Текст книги "Муля, не нервируй… Книга 5 (СИ)"

Автор книги: А. Фонд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

– Дусю? – сдавленно пискнул Миша, а я, глядя на его потрясённое лицо, не смог сдержаться и прямо зашёлся в хохоте – такой он был смешной в этот момент.

– Что вы тут веселитесь? – я даже и не заметил, как с тылу (то есть со спины) к нам подошла новая начальница, и уставилась на меня не самым дружелюбным образом, – так ржёшь, что весь этаж содрогается!

– Ладно, я пойду, – тут же воспользовался моментом, и слинял деморализованный моей идеей Миша Пуговкин.

А я остался наедине с начальством.

– Заняться нечем, товарищ Бубнов? – нехорошо прищурилась она, – работы нет? Так я сейчас найду!

– У меня есть работа, – осторожно сказал я.

– Ага, я прекрасно это вижу, – ехидно поджала губы она и велела, – а раз нечем заняться, то извольте подготовить, товарищ Бубнов, сводное ранжирование по итогам соцсоревнования среди цирков Москвы и Московской области. Срок – до завтра, до одиннадцати часов. Рейтинг нужно в трёх экземплярах!

Она с триумфом посмотрела на меня и уже хотела развернуться, чтобы уйти, как я пришёл в себя и сказал:

– Татьяна Захаровна, цирки не входят в мой участок работы. Я занимаюсь театрами и кинематографом.

– Теперь входит, – злорадно сказала она и добавила, – и советую не тянуть. Лариса не собрала информацию с цирков, так что придётся всех тебе обзванивать. А уже рабочий день заканчивается…

Она отрывисто хохотнула и с триумфальным видом поцокала каблуками по паркетному полу.

Я аж офигел от такой наглости. Вот ведь дрянь. Знает, что у меня, кроме завала с поточной документацией, ещё и подготовка к Югославии идёт, и взяла ещё и цирки мне накинула! Да ещё и горящая работа. Это же самый настоящий саботаж.

Но нет, ночевать я на работе не собираюсь.

А раз так, то гори оно всё синим пламенем.

У меня было два варианта (точнее три, третий вариант – сидеть до утра и сводить информацию по циркам, чтобы завтра Козляткин её похвалил, я это сразу отбросил). Так вот, первый вариант – ничего не делать. Но он глупый. Она свалит на меня всё, я, конечно же, отобьюсь, потом она опять очередную гадость придумает. И так мы будем воевать долго и нудно, пока кто-то первый не сдаст позиции и не уйдёт из Комитета. Но этот вариант тоже не подходил. Тратить всю энергию и время на позиционную войну с какой-то непонятной карьеристкой без ясных преференций для себя я не хотел

Поэтому выбрал второй вариант. И сразу отправился его реализовывать.

– Здравствуйте, Изольда Мстиславовна! – заглянул в приёмную я. – Мне очень нужен ваш совет!

Глава 10

– Совет? От меня? – она прищурилась и посмотрела на меня с подозрением, – признавайся, что уже опять натворил, Муля?

– Ну почему же сразу натворил? – демонстративно запечалился я. – Может, я просто хочу с опытным человеком, чьё мнение уважаю, посоветоваться?

– Таки что-то натворил, – укоризненно покачала головой она, но потом смягчилась, – ладно, рассказывай!

– Вот смотрите, такая ситуация, – начал я, – мне скоро ехать в Югославию. Нужно кучу документов подготовить, вся эта бумажная волокита, сами понимаете…

– Понимаю, – кивнула Изольда Мстиславовна.

– Работы полно. Казалось бы, логично дать мне в помощь ещё несколько сотрудников, чтобы всё было идеально. Но вместо этого Татьяна Захаровна поручила мне до утра сделать сводку ранжирования всех цирков Москвы и области по соцсоревнованиям. Причём цирки даже не обзвонили. А срок – до утра завтрашнего дня.

– Эммм… – вытаращилась на меня Изольда Мстиславовна, – а от меня ты что за совет хочешь?

– Подскажите, разве такое действие не словом «саботаж» называется? – невинно спросил я.

– Ну… – потупила взгляд Изольда Мстиславовна, – я всегда знала, что ты неглупый мальчик, Муля.

– То есть ни о каком проекте, я имею в виду – реальном проекте, с реальной поездкой в Югославию и съемках реального фильма, – речи не идёт?

– Ну зачем ты так, Муля? – с ласковой укоризной покачала головой Изольда Мстиславовна, – Иван Григорьевич верит в тебя.

– И поэтому поставил начальником моего отдела тётку из Института философии?

– Это не он поставил, – тяжело вздохнула Изольда Мстиславовна и сделала вид, что страшно занята и принялась перебирать какие-то листочки на столе.

Но я на такую уловку не повёлся:

– Изольда Мстиславовна, что мне делать? – тихо спросил я и положил руку на листочки, не давая ей возможности и дальше перебирать их.

Старушка тяжко вздохнула, пожевала губами, плотнее закуталась с шаль и, наконец, ответила, – а что ты собирался делать?

– Подставить Татьяну Захаровну и выпереть её отсюда с треском, – честно ответил я.

– Ну так кто тебе не даёт? – оживилась Изольда Мстиславовна, – раз решил – действуй! Это будет настоящий мужской поступок!

Она разулыбалась и подмигнула мне.

– Только не тяни, Муля.

Я настолько удивился, что второй вопрос даже не задал. Вышел из приёмной в полном раздрае.

Вот это да!

Что же это за силы такие, что сам Большаков предпочитает не вмешиваться и, если и воюет, то только чужими руками?

Вопрос был риторический. Но рано или поздно я найду ответ.

А пока, раз мне дали карт-бланш, я решил, что вполне могу доделать свою работу (сколько успею) и идти домой. Очень уж спать хотелось.

Но увы. Часто мечты так и остаются мечтами.

Это я к тому, что как только я вернулся домой с закономерным намерением завалиться на свою кровать и поспать эдак часиков двенадцать, как все мои чаяния пошли прахом.

Только-только я принялся разоблачаться, успел снять пиджак и галстук, как в дверь забарабанили. Да ещё с такой силой, что я решил уже, что случился пожар.

– Открыто! – успел крикнуть я до того, как дверь с треском распахнулась.

На пороге, вся взъерошенная и изнервированная стояла… Муза.

Её буквально трясло.

– Муля, быстрее!

– Что случилось?

– Жасминова забрали!

– В смысле «забрали»? Кто? Куда?

– Из милиции приходили, скрутили руки и забрали! – Муза не выдержала и разрыдалась, – он успел только крикнуть, чтобы тебе сообщили. Ну и вот…

– Понятно, – нахмурился я.

– Муля! Сделай что-нибудь! Он же в ментовке! – взвизгнула Муза, – Нельзя так!

– А что он натворил, не знаешь? – спросил я от порога, натягивая пиджак на ходу.

– Ничего не знаю: пришли, забрали, – всхлипнула Муза.

– Чёрт! – я вернулся и цапнул со спинки стула галстук. Можно было бы пойти и так, но лучше было чтобы при полном параде – представительный вид в таких делах часто самый главный фактор, чтобы с тобой хотя бы разговаривать стали.

До нашего районного отделения милиции, к счастью, было недалеко, так что добежал за каких-то десять минут. Пару секунд постоял, пытаясь отдышаться. Негоже появляться в органах власти словно мокрый заяц.

Долго не мог найти, у кого выяснить судьбу несчастного Жасминова. Интересно-таки, что он уже натворил? Опять какую-то девицу соблазнил и пытался сбежать с нею? Других проступков за ним не водилось.

– Лейтенант Иванов! – представился мне молодой конопатый летёха.

– Бубнов, Иммануил Модестович, чиновник из Комитета искусств СССР, – в ответ представился я, посчитав, что это будет вежливо, хоть и проверяли мои документы при входе. – Скажите, пожалуйста, в чём подозревается Жасминов Орфей?

– Что за Арфей? – не понял лейтенант.

– Орфей. Вы его сегодня задержали и привели сюда… – пояснил я. При этом постарался не улыбнуться – лейтенант Иванов явно с литературой и искусством не был знаком.

– Загоруйко! – рявкнул Иванов, – проверь, к нам поступал Орфей Гладиолусов?

– Жасминов, – подсказал я.

– Точно, Жасминов, – поправился летёха, который явно в геоботанике разбирался ещё хуже, чем в литературе и искусстве. – Орфей Жасминов, да.

Прошло буквально пару минут, на протяжении которых мы с лейтенантом хранили молчание – разговаривать было не о чем. Наконец, появился долгожданный Загоруйко. Он был мордат и флегматичен.

– Нету такого, – коротко отчитался он.

– Не может этого быть! – удивился я (Муза врать не будет, тем более так). – Его привели во второй половине дня. Из коммуналки.

И я назвал адрес нашей коммуналки.

– Иди ещё раз проверь, – недовольно скривился Иванов. – он никак не мог идентифицировать мой статус, чтобы понять, как вести себя. Судя по моему служебному положению – вроде сошка мелкая, но глядя на то, как я держусь – важный человек. Кажется, товарищ Иванов сделал для себя выводы, что я «оттуда» и на этом успокоился. Поэтому старался отвечать максимально полно.

– Нету такого! – опять отрапортовал запыхавшийся Загоруйко, – сегодня привели только одного – по имени Питросий Распопов.

– Эммм… а можно увидеть его? – попросил я.

– Можно, – благожелательно кивнул летёха и велел, – Загоруйко, организуй.

Меня перепроводили к комнате, где держали всякий сброд: хулиганов, злодеев, пьяниц и воров. Народу было немного, трое мужиков простецкой наружности вяло переругивались. Жасминов сидел поодаль, брезгливо поджав губы. Здесь ему явно не нравилось.

– Орфей! – сказал я.

Жасминов меня увидел и аж подскочил:

– Муля! Муля, ты пришёл! Это какое-то чудовищное недоразумение! Вытащи меня отсюда, Муля! Я не могу больше здесь находиться! Я погибаю!

Он так отчаянно кричал, что мужики аж переругиваться перестали.

– Идёмте, – потянул меня из коридора Загоруйко.

Мы вернулись к товарищу Иванову.

– Ну что? – спросил он.

– Это он и есть, – кивнул я.

– А почему имена разные? – нахмурился следователь, – вор в законе? Скрывался?

– Да нет же! – усмехнулся я, – Жасминов – это его сценический псевдоним. Он оперный певец. Знаменитый, между прочим. Кстати, а за что его посадили?

– Не посадили. А задержали! – важно поправил меня лейтенант, – за тунеядство.

– Тунеядство? – удивился я.

– Так точно! – кивнул Иванов, – был сигнал о том, что Распопов ведёт паразитический образ жизни и уклоняется от общественного труда.

– Понятно, – нахмурился я, – а кто сигнал дал – вы, конечно же, не скажете?

Иванов демонстративно промолчал.

– Товарищ Жасминов – советский артист… – начал было я.

– Все артисты где-то служат, – прервал меня Иванов, – в каком учреждении работает Жасминов?

– Так, – сказал я, – а что ему грозит?

– Если факт тунеядства и нарушение советской конституции будет установлено – то два года колонии-поселения с конфискацией имущества. – Чётко, по-военному отрапортовал Иванов.

– А когда будет разбирательство?

– Суд?

– Да, суд, – кивнул я.

Иванов полистал бумажки в тоненькой папочке:

– Через три дня.

– Спасибо, – сказал я и поднялся, – всего доброго!

И вышел из здания.

Шёл и думал – как помочь Жасминову? Ведь он действительно не работает. И действительно ему светит статья. Насколько я помнил, массово привлекать тунеядцев начали десять лет спустя. Но и в послевоенные годы частенько закрывали цыган, артистов и вольных художников. Так что Жасминов явно попал. И вот интересно – кто стукнул на него?

Кто стукнул и что делать? – эти два вопроса не давали мне покоя.

Я вернулся домой, где меня уже ждали взволнованная, нервная Муза и Дуся (которая вернулась откуда-то из магазина, где как раз выбросили сливочное масло, маргарин и шоколадные конфеты).

– Ну что?

– Как там он? – засыпали они меня вопросами.

– Живой он. Я его видел, – постарался успокоить я их.

– Что говорил?

– Нам не дали возможности поговорить, – ответил я, – я его только в обезьяннике видел. Сидит на нарах. Живой, здоровый, не побитый. Всё нормально.

– А почему его забрали? – спросила Муза.

Я решил не говорить ей о том, что кто-то стукнул. Явно же это сделал кто-то из своих. Просто ответил:

– За тунеядство судить будут.

– Ох ты ж божечки мои! – всплеснула руками Муза и зарыдала, – а ведь я же ему говорила, что так будет! Я же предупреждала! Софрон вон тоже…

Её плечи затряслись от беззвучных рыданий. Муза явно привязалась к своим соседям.

– Тише, тише, – обняла её за плечи Дуся и попыталась успокоить, – не плачь, Муля что-то придумает…

Ну вот, как всегда – расхлёбывать всё придётся Муле.

Вот только как?

Этот вопрос я и озвучил.

– Нужно его на работу устроить, – сказала Дуся.

– Задним числом? – поморщился я, – на это вряд ли кто-то пойдёт. Времена сейчас такие. Стоит узнать и наказание очень жёсткое.

– Муля, ну придумай что-то! – нелогично попросила Муза.

Ладно, буду думать, – ответил я, – суд через три дня назначен. Время есть.

– Ты уж поспеши, – поддакнула Музе Дуся, – а то мало ли. А Орфей такой весь неприспособленный. Он же в тюрьме пропадёт!

– В колонии-поселении, – уточнил я.

– Тем более! – с отчаянием воскликнула Муза, утирая слёзы.

Я вышел покурить на кухню. Чёрт возьми, со всеми этими проблемами, я так курить никогда не брошу. А ведь сто раз себе обещал.

Я затянулся и выпустил дым в форточку.

Слышно было, как кто-то пришёл. Явно ко мне, судя по шагам на коридоре.

И правда, на кухню вошёл Миша Пуговкин. Я подавил вздох. Судя по его решительному виду – выспаться в ближайшее время мне не светит.

– Муля! – нервно воскликнул он, – помоги мне!

– Что опять стряслось? – проворчал я.

– С семейным положением, – пробормотал он.

– Мы же с тобой разговаривали уже на эту тему, – напомнил я.

– Но ни до чего конкретного не договорились, – ответил он, – твоя начальница помешала. Вот я и подумал…

– Миша, – вкрадчиво сказал я, – а что ты всё утро до обеда делал?

– Ка что? – удивился он, – спал.

– Замечательно! – изобразил аплодисменты я, – а я, пока ты отсыпался, работу работал. А сейчас вернулся домой и в милицию бегал – проблемы Жасминова решал. Теперь пришёл ты со своими проблемами. Опять надо решать. А я спать хочу… Я не прошу решать мои проблемы. Я всего лишь хочу немного поспать!

– Извини, Муля, – смутился Пуговкин, – я завтра зайду.

При этом вид у него был такой несчастный, что сердце моё растаяло:

– Ладно, – проворчал я и резко затушил сигарету. – Подожди секунду – я холодной водой хоть умоюсь, а то вырубает меня, и пойдём.

– Куда пойдём? – нервно спросил Пуговкин и добавил, – я не буду на Дусе жениться, даже фиктивно!

– Жди! – велел я и пошел в ванную.

Плеснув в лицо холодной водой, я немного пришёл в себя.

– А теперь идём, – велел я и задал важный вопрос, – у тебя деньги есть?

– Нету, – приуныл Миша, – а зачем?

– С пустыми руками к невесте неудобно идти же, – ответил я. – ну да ладно, нет, значит, нет. И так сойдёт.

– А к кому мы идём?

– Где живёт твоя Марина? – спросил я.

– Какая Марина? – удивился Миша.

– Супруга твоя! С которой ты на развод подал.

– Она не Марина! Она – Надя!

– Не важно, идём!

– Зачем?

– Мириться будешь, – ответил я.

– Я не буду с нею мириться! Ты понимаешь, Муля, она мне сказала…

– Тихо, Миша! – жёстко велел я, – у тебя какая сейчас цель?

Видя, что он не понимает, я сказал вместо него:

– Твоя цель – собрать необходимые документы, чтобы тебя выпустили. Правильно?

Миша кивнул.

– А для этого тебе нужно семейное положение. Вот мы и идём его делать.

– Но, Муля…

– Миша, – твёрдо сказал я, – я не заставляю вас любить друг друга, если любви больше нет. Но нужно попробовать все варианты. И вариант забрать заявление из ЗАГСа проще, чем новая женитьба. Тем более – фиктивная.

Пуговкин вздохнул и поплёлся за мной.

К моему удивлению мы пришли в ту общагу, где он раньше жил.

– Она же не хочет тут жить? – удивился я.

– Это она со мной не хочет, – вздохнул Пуговкин, – а когда я ушёл отсюда, она тут спокойно живёт.

– А дочь?

– Леночка так и осталась у бабушки, – помрачнел Миша.

Мы прошли наверх и постучали в дверь.

Буквально через мгновение та открылась и на пороге возникло воздушное создание с кукольным личиком и лучистыми глазами. Девушка несколько секунд изумлённо хлопала длинными ресницами, а потом, наконец, отмерла:

– Миша? – взгляд её потяжелел и лицо исказилось от гнева, – ты зачем пришёл⁈ Мы же договаривались, что здесь буду жить я. Ещё и собутыльника привёл! Как тебе только не стыдно! Я сейчас милицию позову!

Она распалялась всё сильнее и сильнее.

– Так! А ну, тихо! – рявкнул я, и Надя аж охнула от неожиданности и испуга.

– Ч-что?

– Нам надо поговорить! – заявил я непреклонным тоном, – мы пройдём? Или будем греть уши всем соседям?

Я махнул рукой на двух женщин в ситцевых халатах, которые делали вид, что они тут, в коридоре, по своим делам, а на самом деле с любопытством прислушивались.

– Мы займём у тебя пять минут, – сказал я, – не больше!

Видимо мой жёсткий тон и свирепый вид. А может быть, добротный костюм с галстуком, сделали своё дело, и Надя посторонилась, пропуская нас в комнату.

Мы протиснулись внутрь.

Сейчас комната отличалась от той, что я видел в прошлый раз – сейчас она вся аж блестела.

Но мне было некогда обсуждать чистоту, жутко хотелось спать. И нужно было порешать все Мишины вопросы до того, как я вырублюсь от переутомления.

– Слушаю вас, – Надя опять взяла инициативу в свои руки, и вся прямо транслировала неодобрение и возмущение. – И я сразу говорю, мириться с этим алкашом я не буду!

– Так! – отобрал инициативу в разговоре у неё обратно я, – сейчас оба сели на кровать и слушаем! Молча!

На меня уставились две пары глаз. И если Миша смотрел с надеждой, то Надя – с вызовом и упрямством.

В общем, задачка была не самая простая.

– Сперва представлюсь. Иммануил Бубнов. Методист Комитета искусств СССР. – представился и я, видя, что выражение Надиного лица стало озадаченным, спросил. – Итак, первый вопрос: почему вы разводитесь?

Миша замялся, а Надя возмутилась:

– Это наше личное дело!

– Нет, не ваше личное, – жёстко оборвал её я, и, видя, как её аж перекорёжило от такой моей бесцеремонности, сказал, – объясняю. Я руковожу советско-югославским проектом от Комитета. Это – фильм под названием «Зауряд-врач». И Миша там будет играть главную роль.

Надежда недоверчиво фыркнула, а Миша приосанился и посмотрел на супругу торжествующе, мол, а я же тебе говорил.

– И что с того? Я тут причём? – недовольно спросила она.

А я вспомнил, что она тоже была вроде как актрисой. Возможно, здесь ещё профессиональная ревность.

– А при том, – ответил я, – что съемки будут проходить в Югославии. Не полностью, но больше половины фильма. Режиссер, кстати, югослав, Йоже Гале.

– Ну и пусть себе катится! – нахмурилась она, – я не даю разве⁈

– Не даете, – ответил я спокойно, а Надежда аж вспыхнула от возмущения:

– И как это я не даю?

– Очень просто, – пояснил я, – у вас развод через пару дней. И Мишу не выпустят из страны за границу.

– Ну и пусть не выпускают! – злорадно хохотнула Надежда, – другого алкаша на главную роль найдёте!

Миша покраснел и порывался ответить что-то едкое. Но я не дал:

– А вот это уже глупо, – сказал я, – очень глупо с вашей стороны и недальновидно.

– Почему это! – взвилась Надежда, – я ему всю молодость отдала! Дочь родила! Карьерой пожертвовала! Ради чего⁈ Ради чего, я спрашиваю⁈ Ютиться в этой конуре⁈

– Всё просто, – сказал я, – слушайте меня внимательно…

Глава 11

– Надежда, вы ведь тоже актёрскую профессию имеете, если я не путаю? – спросил я.

– А при чём тут это? – раздражённо фыркнула она.

– Мне нужно понимать – вы разбираетесь в нюансах этой профессии или нет, – спокойно объяснил я.

– Разбираюсь! – её лицо исказилось от гнева.

– Замечательно, – вздохнул с облегчением я, – Значит мне будет легче вам объяснит всё, раз вы сами не понимаете…

– Да что тут понимать! – взвилась Надежда. От эмоций волосы её растрепались, на щеках выступил румянец. Она сейчас была чудо как хороша. Видимо, Миша тоже так считал, потом что те взгляды, которые он на неё бросал, были далеко не монашескими.

– Не перебивайте! – резко пресёк бабскую болтовню я. – Когда вы с Мишей разведётесь, вы его на алименты для Леночки подавать будете?

– Ну конечно! Это же его дочь! Пусть платит! А что, я одна должна её растить?

– Надя, но я разве… – влез с оправданиями Миша.

– Я кому сказал молчать! – рявкнул я, – Слушайте молча! Оба! У вас было время друг другу всё сказать! А мне балаган слушать некогда! Я сейчас всё скажу и уйду. А вы дальше сами решайте!

Воцарилось долгожданное молчание. Миша смотрел на меня несколько ошеломлённо, таким он меня ещё не видел, а Надежда – недовольно. Но мне было плевать. Я хотел поскорее разобраться и свалить отсюда.

– Итак, вы разводитесь через пару дней…

– Через четыре, – опять влезла Надежда, но я на неё сердито зыркнул и она угомонилась.

– Надежда подаёт дочь на алименты. Михаил платит. Правильно?

Оба кивнули.

– Размер алиментов имеет значение? – я требовательно посмотрел на Надежду.

– Ну конечно… – кивнула она.

– То есть чем больше денежная сумма, тем для ребёнка лучше? Правильно?

– Да.

– Тогда я скажу так. Вам просто необходимо завтра же пойти в ЗАГС и забрать заявление! – начал я и, видя, что Надежда опять вскинулась, не дал ей сказать, – Михаил скоро поедет на съемки в Югославию. Как женатого человека, его выпустят. Там он заработает хорошую сумму, часть из которой пойдёт на ребёнка. После возвращения Миши из Югославии, вы можете хоть сто раз разводиться. А Лена будет получать хорошие алименты. Понимаете? Дальше. После этого фильма Мишу начнут активно приглашать на съемки других фильмов, в театры играть. Плюс не забывайте о прокате «Зауряд-врача» в зарубежных кинотеатрах. То есть вам сейчас нужно отодвинуть все ваши детские обиды. Временно, разумеется. Включить взрослого человека и подумать, какую выгоду можно получить из этой ситуации обоим. Ведь там не только деньги. Ту же импортную одежду Миша ребёнку привезёт из заграницы. Это вам ясно?

Надежда сидела задумчивая, тихая.

А я решил ковать железо, пока горячо:

– Если же вы пойдёте на принцип и не заберёте заявление, то Миша скорей всего никуда не поедет. Других ролей ему не предлагают. И не будут предлагать в ближайшие годы. А роли в театре если и дадут, то какие-то второсортные, небольшие. То есть на нормальные алименты ребёнку вам рассчитывать нечего. Придётся дочь действительно поднимать самой. У меня всё. Если есть что сказать – говорите быстро и я пошёл.

Несколько мгновений царила тишина: Надежда обдумывала мои слова, а Миша, кажется, даже вздохнуть боялся. Наконец, его супруга отмерла и сказала:

– Вы правы, Иммануил. Заявление мы завтра пойдём и заберём.

И, видя, как радостно вскинулся Миша, она жёстко добавила:

– Это временно. Чтобы ты поехал в Югославию. И не просто так. Привезёшь мне за это туфли.

– Привезу! – Миша аж воссиял от радости, – и сапоги привезу! И Леночке!

Судя по скептическому взгляду Надежды, Мишиным обещаниям она давно уже не верила. Поэтому я не смог не вступиться за друга:

– А вообще я скажу так – зря вы, ребята, разругались. Такая хорошая пара. Крепкая, красивая. Любо-дорого посмотреть.

– Потому что он алкаш! – выдала Надежда со злостью. – Сколько я просила его! Сколько умоляла! А он ни в какую!

– Кстати, Миша, а почему ты так пьёшь? – спросил я.

Пуговкин смутился и только тяжко вздохнул. А я сказал Наде:

– А я скажу. Как я понимаю, пить он начал, когда ребёнка в деревню увезли, и семья разваливаться начала. Правда же?

Надежда взорвалась. Очевидно тема для неё была болезненная и ей ужасно хотелось выговориться:

– Да вот же сами смотрите! Это не комната! Это конура какая-то! Как здесь с ребёнком жить⁈ Ей же бегать нужно, двигаться. А здесь из одного угла до другого руку протяни и достанешь!

Я посмотрел – действительно, Надежда была абсолютно права. Но за друга заступиться надо:

– Сами понимаете, что в Москве получить жильё сложно, – мягко заметил я, – вот поехали бы в любую область, в райцентр или даже в деревню. Миша пошел бы завклубом. А вы – в библиотеку, к примеру. Вам бы от колхоза сразу дом дали бы. Вон как Печкину…

– Так мы же хотели в кино сниматься, в театрах играть… – вздохнула Надежда.

– Вот именно, – поддержал её я, – а так не бывает, чтобы и в столичных театрах играть и сразу трёхкомнатную квартиру в Москве дали. Вон сосед мой, по коммуналке, Орфей Жасминов, оперный певец, между прочим, а вместо отдельной жилплощади, ему чуланчик через проходную комнату у чужих людей дали. И ничего, живёт. А у вас отдельная комната. Не проходная. В общежитии есть вода, канализация, кухня. Что ещё надо?

– Тесно, – вздохнула Надежда.

– А вот такой вопрос вам, Надежда, – сказал я, – если бы у вас была большая комната, вы бы не разводились с Мишей?

– Ну если бы он не пил… – задумалась Надежда.

– Хорошо, если бы ещё и не пил, – кивнул я.

– Ну тогда я бы не разводилась, – твёрдо сказала Надежда, избегая смотреть на Михаила, который прямо весь засиял.

– Тогда давайте договоримся с вами ещё и так, – предложил я, – вы всё равно завтра заберёте заявление в ЗАГС. Миша потом поедет в Югославию на съемки. Но вас же будут проверять, правильно?

Надежда вздохнула.

– Поэтому я предлагаю, чтобы вы пустили Мишу пока пожить к себе в комнату. Временно и формально! – добавил я, видя, как вскинулась Надежда, – чтобы комиссия увидела. Он пить больше не будет. Я понимаю, что тесно. Но сейчас я жду, когда у меня в квартире сделают ремонт. Когда я перееду, а это будет примерно в течение месяца, может быть раньше или чуть позже. А моя комната в коммуналке останется. И я передам её Мише. Вам там будет нормально жить. И Леночку к себе заберёте. Там, в соседней комнате у нас, Колька жил, ему четыре или пять лет, я точно не помню, так он по коридору на велосипеде катался. Кухня у нас большая. Ванная отдельная. Две плиты. Соседи хорошие, дружные. Да Миша их всех хорошо знает. И опять же, это тоже всё временно. Там вы поживёте пусть год или два. Пусть даже три. А затем, когда «Зауряд-врач» выстрелит – стопроцентно Мише дадут отдельную комфортабельную квартиру. А если вы не прошляпите это время и у Леночки появится братик – то может даже и трёхкомнатную.

Михаил и Надежда тихо смотрели друг на друга.

Я сказал «до свидания» и бесшумно вышел из комнаты. Кажется, мой уход даже не заметили…

Если я надеялся поспать – то зря.

Потому что, как оказалось, в моей комнате за столом сидела Валентина. И, размазывая слёзы и сопли, пила чай. Над ней курицей-наседкой хлопотала Дуся:

– Возьми ещё кусочек кексика, Валюша, – и Дуся пододвинула ближе к ней огромное блюдо, на котором ароматно пахли свежеиспечённые кексы.

– Нет, не хочу я кексика… – рыдая, Валентина отодвинула блюдо с кексами подальше.

– Ну один хотя бы…

– Не хочу!

– Что случилось? – я вошёл, остановился у двери, посмотрел на эту картину: одна плачет, другая утешает, а я стою как столб и понимаю, что сейчас начнётся женская слезливая драма, от которой мне не уйти.

– Что случилось? – повторил я уже строже.

– Я такая дура, Муля… – начала всхлипывать Валентина.

– Поговори с ней, Муля, – с облегчением сказала Дуся, и торопливо слиняла на кухню. Хитрая. Сама сбежала, а меня бросила наедине с рыдающей женщиной.

Больше всего я не люблю в женщинах – это слезы. Тогда они из меня могут верёвки вить, делать что угодно. Только бы перестали плакать.

Тем временем Валентина высморкалась в большой платок и посмотрела на меня заплаканными несчастными глазами.

– Рассказывай, Валя, – велел я. – Что опять стряслось?

Она вздохнула, в последний раз всхлипнула и заговорила:

– Ты понимаешь, Муля… Я столько всего начудила… Столько ошибок наделала… Я опозорила себя, разрушила свою репутацию… Я опозорила родителей… Моему отцу на партийном собрании сегодня сделали замечательные… За недостаточное воспитание дочери…

– Уже и туда дошло? – удивился я. – быстро они. Интересно, кто стукнул?

– А ведь я всего лишь хотела… хотела… – она зарыдала снова.

Я постучал чайной ложечкой по чашке, привлекая её внимание:

– Подожди, Валентина. Не надо сейчас рыданий. Сформулируй, пожалуйста, что ты хочешь? Какой сама видишь выход из этой ситуации?

Я сел напротив. Посмотрел на нее. Она – на меня. Слёзы катились, но уже не так бурно. Где-то за стеной хлопнула дверь, сквозняк прошуршал по полу. Тишина стала гуще.

– Н-не з-зна-а-аю-у-уу… – зарыдала она вдруг опять.

– Знаешь, Валентина! Прекрасно знаешь! – рявкнул я (из-за недосыпа и всех этих разговоров, был я сильно нетолерантный). – Если ты пришла тут слёзы лить – то это к Дусе или к Музе. Они и порыдают за компанию, и пожалеют! А я тупо спать хочу. Так что давай, решай сама…

– Помоги мне найти выход… – всхлипнула она, торопливо уничтожая следы слёз.

– Вот так-то лучше, – проворчал я, – выход простой. Прекрати быть трусихой! Это недостойно советского человека!

– Я не трусиха!

– Трусиха! Иначе зачем ты постоянно убегаешь от проблем, вместо того, чтобы взглянуть им в глаза.

– Я просто не знаю, как это сделать, – прошептала Валентина и густо покраснела.

– Иди домой. Сядь напротив родителей – перед папой и мамой. И скажи: «дорогие родители. Я была не права. Я хотела, чтобы вы считали меня взрослой. И мне казалось, что, если я буду делать все вот эти вещи, вы поймёте, что я выросла. Но на самом деле мне просто хотелось, чтобы вы гордились мной и восхищались. К сожалению, у меня не вышло. И мне очень жаль, что так всё получилось. Извините меня».

– Это очень трудно… – перепугалась Валентина.

– Знаешь, Валя, – сказал я, – жизнь вообще штука жестокая. Особенно, когда ты женщина, и особенно, когда ты хочешь быть свободной. Тебя всегда будут осуждать. За всё. За то, что плачешь. За то, что не плачешь. За то, что любишь. Из-за того, что перестала любить. Но ты не дура. Ты просто человек. И если ты ошиблась – значит, ты живёшь. А кто не ошибается, тот ничего и не делает.

Она посмотрела на меня. Глаза были всё ещё мокрыми, но уже не пустыми. В них просыпалась надежда.

– Спасибо, Муля, – прошептала она.

А я только пожал плечами:

– Не благодари. Просто знай: завтра новый день. И ты можешь начать его с чистого листа. А твои родители тебя любить будут всегда. Что бы ты не чудила. И возьми, наконец, ты этот кексик! Дуся старалась, пекла. Зачем её обижать?

Валентина с удовольствием цапнула кексик и принялась жадно его есть.

А я решил воспользоваться ситуацией:

– И, кстати, если хочешь быть полезной и доказать, что ты взрослая – помоги мне.

– Чем помочь, Муля? – с готовностью вскинулась Валентина, даже о кексике забыла.

– Попроси отца соорудить какую-то справку задним числом, что якобы Орфей Жасминов где-нибудь работает. Да хоть дворником. А то его в тюрьму забрали и могут на несколько лет посадить за тунеядство. Он на днях, примерно послезавтра, если его выпустят, уедет в деревню к Печкину. Тот его на работу в клуб возьмёт. Но сейчас ему помочь нужно. А то загубят человека.

– Но папа и слышать о нём не хочет… – перепугалась Валентина.

– Значит, тебе задание – донести информацию до отца так, чтобы он захотел помочь нашему другу. Поняла?

Валентина задумчиво кивнула.

– А раз поняла – забирай кексик и иди домой. Я спать хочу, – проворчал я.

Рано утром, когда я только-только закончил вести комсомольское собрание – сегодня мы разбирали очень интересную тему, о преодолении страха выступать перед большим количеством людей, – я попросил Надю и Олю остаться.