вовсе не к Глориозову.

Я пошёл к Капралову-Башинскому.

Застал я его в театре. Тоткак раз бегал по коридору и злобно переругивался с завхозом из-за каких-то рамочек. Я не стал вникать в суть конфликта. Извинился и оттащил его в сторону.

– Иммануил Модестович, – вежливо улыбнулся тот, видно было, что он весь в споре про рамочки и мой приход нынче совершенно неуместен.

– Я на минутку, Орест Францевич, – сказал я и увидел, как режиссёр мощным усилием воли подавил вздох облегчения.

– С Аллой Моисеевной вы уже познакомились? – он с надеждой посмотрел на меня.

– Да, конечно! – обрадовал его я, – и познакомились, и поговорили, и даже некий кастинг прошли.

– Кастинг?

– Пробы на роль, – пояснил я и добавил, – осталось теперь в сценарий дополнительную сюжетную линию ввести и переписать несколько сцен.

Капралов-Башинский чуть смутился и сказал, тщательно подбирая слова:

– Я уверен, что для вас, Иммануил Модестович это не представит никаких трудностей.

– В принципе да, – грустно кивнул я, – если не брать того, что времени это займёт очень много. Прямо очень-очень много. То не представит.

– Зато вы на следующей неделе станете членом Партии, – обрадовал меня Капралов-Башинский и с намёком добавил. – Разве такая почётная для любого советского человека миссия не стоит времени, затраченного на изменение сценария?

– Безусловно, – ответил я нейтральным тоном, предпочитая сделать вид, что толстый намёк Капралова-Башинского я не понял, а потом сказал, – и я очень благодарен товарищу Первухину за возможность служить нашей Партии.

Видимо Капралов-Башинский сдержался, чтобы не сказать «аминь» от моих пафосных слов. Но я не дал ему вставить комментарий и снова продолжил:

– А вот лично вас, Орест Францевич, я тоже хотел просить о небольшой встречной услуге…

– Об услуге? Меня? – лицо Капралова-Башинского вытянулось и приобрело обиженное и огорчённое выражение, словно у пятиклассника, которого застали за подглядыванием в женской раздевалке, и теперь будут родителей вызывать в школу.

– Ну конечно! – радостно улыбнулся я. – Именно вас, Орест Францевич! Ведь мне для этого придётся кого-то из актёров исключать из группы. А это сами понимаете, скандал, склоки, ругань…

– Понимаю, – вздохнул Капралов-Башинский с таким видом, словно я сообщил, что должен вырезать у него одну почку для благотворительной надобности.

– Вот и хорошо, что мы понимаем друг друга, – мило улыбнулся я.

– Что от меня надо? – на лице режиссёра была написана обида на весь этот такой несправедливый мир и на меня, в частности.

– Есть такая актриса, зовут Ирина Всеволодовна Мурзаева, – сказал я доверительным тоном. – Знаете такую?

– З-знаю, – с подозрением посмотрел на меня Капралов-Башинский: этот разговор ему явно перестал нравиться.

– Вот и замечательно, – улыбнулся я самой славной из своих улыбок, – нужно ей дать роль в вашем театре.

– Роль? – ахнул Капралов-Башинский и схватился за сердце.

– Главную роль, – вежливо уточнил я и разве что только ножкой не шаркнул.

– Да как! Как можно! – побагровел Капралов-Башинский. – Чтобы она… эта… эта… да в моём спектакле⁈ Главная роль! Как можно⁈

– Почему нет? – снисходительно удивился я, – Ирина Всеволодовна – хорошая актриса. Только нею почему-то незаслуженно пренебрегают. А вот когда она сыграет в вашем спектакле, все сразу увидят её талант. Разве вы не хотите помочь хорошей и талантливой актрисе. Орест Францевич?

Судя по выражению лица Капралова-Башинского, помогать талантливой актрисе, ни Мурзаевой, ни любой другой, он совершенно не хотел.

– Жаль, – закручинился я, – у меня в группе на Югославию мест нет, но ради возможности помочь хорошей актрисе, Алле Моисеевне, я буду удалять кого-то и менять на неё. Вот почему же я могу это сделать, а вы – нет?

– Возможно потому, что вы хотите… вступить в Партию? – вкрадчиво подсказал мне Капралов-Башинский и многозначительно посмотрел на меня красноречивым взглядом.

– Возможно, – согласно кивнул я и продолжил, – но вот вы сами подумайте, Орест Францевич, как вам приятно будет отдыхать в загородном домике, ходить на рыбалку, или в баньку, и знать, что вы помогли такой хорошей актрисе, как Ирина Мурзаева, с ролью. Любой отдых будет намного приятнее…

От такого моего наезда лицо Капралова-Башинского стало похоже на варенную свеклу. Он даже задышал тяжело и быстро.

Повисла нехорошая пауза. Капралов-Башинский буравил меня недобрым взглядом и пытался продышаться. Наконец, он дрожащими пальцами вытащил из нагрудного кармана флакончик с таблетками нитроглицирина, сунул одну в рот и вздохнул.

– В-вы правы, Иммануил Модестович, – наконец, смог выдавить он, пряча пузырёк обратно в карман, – Ирина Всеволодовна получит роль в моём спектакле.

– Главную роль? – на всякий случай уточнил я.

– Главную роль, – сквозь сжатые зубы выдохнул Капралов-Башинский.

– Вот и чудесно! – обрадовался я, – как хорошо, когда два взрослых деловых человека с полуслова понимают друг друга.

Судя по лицу Капралова-Башинского, он мог бы прокомментировать мои слова, но, как взрослый и умный человек – не стал.

Вот и правильно. Зачем портить доверительные деловые отношения?

А я, улыбаясь, отправился к Адияковым. У меня был важный вопрос к Надежде Петровне.

А дома у Адияковых ругались.

Ещё с порога я услышал крики. Точнее кричала Надежда Петровна, что-то возмущённо втолковывая Павлу Григорьевичу. А тот бубнил ей в ответ измученным голосом.

Я уже хотел повернуть назад, хорошо зная, что попадаться под горячую руку Мулиной мамашки – себе дороже. Но так-то времени у меня было уже совсем мало и переносить выяснения такого важного вопроса уже почти некуда.

Да и самому интересно. Я же умру от любопытства, если прямо сейчас же не выясню все до конца.

Поэтому я, наплевав на чувства самосохранения, шагнул в квартиру.

– Привет, родители! – воскликнул я с улыбкой на лице, – что за шум, а драки нету?

Адияков и Надежда Петровна застыли на полуслове прямо посреди гостиной, где до этого переругивались. Первым отмер Павел Григорьевич:

– А!!! Муля! – радостно воскликнул он и полез обниматься, – привет, сынок! Как дела у тебя?

– Отлично! – я крепко пожал протянутую отцовскую руку.

– Ты такой бледный. Не спишь, небось, – аккуратно клюнула меня в щеку Надежда Петровна и отстранившись, задала главный и самый важный вопрос, – ты Танечке звонил, Муля? Она о тебе спрашивала. И мама её спрашивала!

Ответить я не успел. Потому что Надежда Петровна нашла свежего слушателя в моём лице и ей хотелось выговориться:

– Ты ж понимаешь. Муля, что Котиковы – это не Осиповы! Это же высочайший уровень! Они в Варшаве жили! – вещала она поучительным и возмущённым моей безалаберностью тоном, – это Валентине ты мог не звонить. Она сама за тобой бегала. Но вот Танечка! Она не такая! Это воспитанная девочка!

Я внутренне поморщился, пропуская мимо ушей оду Танечкиной родословной, воспитания, социального положения и кармы.

Наконец, Надежда Петровна выдохлась и более внимательно посмотрела на меня:

– Ты меня не слушаешь. Муля! – истерически воскликнула она, – для кого я тут распинаюсь?

– Я за хлебом сбегаю, – тут же пошёл на попятную хитрый Адияков, поняв, что запахло жаренным.

Он смотался, а я остался. Пришлось выслушивать вторую часть сомнений и тревог Надежды Петровны. Минут двадцать это продолжалось, пока я не уловил небольшую паузу.

– Мама! – воспользовавшись моментом, перебил её я, – у меня к тебе тоже вопрос – это правда, что у меня детей не может быть?

Глава 23

– Ч-что? Муля, что ты такое сказал? – вскинулась Надежда Петровна и посмотрела на меня таким взглядом, что захотелось или провалиться сквозь землю, или, в крайнем случае, сдать всю кровь, до последней капли, в какой-нибудь донорский центр.

– Что мне рассказали, то я тебе и сказал, – тем не менее ответил я. – Так это правда, мама? Почему ты мне никогда ничего не рассказывала? И чем таким я в детстве переболел? В чём дело?

– У меня ужасно болит голова, Иммануил, – заявила Надежда Петровна слабым голосом смертельно больного человека, схватилась за виски и сделала попытку пройти в спальню. Но я не дал:

– Мне жаль, мама, но мы с тобой должны об этом поговорить. И прямо сейчас, – жёстко сказал я и тихо добавил. – Так, значит, это всё-таки правда?

– Ты всё не так понял, Муля, – заюлила Надежда Петровна и отвела взгляд.

– Я всё прекрасно понял, – кажется, и у меня закололо сердце, поэтому я добавил тихим голосом. – Дай мне валидол и рассказывай.

И тут Надежда Петровна перепугалась не на шутку.

Я был немедленно уложен на диване, мне выдали нитроглицерин и ещё какие-то вонючие капли (пить я их не стал).

Надежда Петровна сидела в кресле напротив и тревожно смотрела на меня. Руки её подрагивали.

– Рассказывай! – велел я.

– Ну, ты понимаешь, Муля… – залепетала мамашка.

Так как она всё никак не могла добраться до этой темы, я решил ей помочь:

– Чем я в детстве переболел? Это свинка, да? (я знал, что если мальчик в детстве перенесёт свинку, то могут быть осложнения в виде невозможности иметь детей. И вполне допускал, что это может быть причиной).

– Что? – удивилась Надежда Петровна, – ты в своём уме, Муля!

– А что тогда? – у меня немного отлегло, но оставались ещё другие причины, так-то травма, или же нарушения в хромосомах (хотя не думаю, что в эти годы уже научились делать такую диагностику).

– Да понимаешь, – тяжело вздохнула Надежда Петровна и начала рассказывать, – мы осенью, весной и зимой жили в Москве, а на лето всегда переезжали на дачу. Отец, то есть твой дед, считал, что это необходимо для нашего здоровья и правильного воспитания. И когда ты родился, мы так и продолжали ездить на дачу. И вот однажды, все мои уехали на дачу с вещами на машине, а мы с тобой ехали на следующий день, электричкой. И вот стою я на платформе, ты на руках, вещи в коляске. И тут подходит ко мне цыганка, с маленьким мальчиком. Ему лет пять, наверное, было. И просит она у меня денег на еду. А у меня особо и не было с собой много денег. Но билет я уже купила, поэтому взяла и отдала ей всё, что в кошельке было. А мальчик так смотрит, так смотрит. И я взяла и отдала ему твою игрушку, медвежонок у тебя был… такой… красивый, весь белый и с синим бантиком. А он как увидел – сразу схватил, к себе прижал и как засмеется. А цыганка и говорит: «всё у тебя будет хорошо, красавица, и любовь вернётся, и дом полная чаша станет… Вот только у сына твоего детей никогда не будет». И ушла. Я как стояла, чуть в обморок не упала. Хорошо, что электричка подъехала…

Губы у Надежды Петровны задрожали, и одинокая слезинка скатилась по щеке.

Мне захотелось выругаться. Но я смог только выдавить:

– То есть такой диагноз ты поставила на основания слов какой-то цыганки?

Надежда Петровна кивнула.

– Ты совсем с ума сошла, да? – я изумлённо посмотрел на неё.

– Она ещё кое-что сказала, – вздохнула Надежда Петровна и добавила, – но я сказать тебе не могу. Это касается только меня. Очень личное. И всё уже исполнилось.

И тут я начал хохотать. Я ржал как конь. Аж захлёбывался от хохота.

– Муля! – испуганно позвала меня Надежда Петровна, – может, я скорую вызову?

– Не надо скорую, – всхлипнул я, утирая слёзы, – а что Пётр Яковлевич сказал на всё это? Или ты ему не рассказывала?

Надежда Петровна вздохнула:

– Конечно я всё рассказала. И отец очень верил во всё это, между прочим.

– В чертовщину? – усмехнулся я, – никогда не поверю, что он – академик, с материалистическим научным мышлением, будет верить привокзальным цыганкам.

– Зря ты так, Муля, – укоризненно покачала головой Надежда Петровна, – твой дед, между прочим, на спиритические сеансы ходил. Меня брать туда отказывался. Хоть я его и упрашивала сто раз.

– Мама, – вздохнул я с облегчением, – спиритические сеансы в те времена, это был аналог богемных тусовок. Клуб по интересам. Со всей этой мишурой в виде мистики. На самом деле они там просто бухали, играли в карты и волочились за бабами. А чтобы это не выглядело прямо так уж нелицеприятно, то добавляли весь этот «оккультный антураж». А на самом деле, ерунда всё это. И о моём якобы бесплодии – тоже ерунда.

– Не знаю, – тихо протянула Надежда Петровна, – она тогда много чего странного сказала, – что твоя душа изменится и помолодеет на больше, чем семь десятков лет. Я ещё удивилась, как такое может быть…

Я вздрогнул, а Мулина мамашка продолжала, не замечая, как я побледнел:

– И ещё сказала, что ты великим человеком станешь, Муля.

Я усмехнулся – вспомнил в своём детстве соседку, которая очень любила детей и постоянно «пророчила» всем соседским мамашкам, что ихние чадушка обязательно будут министрами и генералами.

– Ну ладно, – махнул рукой на все эти суеверия я, – а что ты с отчимом устроила, мама?

– Что я устроила? – опять вскинулась Надежда Петровна и сердито поджала губы.

– Зачем ты из квартиры их выгнала? – тихо просил я, – Маша ждёт ребёнка, а ты её на улицу выгоняешь. Разве это по-человечески?

– Подожди, Муля! – рыкнула Надежда Петровна, – ты тут вообще не прав!

– Не прав?

– Не прав!

– Хорошо, объясни, в чём именно я не прав? – прищурился я.

– А в том, что это наша квартира! Ты меня слышишь, Муля? Наша квартира! Шушиных!

– Но ведь он тоже член семьи. Он меня вырастил и воспитал. И тебе, между прочим, именно он протянул руку помощи, – сказал я и Надежда Петровна разразилась гневом:

– Я разве что-то по этому поводу говорю? Да! Я ему благодарна за то, что ты не вырос безотцовщиной. И что мне люди не тыкали в глаза этим.

– Ну тогда зачем ты весь этот цирк устроила?

– Потому что, когда он жил там один, в этой квартире, я ему ни слова не говорила! – взорвалась Надежда Петровна, – да! Я ушла к Паше! Я забрала только личные вещи, любимую чашку и томик Цветаевой. Всё остальное я оставила ему.

– А теперь ты решила всё забрать у него к себе?

– Решила! Потому что когда он жил сам – то он там мог жить хоть до смерти! Никто ему ничего бы и не сказал. Так нет же! Он туда баб начал водить…

– Каких баб, мама? Маша – его законная жена…

– Ну пусть одну бабу, это не имеет лично для меня никакого значения! – закричала Мулина мать, – и они начали там активно размножаться. Сейчас они родят одного ребёнка, завтра – второго, а там ещё с десяток…

– Мама, да какая тебе разница?

– А такая! Такая! – не своим голосом заверещала Надежда Петровна, – и все эти дети… посторонние для семьи Шушиных дети, будут прописаны в нашей квартире. И будут там жить. И у них тоже будут дети! И они тоже будут там жить! А ещё, может быть, что эта молодая вертихвостка, пнёт под зад твоего отчима, дурака этого, когда он постареет и попукивать в постели начнёт, вместо того, чтобы быть мужиком! И приведёт туда нового мужа! И я знаю, что так точно будет! А теперь скажи мне, Муля, раз ты такой весь умный – почему мой родной сын должен жить в коммуналке, а в нашем семейном гнезде находятся посторонние люди?

Я аж икнул и не нашёлся что ответить, а Надежда Петровна зло ухмыльнулась и прошипела:

– Почему на любимом кресле твоего деда сидит какая-то посторонняя баба? А ты знаешь, что ей не понравился ковёр с лебедями на стене в гостиной и она его отнесла старьёвщику? А этот ковёр, между прочим, твоя прабабушка своими руками больше года вышивала на свадьбу твоего деда!

Я молчал.

– А теперь ей это, видишь ли, не по-модному, и она начала уничтожать наши семейные ценности! А куда делись альбомы с репродукциями готических замков и лошадей? Их твоя тётя Лиза рисовала… А дрянь эта выбросила куда-то! Да! Там не шедевры, конечно, но это были рисунки моей родной сестры, твоей единственной тёти…

– Ну так ты сама виновата, мама, – попытался как-то обелить Машины действия я, – когда ты ушла и до момента, когда отчим с Машей поженились – прошло много времени. Ты вполне могла забрать оттуда все ковры и альбомы…

– Ковры! Альбомы! А буфет в гостиной? Его, между прочим, твой дед у краснодеревщика аж в Варшаве заказывал! А гостиный гарнитур на двенадцать персон! Это я тоже должна была забрать? А куда?

Я чуть не рассмеялся – может, там тоже бриллианты были вшиты в стулья?

Но так-то Мулина мать была права. Та же Маша не должна была ничего выбрасывать, не спросив разрешения, хотя бы у меня.

С одной стороны, я её понимаю – почувствовала себя хозяйкой, это нормально, захотела навести уют по своему разумению. Но зачем же всё выбрасывать? Мда, тут ещё долго со всем этим придётся разбираться.

Я подавил тяжкий вздох и сказал:

– Ладно, мама, что сделано, то сделано. Я их пустил жить в мою квартиру…

– Как? – всплеснула руками Надежда Петровна, – как ты мог, Муля⁈ Ты получил квартиру и отдал этим? С какой стати?

– С такой, что у них скоро появится ребёнок, – жестко сказал я, – а ты их выгнала, мама. И им жить негде.

– Пусть бы в общежитие шли, – процедила Надежда Петровна, – как все остальные советские люди!

– Мама, а ты пробовала хоть когда-то пожить в общежитии? Хоть один день? – спросил я, – да ещё с новорожденным ребёнком?

Надежда Петровна промолчала и отвернулась, надувшись.

– Тем более, что если им и дадут там жильё – то это будет одна комнатушка. А они же ещё и Ярослава собираются усыновлять. Как они все там поместятся?

– Вот! Они хотели и Ярослава этого в нашей квартире прописывать! – опять взвилась Надежда Петровна, – устроили там цыганский табор!

– Тише. Не кричи, – вздохнул я и добавил, – в общем, как есть – так есть. Они будут жить у меня в квартире. А что ты теперь собираешься делать с квартирой деда?

– Ты туда переедешь, Муля, – пожала плечами, словно само собой разумеющееся, Надежда Петровна.

Я опять вздохнул:

– Мама! Сейчас по всей стране идёт реорганизация жилищных условий. Людей уплотняют. Вот Жасминов – оперный певец, а его поселили в чулане через проходную комнату Пантелеймоновых!

– Бабник и алкаш твой Жасминов, – буркнула Надежда Петровна, – пусть радуется, что хоть что-то дали! Он и это просрал.

– Впрочем, это не важно, – отмахнулся я, видя, что она не прониклась этим аргументом, – и как ты думаешь, мама, позволят мне жить одному, холостому, в пятикомнатной квартире?

– Жениться тебе надо, Муля! – сделала свои собственные выводы Надежда Петровна, – вот Танечка…

– Да погоди ты! – рыкнул я, – ты разве не понимаешь, что мы так точно этой квартиры лишимся⁈

– Не лишимся, – фыркнула Надежда Петровна, – у твоего деда был знакомый…

– Вот именно – «был знакомый», – перебил я её, – а сейчас деда давно нет. И это не твой знакомый, а его. А тебе он ничего не должен. Так что жди, что квартиру эту скоро отберут.

Надежда Петровна охнула и молча уставилась на меня круглыми глазами.

– Используй оставшееся время для того, чтобы спасти те семейные ценности, которые Маша не успела выбросить, – безжалостно сказал я, – а то их выбросят чужие люди.

Я встал и собрался уходить.

– Не сердись, Муля, – умоляюще сказала Надежда Петровна, – всё, что я делаю, я делаю только ради тебя.

– Я знаю, мама, – подошёл и чмокнул ее в щеку, – ладно, я пошёл. Постарайся больше ни с кем не ссориться.

– Хорошо, – слабо улыбнулась Надежда Петровна и вдруг добавила, – и это… в общем, Муля… в детстве ты переболел свинкой…

Я вытащил на середину комнаты скатанный в рулон ковёр. Рядышком поставил телевизор. Так-то телевизор стоял в комнате Пантелеймоновых. И хоть они уехали, а потом и Жасминов, но периодически Муза, Белла и Дуся смотрели там всякие передачи и новости. Поэтому телевизор я не забирал к себе в комнату (сам не любил смотреть ту ерунду, что показывали. А превращать собственную комнату в вечерний кинозал, не хотелось). Но так как Мулин отчим с семьёй переедет в квартиру на Котельнической, то телевизор им явно понадобится. И ковёр тоже. Я планировал забрать ещё кое-какие вещи туда, но тут уже всё решала Дуся. А вот основную мебель – мою кровать, Дусин старенький диван и шкаф со столом, я решил оставить Мише Пуговкину с супругой.

Всё-таки доходы у него несопоставимы с финансами Модеста Фёдоровича.

Дуся была уже в той квартире, а мне сейчас надлежало перенести туда ковёр и телевизор. Про остальную кучу узлов и баулов я даже говорить не хочу.

Хоть телевизор был и не очень большим, но при этом довольно тяжёлым. И я не представлял, как смогу сейчас утащить и то, и другое одновременно. Искать грузчиков в это время было уже поздно. Да, впрочем, советские люди были неприхотливы – старались сами и ремонты делать, и вещи таскать. Иногда помогали друг другу по-соседски.

О! По-соседски!

Я вспомнил это и обрадовался. Хоть в коммуналке мужиков уже, кроме меня, и не осталось, но вот сосед Василий был. И хоть мы вообще не общались от слова «никак», тем-не менее я решительно направился к двери их комнаты и постучал.

Некоторое время ничего не происходило, потом там что-то звякнуло, лязгнуло, грохнуло. Наконец, дверь распахнулась, и на пороге появился заросший патлами и седой щетиной Василий.

При виде меня он нахмурился и почесал тщедушную грудь через несвежую майку:

– Чего надо? – нелюбезно спросил он.

– Слушай, сосед, – дипломатично сказал я, – будь другом, помоги перенести ковёр на соседнюю улицу? Он не тяжёлый, просто я сам всё за раз не утащу.

– Гусь свинье не товарищ. Два раза сходишь, – буркнул Василий и захлопнул передо мной дверь.

Сказать, что я удивился – это будет ещё мягко сказано.

У соседей вообще-то было не принято отказывать на такие вот просьбы. Это я уже точно понял, прожив здесь больше трёх месяцев. А он взял и отказал. Беспричинно. И ведь просьба-то ерундовая.

Ну ладно. На нет и суда нет, как говорится.

Поэтому я сделал проще: сбегал в общагу к Мише Пуговкину и позвал его помогать. Ну а что, пусть поработает. Чем быстрее мы всё перенесём, тем быстрее они переедут.

А раз появился помощник – то носили мы всевозможное барахло аж до самого вечера. Дуся только командовала, что куда и откуда нести.

Я как раз тащил две тяжеленые сумки с Дусиными кастрюлями и чугунками, как во дворе ко мне подошёл дворник Матвей и спросил:

– Помочь?

Я уже так умахался таскать, что такой помощи отказываться не стал, поэтому лишь согласно кивнул, утирая пот со лба. Мы занесли баулы и вышли обратно во двор. Закурили.

Пользуясь уже считай, близким знакомством (ведь всем известно, что общий труд сближает даже врагов) я сказал:

– Первый раз встречаю дворника, который читает Спинозу.

Матвей прикурил и, пуская дым, улыбнулся:

– Разве где-то есть такой закон, который запрещает простому советскому дворнику читать Спинозу?

Я засмеялся:

– Нет, конечно. Просто для меня это удивительно. Никогда раньше такого не видел.

– Всё когда-то бывает в первый раз. – философски ответил Матвей и, видя мой разочарованный взгляд, добавил, – вообще-то я художник.