Текст книги "Morden zaertlich (Убить ласково) (СИ)"
Автор книги: WhiteBloodOfGod
Жанры:
Слеш
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)
– Он сказал, что сделал очень плохо. Он нечаянно, правда. Он такой хороший, – она как будто искала поддержки.
– Ну конечно. Разве могут добрые волшебники сделать плохое специально? А если ты его позовешь, он придет? – может, ребенок даст ответ?
Она погрустнела.
– Сейчас нет. Почему-то он не идет. Может, ему плохо? Но ведь он такой сильный, он помогает всегда.
– А как ты его зовешь?
– Его зовут Билл. У него длинные черные волосы и глаза такие же, как у вас. Правда-правда. Вы вообще очень на него похожи.
Что?! А если…
– Он был в черном плаще? И у него красивый бархатный голос? – спросил я с безумной надеждой.
– Да… а откуда вы знаете его? – она улыбнулась, – А-а-а, так он и к вам приходил?
– Нет, глупышка, – я взял ее ручку, – Это мой младший брат.
– Так вы тоже волшебник? – широко раскрыла серо-голубые глаза девочка, – Я знала! Вы так похожи! Вы тоже очень добрый! А что с ним, почему он не приходит?
Что ответить ребенку?
– Он ушел.
– А он вернется?
– Конечно, Мари. Мы вместе вернемся. Хочешь, мы поиграем все вместе?
– Конечно! Я буду ждать! А когда?
– Скоро, очень скоро. А теперь я пойду?
– За Билли?
– Да.
– До свидания!
– До встречи, малышка.
Странно, как ребенок видит столько. Но главное: она дала мне один очень важный ответ. Я понял, кто такой Судья».
========== Глава 23 ==========
POV Билл
«Я проснулся на рассвете от странного чувства.
Мне снилось море. Глубокая синь прямо до горизонта, уходящая в бесконечность. Я плавал, плескался, купался. Мне было так хорошо, так легко. Я был свободен.
А рядом был ты, Том.
Мы были вместе. Мы вместе смеялись, брызгались. Мы были вместе, мы были рядом, мир был наш! Это было такое ясное ощущение там, во сне – у нас был целый мир. Он ждал нас, он любил нас, он кричал наши имена. Он сверкал безумной толпой, ожидая только нас. Как непрожитая или просто забытая жизнь, потерянная в бесконечности кем-то, кто оставил нам только это подобие. Там мы были вместе, свободны. А солнце грело нас счастливым знанием того, что так будет всегда.
Я вышел в сад и сел на крылечко. Солнце встречало меня первыми лучами.
Я был дома.
Я действительно был дома. Там, где меня всегда ждали, любили. Где я был кому-то нужен.
Я рассмеялся. Счастливо, задорно смеялся навстречу небу. Забывая обо всем, утопая в понимании того, что я здесь.
Слышишь, земля, я здесь, я тоже хочу быть счастливым!
«Малыш Билли распустил нюни! Я сейчас расплачусь. А, черт, я же не умею! Какая досада…»
Зачем ты здесь снова?
«Билл, хватит ребячиться, у тебя есть задачи и поважнее».
Я не буду мстить больше никому.
«Бла-бла-бла, ты забываешь о своей клятве, малыш».
Я не клялся.
«Милый, ты дал клятву. Мало того, на собственной крови. Твоя месть у тебя в крови».
Ее там нет.
«Это не обещание неведомому богу, Билл, которое ты можешь нарушить. Это – печать. На всей жизни, на всей судьбе. И ты сам наложил ее».
Нет.
«Не помнишь? Так я освежу! Помнишь, когда тебя изнасиловали, ты был почти без сознания? Но его хватило, чтобы произнести клятву. А кругом была твоя кровь. Она приняла ее, Билл. Поздно».
Я не клялся судить всех и каждого! А ты ведь этого хочешь!
«Позволь напомнить. Ты сказал: «Я клянусь, никто из тех, кто причинил мне боль, не будет существовать безнаказанно, пока жив я!» Возможно, это было чуть более пафосно сказано, но не в этом суть».
Я уже завершил месть!
«Только пятерым. А сколькие причиняли тебе боль?»
Но не такую!
«Ты не уточнял! А крови все равно. Ты поклялся, Билл, никуда от этого не убежать!»
Они не заслужили твоего суда.
«Откуда тебе знать, чего они заслужили? Ты можешь думать как угодно, но только я могу вынести приговор!»
Я не буду этого делать.
«О, можешь даже не беспокоиться! Ты этого не увидишь, я, созданный тобой для этого, все сделаю сам. Но, так и быть, я позволю тебе посмотреть на результаты…»
Я не дам тебе этого сделать, ненавижу тебя!
«Ай-ай-ай! Кто бы спросил тебя?»
– Нет!
Боль стала почти физической.
– Билл, почему ты здесь? Что-то случилось? – из дома выглянул папа.
– Да просто сон.
– Кошмар?
– Нет, очень хороший. Пап, побудь со мной.
– Конечно, – он сел рядом, – Как будем начинать новую жизнь?
– Я хочу, чтобы наш дом был прежним. У нас ведь все получится? Скажи, что все получится.
– Конечно, Билл, но…
– У нас все получится, пап! Мы можем все, надо только захотеть. Мы устроимся на работу, все сделаем.
– Конечно, мальчик мой, конечно…
Я, повинуясь внезапному порыву, прижался к его пропахшей сигаретами старенькой куртке.
– А еще я хочу, чтоб мы веранду вместе починили.
Он засмеялся. Я тоже. И так хорошо и тепло стало от этого… А внутри меня просыпался от долгого сна тот, кого я так долго отвергал, тот, кто казался мне давно мертвым, но кого смог увидеть Том – ребенок. Малыш-Билл, который прижимался к большому и сильному папе.
Но он вырос, а отцу нужно было помогать… правда же?
Я чувствовал, я знал, что мальчик кивает. Он поможет.
Но как же Судья? Что мне делать с ним? Как изгнать его? Он – часть меня.
***
Я разбирал сумку в свой старый шкаф в комнате. Мы решили пока жить в гостиной, там есть камин. Отопление отключили за неуплату уже давно, а ведь была почти зима. Камин остался от прежних хозяев, и мы не стали его убирать в декоративных целях. Теперь он обещал помочь нам перенести зиму в случае чего.
Что-то со звоном упало на пол. Я наклонился и поднял это. На ладонь легло маленькое невзрачное колечко, а на нем надпись – «спаси и сохрани». У меня такого точно не было. А еще, кажется, пропал один из моих перстней.
Ну кто же это еще мог быть?
Я улыбнулся. Спасибо, Том, что оставил мне маленькое напоминание о себе.
Я надел его на безымянный палец левой руки. И стало почему-то так спокойно…
Спасибо тебе, большое спасибо, Том. Мне сейчас очень нужна была поддержка».
***
– Надеюсь, вы понимаете, что ваша внешность очень… э-э-э… специфична… и мы… но если бы вы подходили…
– Так вы не берете меня?
– Мы позвоним, если что.
– Понятно. Всего доброго.
– До свидания.
Я вышел из пятого по счету за этот день кабинета. Ничего. Но я должен, должен был найти работу, чтобы мы могли начать жить заново.
«Какие святые намерения, Билли! Этого ты хотел?»
Дерьмо! Ну что еще тебе от меня нужно?
«Тебе не кажется, что твои благородные порывы упираются в сказку? А реальный мир жесток…»
Ты ли это мне говоришь?
«Ну же, перестань маяться дурью. К тому же, если будешь хорошим мальчиком и не станешь сопротивляться, не увидишь последнего вздоха своего обожаемого папули».
Что?! Ты не посмеешь!
«Не кипятись, это будет последняя стадия. Еще я забыл сказать, что когда это случится, Билл Каулитц перестанет существовать. Останусь только я. А Правда и Ложь станут моими орудиями».
Так почему бы тебе не взять их и просто не пристрелить сразу всех?!
«Ну… если бы я мог, то сделал бы. Досадно, конечно, но у них свои принципы. Детки любят только папочку, а чужой дядя их не прельщает».
Тебе обидно? Но ведь я – это ты! В чем же дело?
«Внешне. Но эти крошки тонко чувствуют все! Пока мы с тобой были относительно согласны друг с другом, они мне подчинялись, но как только ты начал бунтовать…»
Что?
«Девочки приняли твою сторону! Их суть должна была вести их ко мне, я им более близок, но нет же! Ты вложил в них слишком много человеческого! Сантименты, благодарность… черт бы их подрал!»
Они со мной?
«А если бы не были, то я бы избавился от всех, кто мне мешает. И в частности, от твоего отца!»
Не смей! Я не дам. Никогда.
«Ненадолго. У меня большая власть над твоим сознанием. Боль – вот чего боятся люди. И ты не исключение. Пока живи, но как только… пиф-паф».
Замолчи…
«Да пожалуйста! Но много ли толку?»
Он замолчал. Дерьмо, как я хотел от него избавиться! Я так хотел зажить нормальной жизнью!
Но Правда и Ложь были со мной. Они могли помочь.
Вот и дом. Хороших новостей нет. Но ведь это же первые шаги!
Я открыл дверь.
Мне снится? Господи…
– Том? Как ты здесь…»
========== Глава 24 ==========
POV Том
«Неужели я в Гамбурге? И почему мне раньше не приходилось выезжать за границу Берлина?
В отличие от нашего города, здесь я не чувствовал то, что чувствует рядовой турист. Я переливался из состояния «неуютно» в «крайне фигово». Может, это было связано с тем, что этот город – оплот боли моей второй половинки, моего брата-близнеца, моей единственной любви? Однако я стал поэтом…
Но я все-таки был бывшим полицейским. И естественно, узнать адресок не составило труда.
Только я нервничал, очень нервничал… чертовски нервничал. Черт, я НЕРВНИЧАЛ!
Я потеребил в кармане успокоительный перстень. Почему я его не надел?
Потому что так же, как я отдал ангела-хранителя тебе, ко мне может прийти часть твоей сущности. Какая именно часть? Я не знал. А что, если Судья станет мной? Сделаю ли я лучше или наврежу? Не знаю, поэтому пока не буду.
Солнце немного согревало и ободряло.
Так запросто идти к своему отцу, которого не видел много лет сознательного возраста… Я не знал его, совсем не знал, все, что у меня от него было – имя, фамилия, адрес и внешние черты.
Гамбург большой, и ты мог бы пойти куда угодно. Ведь долгое время твоим приютом были его улицы, колония. Ты мог уйти к своим приятелям, сокамерникам, в притон, просто возвратиться в мир одиночества улиц и подвалов.
Но я точно знал, ты этого не сделал.
Ты изменился, я изменил тебя, Билл. И ты хотел домой, хотел в единственное родное место.
Меня уже много времени что-то не пускало в твое сознание. И я знал, что. Как обезумевшая собака, она не признавала меня, рычала и грозилась разорвать. Но и тебя она не выпускала из дома.
А знаешь почему?
Она рвалась с поводка в лес, быть волком, жить на свободе. Но она не понимала, что не сможет выжить без вкусной пищи и теплого дома, без ласковых рук хозяина. История ее безумия была ужасна.
Она была верна своему хозяину, охраняла его, была частью его. Любой его обидчик испытывал на себе ее зубы. И в эти моменты, когда кровь покрывала ее морду, когда рваная плоть кусками лежала у ее лап, она почувствовала ЭТО.
Это была власть, безграничная власть над жизнью, мгновение силы, мгновение воли, когда она была сама за себя, когда она была сильнейшей. Но мгновение быстро уходило, а она шла в дом за хозяином.
Так было очень долго, много кто хотел причинить боль хозяину, а собака рвалась мстить. За этой минутой, за этой дозой власти. Она упивалась ею, она впадала в безумие, медленно, но верно.
Но хозяин почему-то стал меняться. Теперь он прощал, придерживал ее на поводке. И как же она могла простить ему это? Он лишал ее этих минут, этих чувств, принижал ее, снова делал только собакой! А она хотела большего!
Но все же она была привязана к хозяину, она хотела бы сама найти преступников, но не знала, как и почему люди причиняют боль. Что ей было делать? Она не могла уйти.
И как наркоман изобретает хитроумный план, чтобы достать дозу, в собачий ум пришла мысль. В прошлом хозяина! Он забыл, но память имеет свойство хранить. И она была готова бежать куда угодно.
Но тут встал хозяин. Поводка не хватило. Злость и безумие охватили ее. Ее лишали этого! И она осмелилась – она укусила хозяина. Никого не подпускала к нему, однако и его не выпускала. Но поводок был короток.
Зубами прогрызла все двери, она ворвалась в дом. И посмотрела в глаза хозяину. Яд был в зрачках – он медленно, но верно отравлял обоих.
Теперь хозяин был как слепой, она могла вести. Так было не всегда. Он сопротивлялся, он затягивал на ее шее поводок, он прикрикивал на нее, не давал.
Ей хотелось убить, но она не могла. Собачья природа не давала уйти ей от хозяина. Она была навеки с ним. До смерти. Привязанная.
Ее безумие зашло так далеко, что она могла силой заставить хозяина указать на «преступника». Боль, она научилась причинять боль.
Это Судья, Билл. Это его суть. Он был лишь твоей собакой, охранником, вышедшим из-под контроля.
Но что было делать? Заставить ли вспомнить теплые руки и миску с едой или просто застрелить, избавив от мук жажды крови? Я не знал.
Но все-таки шел. Шел, чтобы быть рядом, когда это случится.
Едва видный номер на облупившемся красном заборе. Он-то мне и нужен был. Что ж, пора… Настало время взглянуть в глаза прошлому, чтобы открыть дверь в будущее. Дверь – в глазах прошлого. Поняв свои ошибки, мы прокладываем дорогу дальше.
Вздохнув, я толкнул калитку. Она отозвалась скрипом давно не смазываемых петель. Она сомневалась. Не сомневайся, я ведь тоже часть этого дома.
Осенний сад выглядел печально, траву собрали и сожгли чьи-то заботливые руки. Я шел по едва заметной каменной дорожке к дому.
Обветшалая веранда приветствовала меня скрипом половиц. И тебе здравствуй.
Набрав побольше воздуха, я постучался в дверь. Пора.
Из-за нее послышался хриплый, но не старческий голос, в котором угадывалась большая сила воли, видная только в голосе и чертах лица:
– Кто там?
Что же было ответить? Пошутить? Но я никогда не оскверню честь дома моего брата, а значит, и моего тоже.
– Это я, папа.
Я ответил честно. Я знал, это он. Не помня голоса, я угадывал что-то родное и забытое.
Дверь открылась, на меня смотрел мужчина с поседевшими волосами, залегшими у глаз морщинами, в старой одежде, небритый. Я бы не узнал его, если бы не карие глаза, такие как у нас с тобой, которые полны молодого блеска и которые так и говорили: «Не смотри на кажущуюся немощность, я еще силен, я все так же горд!» Но в мгновение они наполнились удивлением и испугом.
– Томас?! – он попятился назад.
– Я… папа, неужели ты не рад меня видеть? – спросил я совершенно искренне.
Наконец, поняв, что я пришел не искать ссор, он обнял меня, по-настоящему крепко, по-отечески. Так никогда не обнимал меня Гордон. Я слышал всхлипы на плече.
– Том, сынок… ты так… ты такой… Господи, спасибо тебе, ты услышал мои молитвы! Ты простил старика! Ты дал мне второй шанс… Господи…
И еще всхлипы. Я чувствовал, что слеза чертит линию по моей щеке. Я долго не понимал, мне казалось – я забыл его, я не помнил, он мне не нужен. И только потеряв тебя, я понял, насколько был не прав, считая отца чужим.
Он неожиданно отстранился и спешно вытер лицо.
– Ой, что же я… садись! Только… у меня и нет ничего, чтоб угостить-то…
– Да ладно, пап, – я улыбнулся, – У меня с собой. Сейчас достану… – я потянулся к сумке.
Он сел на диван и закрыл лицо руками. Плечи затряслись.
– Что с тобой, пап? – я сел рядом.
– Томас, до чего же я докатился… Мне так стыдно, так больно. Ты пришел ко мне, а я! Я, старый дурак, мне нечем даже тебя накормить, не показать даже где я живу! Вот! – он обвел руками дом, – Этот дом когда-то был красивым! А теперь… от него, как и от меня, мало что осталось. Смотри, кем стал твой отец.
– Папа, мне неважно кто ты и где ты живешь! Я пришел к тебе, и пусть бы даже ты был никем, ты в первую очередь был бы моим отцом, слышишь?
Он наконец-то поднял глаза.
– Значит, ты готов принять меня таким? Значит, ты простил меня? Ведь это я разлучил вас…
Я обнял его, как не обнимал никого. Такие объятья предназначены только отцу.
– Я приму тебя любым, буду любить тебя хоть каким. Я давно простил тебя, хоть и недавно понял, насколько сильно хотел увидеть тебя и вот так обнять.
– Спасибо, сынок… а ваша мать? Симона не простила?
Я вздохнул.
– Я не знаю точно. Но думаю, твой отъезд и тебя она приняла. Вот только Билла она тебе до сих пор не простила.
– И я бы не простил. Знаешь, там… Очень неприятная история.
– Но ты должен ее мне рассказать. Я должен знать.
– Я понимаю. Я тогда был молод, горд. Мне не хватало терпения. Вы тогда еще недавно совсем родились. Мы жили в Берлине. У вашей мамы был один давний поклонник. Можно сказать, она отказала ему, выйдя замуж за меня. Не знаю, почему. Даже после свадьбы он не прекращал приходить к нам, играть с вами, дарить ей небольшие подарки. Ничего больше. Но мне, молодому, этого было достаточно. Я пытался прекратить это по-всякому… но Симона защищала его. В итоге, я не выдержал. Я не мог уехать просто так, не отомстив. И я взял Билла, потому что он был младшим и любимчиком Симоны. Я уехал сразу после оформления развода, спрятав все следы. Потом я понял, что совершил глупость, но моя чертова гордость… Я перестал скрываться, но надо было жить дальше.
– Его звали Гордон?
– Да. Как она сейчас?
– Замужем за ним. И знаешь, она счастлива. Он очень нас поддержал в начале, обеспечил… Теперь он мой отчим.
– Я правда рад за нее, она заслужила счастья.
– А что дальше?
– Мы купили этот дом, отремонтировали его. А веранду даже делали вместе с Билли. Но как-то я понял, что мы не сможем жить в достатке, если я буду так много времени уделять дому. Можно было нанять няню, я даже пытался. Но выходило каждый раз одно и то же. Они не могли делать все в доме и следить за Биллом. Он ведь маленький был шебутной. А тут я встретил Элену. Она была матерью-одиночкой, симпатичной, образованной. Она никогда не говорила, кто был отцом ее Джека, избегала об этом рассказывать. Как-то обоюдно мы решили жить вместе. Это не было любовью, скорее симпатией, взаимовыгодой. У нее и сына была крыша над головой, еда, одежда… А взамен она делала все дома, воспитывала сыновей, готовила. Она была неплохим человеком, Билл никогда на нее не жаловался. Она наказывала его не очень строго, проверяла уроки, водила в зоопарк и кино.
Когда оба мальчика были уже взрослыми, моя карьера пошла в гору. Чтобы обеспечить нашу семью всем необходимым, я пропадал на работе, мне нужно было это повышение. Поэтому мне некогда было разбираться в жалобах Билла на издевки Джека, которые я принимал за подростковое. Мне некогда было разбираться, откуда взялись синяки у Билла, почему он красится и отчего жмется в угол. Я не успевал реагировать на компании Джека, его частое пропадание, пьянство и курение. Я предоставил все Элене. Как оказалось, это было моей фатальной ошибкой.
Я, кстати, случайно узнал, чьим сыном был Джек. Это был известный насильник из Дюссельдорфа. Его взяли за год до переезда Элены и Джека в Гамбург. Гены сказались.
– Я знаю эту историю. Я несколько недель проработал в полиции Берлина. Расследовал дело Джека Хофкарнера.
Я не хотел рассказывать, что это дело было и делом Билла тоже.
– Значит, он пошел по стопам отца.
– Да.
– И что с ним теперь?
– Погиб.
– Понятно. А как же ты? Кем стал ты?
– Да никем особенным. Сначала учился, потом закончил кадетское, устроился в полицию. Но потом меня подстрелили в плечо, я лежал в больнице. Мы познакомились с Биллом, начали общаться. Меня поразило наше внешнее сходство и одна фамилия. Совпадение раскрыла мама. Она рассказала мне все.
– Мой мальчик… А я так и не смог рассказать все Би.
Раздался звук открывающейся двери. На пороге возникло изумленное лицо Билла.
– Том? Как ты здесь…
– Здравствуй, Билл, – я подошел и обнял его. Он явно не ожидал.
Но его руки ответно обвились вокруг моей шеи, а тело обмякло. Я с трепетом ткнулся носом в его шею, понимая, как скучал, как мне его не хватало. Я стоял спиной, поэтому рисковал немного…
И тихо поцеловал тонкий изгиб шеи. Боже, как все изменилось… То, что я ощущал к тебе – это была прежде всего неизъяснимая нежность, которой нет названия. То, что вело меня через все. Одна только жажда твоей улыбки, твоего слова, твоего прикосновения. Это и есть любовь, настоящая любовь. И брата, и друга, и парня… и просто любовь к человеку, перед чьей силой воли я готов преклониться.
Только ты.
– Я так скучал, – прошептал ты мне на ухо.
– Я не мог без тебя.
С неохотой я оторвался от приятного ощущения твоего тела рядом и повернулся к папе. На его лице снова стояли слезы, только уже другие.
Он улыбался, он был счастлив.
– Мои мальчики, мои детки, – он поднялся и тоже обнял нас, – Мы вместе. Теперь мы точно сможем все… Все-все.
И правда, вместе мы были больше, чем семья. Мы – это мир.
***
Ночной холод врывался в окна. Камин согревал нас от него, объединял. Папа спал на диване, а мы сидели. Мы вспомнили все, рассказали друг другу жизнь. Мы сблизились как никогда. Я знал, больше мы не расстанемся.
Почему так странно быть здесь, не давая себе воли прикоснуться к самому дорогому, что у нас есть – друг к другу?
– Почему нас разлучили?
– Почему мы прошли такой большой и жестокий путь, чтобы быть вместе?
– Почему не можем просто быть собой?
– Почему не можем все вернуть и исправить?
– Это все…
– Большая ошибка.
– Но нам надо бороться.
– Ты понял, кто такой Судья?
– Да. Но почему сейчас он молчит?
– Преграда любви самая непробиваемая.
– Ты знаешь, что делать?
– Нет. Но догадываюсь.
– Сейчас?
– Нет… сейчас нет.
– А что сейчас?
– Мы.
Ты встал, подавая мне руку. Я взял ее, поднимаясь с пола. Ты вел меня наверх, туда, где холодно. Но так мы могли быть еще ближе, отдавая друг другу тепло.
Холодная комната. Твоя комната. Ты сел на кровать. Я был рядом. Взял твою руку и поднес к губам.
Столько боли принесла она… Но я знал, она умела быть ласковой. Губы наткнулись на привкус металла. Колечко, мое колечко.
Я улыбнулся и достал из кармана твое, снял с твоего пальчика свое.
– Почему? – вопросительный взгляд.
– Я хочу иначе.
– Как?
Вместо ответа я прошептал:
– Согласен ли ты, Вильгельм Каулитц, быть со мной в радости и в горе, в богатстве и бедности, в здравии и в болезни, в жизни и в смерти, каждый день, каждую минуту?
– Согласен, – улыбка озарила твое лицо. А я надел кольцо вновь на безымянный палец твоей руки.
– Теперь ты, – я протянул перстень.
– Согласен ли ты, Томас Каулитц, быть со мной в радости и в горе, в богатстве и бедности, в здравии и в болезни, в жизни и в смерти, каждый день, каждую минуту?
– Согласен, – на моем пальце жил теперь символ нашей неразрывной связи.
– А теперь… – прошептал ты.
– Скрепим, – закончил я.
Наши губы плавно коснулись, окутываясь в момент прикосновения, момент нежности. Я чувствовал твой теплый язык у себя во рту, отвечал.
Только наша ночь, только наша любовь.
Руки сплетались, ободряя теплом. Тела сливались в одно. Теплые губы, нежные прикосновения, странные ласки.
Мы вместе, это была наша ночь. Не брак, хоть и очень похоже.
Долгие минуты ласк, тянущиеся бесконечно, пока ветер снаружи играл ветками деревьев, пока ночной холод сгонял всех вместе, пока луна любопытно заглядывала в окно. Их зависть, их удивление, их грусть и радость тоже были нашими. Как свадебные подарки, но не свадьба. Это таинство, священный обряд, это свято…
Как ночь и день, тьма и свет, ангел и дьявол, молитва и проклятье, кровь и святая вода. Несовместимы, но братья, разлучены, но вместе.
Только мы.
Момент, и мы одно. Мы больше, чем рядом, больше, чем люди, больше, чем братья, выше, чем любовники.
Наша любовь другая.
Движение – стон. Еще одно – вскрик. Песня любви, музыка ночи, слова тел в нашем исполнении.
Еще раз, еще один – и заключительный аккорд.
– Я люблю тебя.
– И я тебя.
– Теперь мы навсегда вместе.
– Навечно.
– Мы все исправим.
– Мы сможем все вернуть.
– Нам никто не помешает.
– Никто.
Я не ошибся. Мы – это мир…»
========== Глава 25 ==========
Глава предпоследняя, товарищи. Готовимся =)
POV Том
«– Здравствуй, Том.
– Здравствуйте. Кто вы?
Свет мягким ножом резал глаза, без боли, но смотреть было невозможно. Утопая в ласке и тепле, тело выдавало звуки, равные облачным туманам. И если я все-таки был жив, где же я?
– Ты знаешь меня, Том. Я с тобой с самого глубокого детства. Я был с тобой всегда, с тех пор, как ты родился.
Мягкий голос, отдававшийся в рассудке, обдавал его родным теплом, льющимся изнутри. Все было в нем: голоса родных, шум ветра, зов родины, истина.
– Господи…
– Да, сын мой. Ты ведь всегда верил в меня, всегда стремился. Я рядом, я всегда был рядом.
– Но скажи, отец, зачем же я здесь? Неужели я умер?
– Нет. Я расскажу тебе эту историю.
– Почему мне?
– Послушай и узнаешь. Смотри…
Мама бежит в собор. Волосы развеваются на ветру. Счастливый смех раздается под куполом. На колени перед алтарем.
– Господи, пусть мой ребеночек не будет в этом мире одинок, пусть его судьба будет счастливой, подари ему то, чего не было ни у кого из нас.
Рука по животику. Еще небольшому. Теплая улыбка – нам.
– Вот так вас стало двое. Две половинки одного целого. И быть бы вам вместе всю вашу жизнь, но…
Звук пощечины. Крик.
– Хватит с меня! Надоело! Развод!
– Он не виноват! Делай что хочешь, только не тронь мальчиков!
Резкий разворот, жгучий взгляд.
– Не трогать?! И это после… Нет, Симона, я этого так не оставлю!
Дверной хлопок.
– Это возложил ваш отец. Он взял Билла, опустив на его плечи тяжесть своего греха. Отобрал у матери ребенка, разбил ваше сердце на двоих.
– Я помню.
– Ноша пала на него, но он не смог бы унести ее один. Вас двое, вы несли ее через года. Ваш отец уже наказан, уже раскаялся. Он тоже заслужил счастья.
– Заслужил.
– Ваша жизнь, Том. Ты и Билл. На него пала Судьба. Тебе же выпало вести его. Доверши. Ты знаешь, что делать.
– Я не знаю! Подожди, отец!
– Ты знаешь, Том, ты знаешь…
Свет в окно. Жидкий свет осеннего солнца. Мы сплелись, найдя друг в друге тепло. Я… а я ведь правда знал.
Немного осталось.
– Проснись, солнышко. Нам пора.
Ты задвигался рядом со мной. Открыл глаза.
– Куда пора?
– Настало время, милый. Носитель сбросит ношу, а воин – меч. Нам пора.
– Время? Чего? – ты мгновенно выпрямился, и твой удивленный взгляд воззрился на меня.
– Время суда.
– Нет, ты не… – испуганно пробормотал он.
– Не бойся, милый. Это я. Верь мне, мы вынесем приговор Судье.
***
– Это он?
– Да.
– Ты сможешь?
– Смогу.
– Готовься.
– К чему?
– К встрече судьбы.
– Тот самый подвал, где меня изнасиловали?
– Нет, Билл. Сейчас это место, где родился Судья. Выпусти его!
– Как?
– Пистолеты. Они с тобой. Все это время.
– Откуда ты знаешь?
– Верь мне, Билл. Он попытается меня убить…
– Нет! Нельзя!
– Ты не дашь ему этого сделать. Если он это сделает – я умру, а вместе со мной умрешь ты. Останется только он.
– Я не смогу! – ты заметался.
– Все получится. Нас двое, мы сможем.
Дрожащей рукой ты взял в руки пистолеты. Пора.
– Скажи.
– Что?
– Билл, ты знаешь. Три слова.
– Нет!
– Ты должен!
– Нет! – крик, боль, страх.
– Ради нас. Только так…
– Что с тобой, Том?! Ты другой…
Я обнял тебя.
Господи, спаси и сохрани…
– Я такой же, Билли. Верь мне, у тебя получится.
– Я…
– Давай же!
Ты закрыл глаза. Поднял стволы. Дрожащие губы выговорили три слова.
– Да начнется Суд.
Стук молотков, крики, бесстрастный Голос. Ваша Честь. Убедительный. Протестую. Громогласное.
– Встать! Суд идет!
Призраками тени. Вокруг все тот же подвал. Слышны лишь голоса.
– Судья, вы обвиняетесь в превышении своих полномочий, недобросовестном выполнении функций, возложенных на вас хозяином. В подавлении воли. Во вмешательстве в жизнь. Что вы скажете в свое оправдание?
– Что скажу? Винить его! Я – это он.
Справа от меня Билл. Мой, дрожащий, испуганный Билли. А слева… такой же, но в глазах его – пустота.
– Вильгельм Каулитц, носитель, вы обвиняетесь в создании Судьи, в необоснованном убийстве. В упущении контроля. Что скажете?
– Виновен, но не во всем! Я – это я, а он – это он!
– Снять всем личины! Свидетели!
Один за другим призрачные тела. Убитые парни. Старичок. Два худощавых подростка. Девушка. Мальчик пятнадцати лет. Парень с серьгой в ухе.
На месте вселенского судьи как призрак – его парик и тело, а вместо лица – сумрак. И имя ему – Нейтральность.
– Прокурор!
Безликая тень, светящаяся сталью. И имя ей – Закон.
– Защитники!
Справа и слева от нас две девочки. Билл прошептал:
– Правда, Ложь…
– Мы пришли защитить тебя, Билл. Верь нам, – девочка с серьезным и справедливым лицом и металлом в глазах. Пистолеты.
– Судья!
– Протестую! – он смотрел на нас. Я ощутил, как вздрогнула твоя ладонь, – Я уже сказал. Я – это он!
– Я приказываю! – властный Голос.
– Хорошо, – черный свет озаряет призрачные лица.
На месте Судьи показывается существо с ужасным лицом, сотканным из ненависти. Взгляд приносит боль, несет смерть.
– Носитель и воин!
Это к нам. Господи, что же я увижу сейчас на месте своего Билла? Нас окутывает сияние, как во сне.
Полный трепета, я поворачиваю лицо.
Лик человека, озаренный светом от нимбов над головами. Серое туманное кольцо. Ноша.
«Том, у тебя вместо нимба – шлем. И меч красивый. Воин».
Твои мысли. Мы снова одно.
– Да начнется Суд! – гремит Голос, – Свидетели!
Вперед выходит парень с серьгой.
– Дэн? – страх в твоем лице.
– Я, Билли, – он улыбается.
– Дэн, Кулак, сокамерник! Что скажете вы?
– Невиновен! Чист!
– Причина?
– Любовь!
– Следующий!
Девушка со светлыми волосами.
«Я встречал ее…» – твоя мысль.
– Аннет, случайная прохожая! Что скажете вы?
– Виновен!
– Причина?
– Ненависть!
– Следующий!
Пятеро убитых. Почему вместе?
– Ваши дела достойны презрения, потому ваш голос приравнивается к одному! Убитые, насильники, угнетатели! Что скажете вы?
– Виновен!
– Причина?
– Мстительность!
– Следующий!
Два подростка.
– Воры, карманники, орудующие на улицах! Что скажете вы?
– Виновен!
– Причина?
– Жестокость!
– Следующий!
Мальчик.
– Отдавшийся добровольно! Что скажете вы?
– Невиновен!
– Причина?
– Великодушие!
– Следующий!
Старичок.
– Приютивший и доверивший тайну! Что скажете вы?
– Невиновен!
– Причина?
– Доброта!
– Свидетели опрошены! Голоса сравнялись! Защита! Кого вы будете защищать? Вильгельма Каулитца, Носителя, пострадавшего, но и создавшего, или Судью, созданного, но превысившего жизнь?
Ложь:
– Вильгельма Каулитца!
Правда:
– Судью!
«Почему они поменялись ролями? Неужели…»
Я не знаю. Я уже ничего не понимаю, мое солнышко.
Господи, помоги…
– Что скажете в защиту Судьи, Правда?
– Был создан с этой функцией. Впитал ненависть. Привязан к носителю. Отчасти виновен носитель!
– Ложь, что скажете вы?
– Вспомните условия, в которых он родился. При изнасиловании! Кто зачал? Жестокость, ненависть, злость. Вот отцы! Начал отделяться! Превышать полномочия! Велел мстить безвинным! Носитель уже простил, а Судья требовал расплаты! Носитель невиновен!
– Суд зашел в тупик! У кого есть, что сказать в дополнение?
Молчание.
– Приговор не может быть вынесен! В случае такого исхода смерть всем! Носителю и Судье, воин падет также!
Молчание.
– Итак, я говорю свое слово! – нет, нет, так нельзя…
– Стойте! – высокий голос. Неужели это..? Что скажет последний свидетель?»
========== Глава 26 ==========
И последняя глава!
POV Том
«– Стойте! – высокий голос. Неужели это..? Что скажет последний свидетель?
Девочка с черными волосами и серо-голубыми глазами, несущими груз справедливости.
– Мари, – хором произносим я и Билл.
– Я, мои волшебники.
– Что скажете вы? – Голос почему-то меняется на более мягкий.
– Носитель невиновен!
– Так решила Святость! Да будет так! Да свершится Суд!
Песня со всех сторон. Красивые голоса. Они сгущаются, окружая Судью.
