Текст книги "Morden zaertlich (Убить ласково) (СИ)"

Автор книги: WhiteBloodOfGod

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

***

Там, где Сталь.

«– Бросать нельзя. Он избрал судьбу. Ничего уже не изменить.

– Еще рано. Пусть все случится потом. Либо он сам, либо мы.

– А если сбежит?

– Не сможет. Кто он без нас?

– Никто. Пока.

– Куда он без мести?

– Ничего не останется. Но лазейка есть.

– Он вернется, вот увидишь. Это время.

– Скоро все пройдет».

========== Глава 16 ==========

POV Билл

«Я впился в твои губы поцелуем. Он был неожиданным даже для меня.

Надо же, несколько десятков минут, а уже такие разные поцелуи…

Мы были вместе только несколько часов, не знали друг друга. В таких случаях я уходил с первыми лучами рассвета.

Тот, первый, был приманкой. Моя жизнь приучила меня к неожиданным вещам. Я мгновенно проснулся и приставил к горлу нож. В тот момент я видел не тебя, а кого-то другого, кто хотел сделать со мной что-то плохое.

Первая секунда – ужасный прилив ненависти, жажды крови, противной даже для меня. Я не был убийцей. Я выносил приговор. Кровь для меня была таким же символом Жизни, как и для других. Я хлебнул ее с избытком когда-то.

Медленно я пришел в себя. И первое, что увидел, были твои глаза. Они согревали, заставляли мысли бежать в сторону жизни, чего-то хорошего.

И, конечно же, надо было слезть сразу. Но я прижимал тебя так сильно, а лицо было так близко… К тому же, я слишком отчетливо ощущал под собой твое обнаженное прекрасное тело, теплое, напряженное. Все желания вчерашнего вечера, подавленные усталостью, вернулись. Я лишь на мгновение забылся, я потянулся за этим светом, за новым ощущением, согревавшим изнутри…

Спасибо моему внутреннему контролю, я вовремя остановился. Я не хотел делать тебе больно.

Я стал жалостлив. Нужно было одернуть себя. Уже очень давно я пользовался, когда хотел, и девушками, и парнями. Появлялся из тумана жизни и исчезал там же на следующее утро. Не думая о чувствах, о последствиях. Да и какие они могли быть?

В конце концов, что заставило меня поехать в больницу? Великое облегчение, радость того, что ты был жив. Но с тем же успехом я мог бы, улыбнувшись тебе, уехать и забыть.

Или оставить в памяти просто так. Зачем-нибудь.

Я просто не хотел. Я – слабак, я – человек, я не смог, не захотел. Я бросился туда, где было единственное существо, близкое мне. Просто для того, чтобы на пару мгновений почувствовать тепло и то, что я кому-то нужен.

Это надо убивать, искоренять, давить. Я опять останусь один, я опять буду страдать, когда Судьба отнимет у меня тебя. А она точно отнимет. Она никогда ничего не делает просто так. Дали – плати. Чем? Смертью, успехом, спокойствием, здоровьем. Деньги ее интересуют только в одном плане: если отнять у тебя все, как ты выживешь?

И да, я не смог забыть твоих странных, иногда нелепых, слишком доверчивых поступков. Я вернулся. Я хотел знать, кто же ты такой.

А надо было бежать. Без оглядки, забывать, снова бороться. Ведь кто мы?

Я – преступник. И пусть Джек умер, дело списали, устанавливать не стали… так, скорее всего и было. Но я сам другой. Я не умел смотреть в глаза свету, не умел радоваться жизни. Любовь для меня была, даже если и случится такое, тяжестью, тяжелой обузой.

Я убегу туда, где буду один. Одинок, но в безопасности от тех вещей, от которых не спасут и друзья-пистолеты. Мне проще пойти в ночь, затеряться там, убежать от тепла, которое сначала согревает, ты привыкаешь к нему, не можешь без него. А потом оно гаснет. И ты вновь беспомощен, забыт, замерзаешь.

Ты – настоящий человек. И где бы ты ни оказался, ты не сможешь как я. Ты теплый, ты хороший, ты добрый, ты сознательный. Ты не смог бы понять того, что делал я. Не смог бы понять моего желания уйти. Не смог бы разделить со мной участь добровольного изгнания. Твое доброе сердце не привыкло к созерцанию всех низов жизни, всех ее пороков. Ты действительно был готов на многое ради справедливости, которой не осталось места. Ты не верил, что я такой. Но это была всего лишь горькая правда. Прошлого не вернуть. Крошка-Билли, нежный, ранимый, такой, каким ты был сейчас, умер. Он похоронен под осколками разбитого детства, сгубленной юности, неестественных чувств. Нельзя его возродить.

Я тот, кто я есть. И даже ты, делая мне и больно и приятно только лучистыми глазами, полными сочувствия, желания помочь, доброты, не смог бы этого изменить.

Когда ты подошел… Мне было нестерпимо больно, твои глаза разгоняли холодок внутри меня, я таял, расслаблялся. Больно было осознавать нашу разницу. А ведь ты еще пытался искать, найти во мне что-то хорошее. Я бы, наверное, отвернулся и ушел. Но когда ты сказал «Судья», злость затопила меня. Следующий поцелуй был скорее укусом. Что-то внутри меня жестоко хотело подарить тебе ощущение того, что испытал я: боли, постоянного холода, грязи в отношениях…

Вот только, даже видя тебя сквозь странную пелену не своей воли, я хотел этого. И в твоих глазах я видел испуганное отражение этой страсти.

Проснувшийся во мне демон ошибся.

Он не смог осквернить тебя. Я сумел вырваться и быть с тобой уже сам. Не делать больно. Но все-таки я не смог остановиться.

Ты спросил, зачем. Я думал, ты знаешь. Я думал, ты догадался о существовании этой разницы. Мне было плохо, но это я, я сам, хотел подарить тебе часть боли, чтобы и ты узнал, как тяжело жить в моем мире. Ты был так наивен, так доверчив и добр, что просто не смог бы в это поверить. Ты искал во мне сердце, которое осталось чистой формальностью, нужной для жизни тела, но не более. А внутри оставалась лишь пустота.

Зачем ты заглянул в глаза, зачем? Что ты хотел там увидеть? То, чего там не было. Ты потянулся к губам, зная, что я не смогу удержаться. Я и не пытался.

Ты не смог. Но не потому, что неправильно, а потому что я не повернулся. Кого я делал из тебя? И зачем?

Я не мог представить этого. Я просто вспомнил себя. Отказ был бы убийством той части тебя, что проглянула в этот момент. Я сам позвал. Я сам поцеловал тебя.

Я чувствовал, как несмело и робко, но нежно ты отвечал. Для тебя эти ощущения были так новы, так непривычны. Твои теплые руки на спине, пальцы в волосах, ласка…

Прости, этого нельзя делать. Это равносильно смерти.

Я отстранился, замолчав, и встал. Движения давались мне с трудом, но я смог надеть плащ и повернуться к двери.

Мне нужно было понять.

– Билл! Зачем ты уходишь? Куда? – тихо спросил ты.

Я разозлился. Потому что только ты задевал во мне ноту, от звучания которой я хотел остаться. А это было слабостью.

Я посмотрел на тебя. Мне казалось, ты должен все понять. Внезапно я ощутил между нами ту самую нить.

«Скажи, ты думаешь, я отвечу?»

В ответ ты погрустнел.

«Нет. Ты не ответишь. Ты уходишь в туман?»

«Звучит пафосно, Томас. Но, как это случается в жизни, да».

«Вернешься?»

«Да. Сегодня».

Я закрыл за собой дверь. Ты остался один. Жестоко. Я должен был помочь тебе справиться со свалившимися мыслями.

Прости, Том. Это не мой путь.

***

Туман на улице почти исчез, оставшись клочьями. Это, видимо, были последние его часы. Я знал – пора, скоро придет пора.

Что ж, настало время расставить все по местам. Суд начинался над всеми нами.

«Верно, Билл, пора выносить приговор. Том… Он красивый, добрый, отзывчивый мальчик. Ведь правда?»

«Да. Слишком мягкий и податливый».

«Вот видишь, ты сам знаешь. Твой внутренний голос говорит, что ты сам хочешь сделать это, правда? А что сделает с тобой Том? Посмотри, ты ведь уже чувствуешь, как тает все в тебе. Неприятно и больно, верно? Представь, как трудно станет выживать! Он так похож на…»

«Глаза».

«Да, они другие. Но представь, что будет, если ты останешься с ним, позволишь приручить себя, согреть, словно собачонка с улицы».

«Собачонка?»

«Неужели ты думал иначе? Он добрый мальчик и не бросит несчастного в беде. Но жизнь не расширит своих границ только для вас. Тебе ли не знать, как жестоко она отнимает».

«Но я не сделал и не собираюсь делать ему ничего плохого».

«Конечно. Просто Том из другого теста. Он хочет исправить тебя, и ты исправишься. А потом? В нем слишком много ограничений: секс с лицами своего пола, семья, престиж… Столько условностей!»

«Я совсем не подумал об этом… Тогда я должен принять решение?»

«Да свершится Суд над всеми нами».

POV Том

«Были моменты, когда притяжение пересиливало волю, когда все происходящее казалось чем-то ненастоящим, и оттого можно было все. Были ласки. Незнакомые, непонятные, пугающие. Такие, которых никогда не испытывал, на которые пойдешь еще раз, позабыв про остальное. И я, знал, чувствовал, что не смогу удержать себя.

Туманная странность этой темной сказки вселяла в меня холодок. Ведь это было неправильно, неестественно. Но почему-то так сказочно прекрасно.

Ты ушел, ты всегда уходил. Я видел твою жизнь, я знал тебя. Нам не понадобилось вопросов, бесконечных рассказов о прошлом, мы и так все знали. Мы понимали друг друга без слов, слыша мысли, читая в глазах. Я не знал, куда приведет эта дорога. Но я уже встал на нее, а обратный путь был закрыт.

Я был сметен, не понят самим собой. Я не мог долго размышлять. Логическая цепь сама строилась в моем сознании, пока я страдал. И она была построена: я останусь здесь.

Ты – это то, чего я никогда не встречал, это то, что заставило меня забыть обо всем. И да, черт возьми этот гребаный мир, я хотел тебя и твоих ласк!

Я сел на пол. Что останется мне, когда ты придешь снова?

Рядом стояла твоя сумка. Что там? Там были следы твоего прошлого.

Вещи, впитавшие запах твоих сигарет, твои мысли и чувства. Я никогда не любил эти запахи, но сейчас…

В моих руках были твои вещи, к каждой из которой была привязана часть тебя.

Твои украшения. Они были совсем не женскими. Всюду черное, железо, символы. Что ты хотел этим сказать, Вильгельм, призрак возмездия?

Мне вдруг пришла идея. Так нельзя, но меня мучило предчувствие.

Я ощущал твою тревогу. Но твое сознание было закрыто от меня, как и когда ты убивал. Оно казалось мне сейчас глухой стеной. Из-за стены иногда были слышны кусочки чувств. Сейчас это была грусть, минуту назад была тревога.

Вот этот подойдет. Я положил в карман перстень с черепом. Маленький кусочек тебя всегда будет со мной. И я хотел, чтобы у тебя тоже он был, пусть нам они и не нужны, ведь были мысли. Я не носил никаких украшений, так уж вышло. Но когда-то мама купила мне серебряное колечко, тоненькое и незаметное. Оно было церковным. На нем было написано: спаси и сохрани. Я так же верил в Бога, как она. Может, глупо, но я не раз видел его деяния. Вместе с колечком я дарил своего ангела-хранителя.

«Охрани его от бед и напастей, направь на путь истины, Господи. Пусть возродится в нем человек…»

Рука наткнулась на что-то обжигающе-холодное. Я отдернул ее. По пальцам как будто пробежал заряд тока, я вздрогнул и передернулся от сжавшего на мгновение тело холодка.

Приподнимая вещи, я уже знал, что там увижу. Черная сталь хищно блестела со дна. Их было два. Пистолеты. Носители смерти. Мне на секунду показалось, металл усмехнулся.

«Здравствуй, Томас».

Что это? Кто? Я что, с ума сошел?

«Глупыш. Человечишка».

Вы? Пистолеты?! Господи…

«Они самые. Не зови Бога, у него другая жизнь».

Носители смерти рассуждают о жизни? Вы – самое низкое порождение порока.

«Ха! Что ты знаешь о жизни, которую ни разу и не отнял, мальчишка? Низость – это ты, а Сталь – выше всего».

Я не отнял ее ни разу и не покусился это сделать. Не вы дали жизнь, не вам и отнимать. А есть нечто повыше стали и суда.

«Бог? Глупый слабый человечишка. Бог высоко, а мы – здесь».

Вы никто без людей. Никто…

«Ты идеалист. А такие долго не живут. Я сама подарю тебе избавление от никчемности жизни».

«Ложь, ты не должна позволять себе разговор с человеком».

«Билл в тебя вложил слишком много справедливости, Правда».

«Пусть так, но пока он сам не захочет, мы не можем убить его».

«Убить да, но разве я не могу открыть мальчишке глаза?»

«Можешь. Но не нужно сейчас».

«Хорошо. Ты не знаешь Билла, малыш. Из тьмы не возвращаются».

Возвращаются. Еще как…

Меня всего трясло, спина покрылась липким потом. Я слышал пистолеты. Я говорил с ними. Сходил ли я с ума? Нет. Нет. Нет.

«Билл, я вытащу тебя, я помогу…»

========== Глава 17 ==========

POV Билл

«Как-то странно преодолевать расстояния с одной и той же мыслью: куда деть жизнь.

Я шел по улице, одной из наиболее окраинных берлинских улиц, опасных и темноватых ранним вечером. Я пробродил по городу полдня, пытаясь понять, что есть теперь моя жизнь. К какому-то смутному выводу я пришел, но пока не уловил его.

Сейчас я чувствовал себя очень одиноким. Потому что со мной не было Правды и Лжи. Но я все равно пришел сюда, к такой родной мне стихии бедноты окраин.

Что я искал?

Чего я хотел?

Где мне быть?

Как мне быть?

Я не задумывался над этим, живя одной мыслью: месть. А что дальше?

Том…

– Держи его!

– Вы что, совсем сдурели?! Отпустите!

– Не рыпайся, рассыплешься, дедуля! Смотри по карманам!

– Да как вы смеете! Вы кто такие?!

– Какая тебе разница? Молчи давай!

Молнией пронесся в голове вопрос: «А зачем?» Только ноги почему-то сами понесли меня к месту, откуда доносились крики. Из темноты переулка выплыла знакомая картина: двое худых парней самого уличного вида грабили благообразного старичка. Один держал, другой пытался нашарить что-то.

– Эй! – «И чего я в это ввязываюсь?»

Я ведь сам занимался грабежом. Но не таким, не таким…

Оба испуганно оглянулись на меня. Но продолжили.

– Девочка, вали отсюда, если жить еще хочешь, – лениво протянул один, продолжая держать бьющегося старичка.

Девочка? Как мило с их стороны. Ай-ай, как нехорошо так ошибаться.

Какая-то доля секунды, и нож оказался на горле у обыскивающего мальчишки.

– Так что ты там посоветовал мне сделать, парень? – прошептал я ему на ухо, чуть задевая лезвием кожу шеи, пустив маленькую струйку крови.

В глазах второго застыл такой откровенный испуг, что я вновь почувствовал себя высшим.

– А теперь, если вам так хочется оставить свои органы целыми, берите их в охапку и проваливайте, – нежно сообщил я им.

Отпустив руки, я смотрел в глаза второму…

Улица вдруг наполнилась странным туманом, изображение расплылось. Я почувствовал, как мои губы шевелились, но я ничего не услышал.

«Нельзя, это же равносильно самому себя убить этим же ножом!»

Я встряхнул головой и увидел действительность.

В глазах обоих мальчишек стоял неподдельный ужас, какого не вызовет обыкновенный нож даже в руках профессионала.

Чувствуя, что того и гляди свалюсь, я сказал одними губами:

– Вон отсюда, – секунда и удаляющийся топот ног.

Я привалился к стенке и глубоко вдохнул родной запах чужих улиц. Кажется, запах нищеты везде одинаков. Однако он разный для каждого. Иногда он напоминает аромат свободы, стихии, как моряку океана. А иногда он веет кладбищем для живых людей. Гниением заживо в таких местах и условиях.

– Молодой человек, с вами все хорошо? – дребезжащий старческий голос раздался справа от меня.

Я поднял глаза. Это был тот самый старичок, которого я спас. Надо же… я кого-то спас. Киллер спас человека. Смешно.

В голубых выцветших глазах сквозило искреннее беспокойство. На нем был одет чистенький пиджачок, седые волосы были аккуратно причесаны. Возраст перевалил отметку «Пенсия» пару лет назад.

– Ничего, спасибо. Впору бы мне о вас беспокоиться, а не наоборот, – усмехнулся я.

– Да я-то старый, много мне не сделается. А уж если сделается, так видать час пришел, – улыбнулся тот. Улыбка у него была странная. Кого-то она мне напомнила.

– За что они вас? – глупый вопрос. Сам знал ответ.

Старик отмахнулся.

– Известно что – деньги. У нас тут, видишь, место такое. Я обычно не высовываюсь, а тут ну вот надо было мне масла купить, тесто бы скисло для пирога. Уже весь почти сделал, да про масло вспомнил, – досадливо вздохнул тот, – Жалко же…

Я стоял и улыбался. Более нелепого случая видеть не приходилось. И чему? Я так редко улыбался искренне, а тут…

– Тебя хоть как зовут-то? – прищурился он.

– Вильгельм, Билл.

– А я герр Мюллер, приятно познакомиться, – он протянул мне сухощавую руку.

– Мне тоже,– совершенно искренне сообщил я.

– Знаешь, Билл, в наше время нельзя так запросто доверять незнакомцам, но уж больно ты… Пошли ко мне в гости? Я тебя пирогом угощу.

– Герр Мюллер, я…

– Да ладно тебе, я же просто так! Пошли.

Я не мог отказать в совершенно искреннем приглашении. От старика исходило так много тепла и добродушия, честности, что я чувствовал себя рядом с кем-то очень родным. И мне стыдно было признаться себе…

Но я скучал по папе.

***

Герр Мюллер жил недалеко от злосчастного переулка, в обычном домике. Тут было очень уютно, как когда-то в нашем, гамбургском, пока папа не женился.

Слушая разговорчивого дедушку, который поведывал о разных байках из своей жизни, я заедал лучик вкусным пирогом, приготовленным самим хозяином.

– А где ваша жена? – спросил я.

Он погрустнел.

– Умерла четыре года назад. Когда сын пропал.

– Сын? А что с ним было?

– Длинная история, парень.

– Я буду рад послушать.

– Что ж, дело твое… – протянул он, кряхтя и усаживаясь на кресло, – Когда-то давно, будучи почти таким как ты, он ушел.

В моем горле застрял комок. Старик продолжал.

– Мы с моей женой работали, стараясь дать ему все, что могли, но забыли о главном. Виделись только по вечерам, уставали. Мы даже не знали, что он скрывает от нас, как его бьют в школе.

Комок в горле резко увеличился.

– И тогда он оставил записку и пропал. Написал, что очень нас любит, но здесь больше не может. Что попробует найти себя в другом месте. Бедная моя Ханна… Она долго плакала, он ведь даже не знал настоящей жизни. Мы надеялись, что когда-нибудь мы узнаем о нем что-то хорошее. Так прошло два года. И она не выдержала, уж больно тосковала. Четыре года прошло, а письма все также не приходило. Стало быть, надо было похоронить с Богом, но… разве могли мы? Мы продолжали надеяться на то, что он где-то счастливо жил… пусть даже забыв о нас.

Взгляд его уперся в стол под пестрой клеенкой. Рука, чуть дрожа, держала чашку.

– Герр Мюллер, а я ведь когда-то тоже ушел из дома, – прошептал я.

– Вернулся? – с надеждой посмотрел он мне в глаза.

– Конечно, – тяжело далась мне эта ложь. Но я не мог по-другому.

– И как там?

– Я был рад снова увидеть папу. Мы больше не ругались, я помогаю ему во всем. И… мама… Она так похудела, но счастлива. И брат… – я не мог больше.

Я глотал комок в горле от собственной лжи или несбыточной мечты. Так никогда не будет. Красивая сказка. Такие рассказывал нам перед сном Зиг.

– Не бросай их никогда, Билл. Никогда. Они не смогут без тебя. Все, что у них есть – это ты.

Не в силах ничего ответить на его чистые, светлые слова, я кивнул. Этот свет, как кислота, разъедал мою душу.

Я не мог жить с этим светом бок о бок.

***

Еще полчаса прошли в этом теплом месте. Но у дверей, провожая меня, герр Мюллер сказал:

– Билл, ты не мог бы выполнить одну мою небольшую просьбу?

– Конечно, – я улыбнулся.

– Никогда больше не говори того, что ты сказал тем грабителям.

А что я сказал? Эти фразы ровно ничего не значили. Если только не… Но ведь я не слышал этих слов.

– Не буду. До свидания, – я сделал шаг от дверей.

– До встречи, мальчик!

Я шел, не оборачиваясь. Но почему-то знал, что он провожал меня взглядом. По дряблой старческой щеке бежала слеза.

***

Я шел спокойно, словно бы чувствуя внутри свет. Я знал, что делать.

«Как ты мог, Билл?»

«Я всего лишь помог человеку».

«Ты доверил ему себя. Ты душу ему открыл! Ты причинил себе боль сознательно – как какой-то слабый человек!»

«Нет, мне тепло».

«Глупый, это всего лишь пара мгновений! Тебе известно, что бывает потом!»

«Потом. Вот что».

«Ты сам себе веришь? Я – это ты. Твой внутренний голос. И знаешь, что ты сказал тем людям?»

Я встал как вкопанный.

«Кто ты?! Я ничего им не говорил! Это был ты!»

«Билл, прекрати быть человеком… Я – это ты. Твоя защита, твой разум, твой друг. Поэтому это был ты, больше некому».

«Что ты сказал?»

«Всего лишь то, что они заслуживали».

«Что?!»

«Я сказал: Есть жизнь. Ее отбирает сталь. Сталью движет приговор. Но за всем этим стоит Судья. Это я».

«Ты – Судья?»

«Нет, Билл… Ты – Судья».

***

Одиннадцать часов. Я зашел в комнату. Странно, но ты не спал. Читал какую-то книгу. Я посмотрел на обложку: «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда.

– Здравствуй, – тихо сказал я, скидывая плащ.

Ты оторвался от книги и удивленно посмотрел на меня.

– Ты так неслышно вошел… Привет.

– Нравится книга?

– Очень. Мне фрау Нойманн дала. Она очень хорошая.

– Познакомились? – совершенно безразлично поинтересовался я.

– Да. Она мне рассказала кое-что. Еще я позвонил маме, просил не беспокоиться.

– И?

– Ну, она все поняла.

– Так просто?

– Она же мама.

– Прости, я не знаю, что это такое.

– Как? – в твоих глазах появились искреннее удивление и жалость.

Черт бы побрал все это!

– Так. Мои родители развелись в раннем детстве, и я уехал с папой в Гамбург.

– А у меня нет отца. Хотя есть отчим. Ты не спрашивал о ней у папы?

– Спрашивал. Говорил, что не хочет ничего рассказывать. А что твой отчим?

Судьба помечала нас одинаково. Я говорил это. Но все-таки – по-разному.

– Гордон очень хороший человек. Он помог нам, обеспечил. Всегда поддерживал меня. А ты жил только с отцом?

– Нет. Сначала да, но потом он женился на Элене и усыновил Джека.

– И как они? Мачеха, наверное, не очень хорошая?

– Элена неплохая женщина.

– Значит, Джек. А где он?

Я усмехнулся. Все же иногда…

– В вашем морге. Последний труп из этой пятерки.

Ты побледнел. Я неожиданно подметил собственное удовлетворение.

– Так он был…

– Да, одним из тех, кто сделал меня киллером.

Ты молча пододвинулся ко мне.

– Билл… А… расскажи о своих пистолетах.

Такого вопроса я не ожидал. Что-то определенно случилось. Но видимо, пришла пора.

– Ты знаешь, как я их приобрел?

– Да, видел.

– Сначала они были просто кусками пугающего железа в моих руках. Чего я только не делал, чтобы понять их природу. Я рассматривал их часами, разговаривал с ними.

А однажды на меня навалилась куча пьяных парней. Тогда я достал пистолеты и замахал ими направо и налево. Я был напуган. Ясное дело, они испугались сначала. Но, увидев, в какой я истерике, поняли, что стрелять я не смогу. Я пальнул вверх. Это не возымело впечатления. Показуха, ясно. Мне опять пришлось испытать ужасный страх, прежде чем я решился пальнуть в первого, который был буквально в метре от меня и руки тянул. Тогда я попал в ногу. Когда шок прошел, я понял, что улица пуста.

После этого случая я полюбил их, ведь они защищали меня. Тот, которым я пальнул вверх, назвал Ложью, а второй – Правдой. Они помогают. Жаль, что не живые…

– Нет, не жаль.

Я внимательнее посмотрел на тебя. Ты стал еще бледнее, чем раньше. Что вызвало в тебе эту бледность?

– Что-что?

Ты встряхнулся, смотря на меня.

– Да нет, ничего. Что-то спать хочется… да и время позднее, – ты демонстративно зевнул, – Давай я на полу посплю? А то ты совсем…

– Нет, Том. Надо еще посмотреть твою рану. Если ты простынешь, будет только хуже. А я привык.

Ты укоризненно посмотрел на меня. Еще бы! Но покорно лег на спину и снял футболку.

Моему взгляду вновь предстал твой торс. Внутри пробежали легкие огоньки воспоминаний о странном утре.

Странно, но рана почти не кровоточила, лишь чуть-чуть. Ты пролежал весь день, но этого недостаточно для заживания. Словно магия какая-то…

– Все хорошо. И повязка чистая, – моя рука чуть-чуть сползла с бинта и коснулась твоей кожи. Но я тихонько убрал ее.

– Не надо, – ты сжал ее и поднес к губам. Пальцы вздрогнули от теплого прикосновения. Горячий влажный язык коснулся кожи.

– Зачем? Не будь тем, кто ты не есть, – прошептал я.

– Я такой, каким сделал меня ты. И пусть потребовалось время, чтобы это понять.

– Я хочу сделать тебе подарок, – прошептал я тебе на ушко, чуть закусывая мочку и лаская шею.

– Какой? – ты тихонько стянул одежду и обжег дыханием мое плечо.

– У меня нет ничего, Том. Только я сам.

Снова поцелуй. Только на этот раз он был сознательным, нежным, сводящим с ума. Я готов был жить только одним поцелуем, только одним сплетением языков, мыслей и тел. Когда еще повторится этот момент?

Мы менялись местами, ролями. Ты ласкал меня, как этого не делал никто. Время остановилось, даря нам мгновение сумасшествия.

И когда я горел, когда уже не в состоянии был жить иначе, чем так, когда стало все равно, что будет потом, я прошептал одну фразу.

– Я дарю тебе себя, бери.

Я уже давно был весь твой, в твоей власти. Ты входил медленно, проникая глубоко, боясь сделать больно.

– Сильнее…

И ритм нарастал, я выгибался как горящая в огне гибкая молодая ветка. Перед моими глазами был только ты, только твое лицо, и я… я не смел быть рядом.

Секунда – движение – вскрик – мгновение – вечность.

***

– Зачем тебе это, Билл?

– Кто ты? – я безуспешно всмотрелся в темноту. Никого не было.

– Ты.

Я увидел себя и отшатнулся. Словно мой двойник – крошечные детали на лице, в одежде. Отражение, переставшее следовать оригиналу.

– Зачем ты пришел?

– Как зачем? Ты сам позвал меня.

– Я не звал.

– Неужели?

– Нет.

– Ошибаешься. Ты даже не осознаешь, насколько я тебе нужен.

– Ты? Мне не нужен никто, кроме меня самого.

– Как благородно! Посмотри на это!

Передо мной оказался спящий Том. Он был красив – нет, прекрасен.

– Не правда ли, он тебе нужен, Билл? Кого ты обманываешь? Из обломков души не могло возродиться ребенка, как не могла в пустыне вырасти лилия. И вырос я. Ты сам меня вырастил. И сейчас ты пытаешься предать нашу дружбу.

– Я не предавал тебя, никогда.

– Ты предаешь. Уже сейчас. Я ведь не хочу тебе зла. Я только хочу, чтобы не было боли. А ведь она будет, неизбежно.

– Уйди, – попросил я.

– От кого ты бежишь? От истины? От дружбы?

– Уйди!

– Хорошо. Да свершится Суд над всеми нами.

Я проснулся в холодном поту. Меня ужасно трясло. Теперь я знал, кто ты. Или кто я.

Мы с Томом так и уснули вместе на узкой кровати. Я ни минуты не жалел.

Я встал и подошел к окну. Месяц приветственно подмигнул мне. Я вдруг подумал, что, быть может, пригодится старый способ.

Правда и Ложь, как будто тоже знали, блестели при свете месяца.

Я умылся холодной водой. Они были рядом – как и все эти годы. Что теперь будет?

«То же, что и всегда».

Мир вокруг меня слишком необычен. Вы тоже живые в своем роде, иначе не были бы так близки мне. С кем именно имею честь?

«Ложь».

Так что же будет, Ложь?

«Смотри».

В глазах потемнело. И вдруг собранная в раковине вода приобрела зеркальный оттенок.

«– Прости, Билл. Так нужно для тебя же. Ты убийца.

– Ты же знаешь, что нет!

– Я полицейский. Я знаю лучше тебя, кто есть кто.

– Ты видел!

– Молись сойти за невменяемого. Так будет лучше.

– Ненавижу!

– Уведите!»

– Ненавижу вас… – в исступлении я шептал, думая, что не плачу.

«Мы желаем тебе лучшего».

Откуда знать вам, что для меня лучше?!

«Мы такая же часть тебя. Сделай это, пока возможно».

Не стану.

«Жизнь иначе не течет».

Я выскочил из ванной. Передо мной был ты, раскинувшийся на кровати. Снова ты. Везде ты. Да когда же кончится это наваждение!

Я схватил Правду. Ствол на тебя. Разом все прекратить! Все и сразу!»

========== Глава 18 ==========

POV Билл

«Ты причина всех проблем, ты причина всех страхов! Если бы не ты, я бы спокойно жил, я бы не чувствовал этой боли! Ты вывел меня из тени! Ты заставил меня совершать безумства! Ты! Ты! Ты! Не… нена… ви…

– Люблю тебя, – тихо выдохнул я и осел на пол.

Я не соврал. Это был мой голос, голос моего сердца. Оно было живым и билось.

Как я мог это допустить, как мне жить?! Я ненавидел его, маленький комок плоти, что жил во мне, бился, болел, изнывал, любил. Остановись, перестань, замерзни, замолчи!

Обхватив колени руками, сидя на пятачке света луны, я плакал.

Зачем, зачем ты пришел? Зачем… просто скажи…

За что ты со мной так, Том? Да, ты был причиной всей моей боли. Но я никогда не смог бы поднять на тебя руку, никогда.

Не стоило клясться в очевидном – даже если бы ты предал и растоптал, я не смог бы возненавидеть. Я любил.

Был лишь один выход, потому что убить тебя я не мог.

Кем я стал? Разве сидел бы я пару месяцев назад вот так? Разве думал бы о таких вещах? Нет, у меня была цель, я шел к ней, не видя ничего вокруг. Да, я жил по-другому, я не знал этой муки, этой теплоты твоих глаз, лучиков света, ласковой улыбки и мягкого прикосновения… не знал. Но так было легче.

Я должен был встать, я должен был продолжать. Ведь цель не пропала, она все еще была. Я все еще был тот, кто я есть, пусть и немного изменившийся.

Я поднялся.

Кто же ты, Том?

Легко прикасаясь рукой к курносому носу, пухлым губам, широким загорелым плечам, я грелся. Ты улыбался во сне.

Зачем? Кто я был для тебя?

Я знал, когда-нибудь ты поймешь меня. Только как понять такого как я? Но ты другой, и ты сможешь. Прости меня, за все прости. За боль, за жестокость, за холод…

За любовь.

Сумка, плащ, пистолеты – все снова было со мной.

Последний раз я посмотрел на тебя. Положил на стол конверт с платой за комнату и записку. Твое лицо на подушке…

«Прости.

Иначе нельзя. Прощай, Томас. Я люблю тебя».

***

Тумана больше не было. Он исчез, испарился. Не только с берлинских улиц, но и из моей жизни. Ясность колола сознание, морозила воздух вокруг. Загадки были разгаданы, суд свершен, цель достигнута. Как не жаль было прощаться, но иначе нельзя. Что осталось?

Улицы… улицы… улицы… А вот и набережная. Другая, красивая, сверкающая ночными огнями. Но они уже блекли, скоро рассвет.

Шумела под ногами могучая Эльба, пела свою песню, куда-то ей бежать… Ветер трепал волосы, подпевая рокоту реки.

А людей не было. У всех была жизнь, свои заботы и планы.

Что мне оставить после себя? Тогда, вернувшись, отдаваясь тебе, я уже знал, что это в последний раз. Что оставлю я после себя? Холодную, жестокую справедливость? Да. Но хотелось, неудержимо хотелось оставить капельку чего-то хорошего.

Я отдал ее тебе, подарил вместе с собой. Может, ты почувствуешь ее где-то в глубине или вспомнишь меня на мгновение. Прости, я не смог дать большего.

Я не смог подарить любовь.

Ее нет, она обречена на смерть. И чтобы не разрушать тебя, того, кто заслуживает лучшего, я здесь. Чтобы не дать моей ядовитой любви жизни.

Свет проникал с горизонта. Рассвет. Пора. Тьма уходила, а вместе с ней уходил я.

Верно, Правда? Я избрал тебя, потому что знал, ты не солжешь. Я хотел когда-то уйти, как не уходят просто люди. Я хотел быть собой везде. Проводи меня в последний путь, подари кусочек справедливости и мне.

«Билл, Билл! Очнись! Ты не смеешь! Ты выше!»

Снова ты? Что ж, мы уйдем вместе. Все же я имею над тобой власть. Замолчи, прошу тебя. Не мешай.

«Нет! Ты не сможешь заставить меня замолчать, не сможешь!»

Зачем такая истерика? Смогу. Чувствуешь, как холодно?