Текст книги "Morden zaertlich (Убить ласково) (СИ)"

Автор книги: WhiteBloodOfGod

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)

«Ты что делаешь, Билл!? Прекрати, это предательство!»

Нет, я всего лишь делюсь болью. Она заставляет молчать не хуже любого кляпа.

«Ты не должен!»

Я сам решу.

Ну что ж, самый момент. Пора.

Я проверил заряд. Снял с предохранителя. Приставил к виску. Иногда это единственный выход.

Прощай, Том, я люблю тебя. Прощай, Берлин. Прощай, Эльба. Прощайте.

Я закрыл глаза и в последний раз вдохнул речной воздух. Пора.

Я нажал на курок. Выстрел был не слышен. Да, я знал, это и был мой Путь».

***

Записка Билла.

«Мой милый Том.

Я знаю, проснувшись, ты понял все сразу. Должен был понять. Мы связаны.

Я не тот, кого ты хотел видеть. Да, как ни печально, мальчик умер. А то, что осталось, пусто.

Моя жизнь изначально была обречена на это. Что поделать… В тебе – маленькое солнце. А во мне – свет луны. Сегодня будет новолуние.

Куда я уйду, не знаю. Куда поведет Путь. А твой Путь здесь, тебе есть, ради чего жить. У тебя есть любящая мама и тот, кто заменил тебе отца.

Завтра новый день. Начни все с начала.

Прости меня за то, что появился в твоей жизни. Прости, что сделал больно, что показал запретное, что подарил тебе холод. Но этой ночью я подарил тебе себя. То, что осталось хорошего во мне. Прошу тебя, сохрани это, оно теперь твое.

Я дарю тебе свободу.

Есть жизнь, ее отнимает сталь, сталью движет приговор. Но за всем этим стоит Судья. Он во мне. Я не хочу быть им.

Поэтому будь лучше. Ни о чем не жалей.

И хоть иногда, если станет грустно, приходи на берег Эльбы. Она подскажет ответ.

Билл Каулитц, твое отражение».

***

Там, где Сталь.

«– Что ты думаешь? (Правда)

– Разве не ясно? Его решение (Ложь).

– Тебе все равно, верно?

– Ложь – моя суть.

– Мы вместе, не забывай. Как быть?

– Как? Он растаял.

– Пожалел.

– Спас.

– Были даже человеческие слезы.

– И сумел что-то подарить.

– Любовь.

– Какая разница?

– Предал?

– Нет, как бы мне ни хотелось соврать.

– Судья?

– Прав, как всегда.

– Как нам быть?

– Все слишком легко и просто.

– Что мы решили?

– Осечка».

========== Глава 19 ==========

POV Том

«Мой милый Том» – за что?

Всего лишь кусочек бумаги. Обычный, белый… такой везде полно. Но только увидев на тумбочке этот, я впал в странное состояние полусна.

Много знать не нужно – тебя нет, твоих вещей тоже. Что за кусочек? Записка. Прощальная.

«Я знаю, проснувшись, ты понял все сразу» – да. Один взгляд. Я проснулся от чувства тяжести, неясной тревоги, тоски… Да, я сразу понял.

За что ты похоронил себя? Я не мог видеть призрак. Как бы ты ни заслонялся от других, от меня твои глаза не скроют ничего, Билл.

Мальчик жив, ты запер его в себе. Пусто? Пустые слова? Пустая нежность? Пустая жизнь? Что заставляло тебя так думать?

«Куда я уйду, не знаю. Куда поведет Путь» – зато знал я. В твой туман. Но только все рано или поздно приводит к чему-то. Твой Путь мог привести тебя к смерти.

Часть тебя во мне. Значит, ты все еще был жив.

Я выращу этот крохотный кусочек в своей душе. Я верну его тебе. Ты сможешь быть счастливым!

Страшно. Неведомо. Непонятно. Так кричал разум. А что говорило сердце? Оно шептало: «А разве ты – не любишь его?»

Почему же я не сказал раньше? Хотя, я ведь просто не понял. Но сейчас, стоя один с твоей запиской, грея внутри часть тебя, спешно вытирая неуместную слезу, я понимал. Это я должен был просить прощения.

«Но за всем этим стоит Судья. Он во мне. Я не хочу быть им» – Судья? Раздвоение личности? Или та самая двойная жизнь?

Черт возьми, я не хотел оставлять все так! Я не хотел снова ждать тебя. Не хотел смотреть со стороны.

Хватит, Билл. Все. Надоело. Я пытался мягче, как друг. Но ты был не из таких. Ты был твердолобым! Теперь была моя очередь! Ты хотел, чтоб я жил?

Так вот: я буду жить, искать, узнавать, я найду тебя, черт возьми! Я тебя из ада вытащу! Я из тебя сделаю человека!

Еще подпись. Стоп! Это ведь…

«У тебя есть любящая мама…» – мама! Точно! Как же я забыл! Мы же оба Каулитцы! Черт!

Нет, Билл. Достаточно ты жил в темноте, достаточно боли глотнул, достаточно. Пора смотреть в глаза жизни. И смотреть без черных очков.

Хватит видеть везде боль, врагов и порок. Хватит жить дружбой с пистолетами.

***

Эта мысль окончательно отрезвила меня.

Извини, Билл, но я был зол на тебя. И очень сильно. У меня было дикое желание найти тебя, хорошенько встряхнуть, наорать, запихнуть в холодный душ, вытащить и зацеловать до невменяемости.

Нет уж, достаточно тебе досталось. Все эти пистолеты, Судья… Если бы я сам не слышал этого, то думал бы по-другому.

Твоя жизнь была очень красива, тяжела, страшна. Но ведь красива. И тебя манили ночь, путь, свобода.

Но ты ухитрился найти меня, а значит… Прости, Билл, пора начинать жить по-настоящему.

Я хотел четкости. Настоящей четкости, к которой я привык за небогатую полицейскую практику.

Я хлопнулся на кровать. Расстановка.

Отнести деньги за комнату. Только одеться и умыться для начала. Плечо совершенно не болело. Магия какая-то. Вызвать такси, поехать домой. Мне нужна была мама. Вот кто хоть что-то знает и раскроет мне правду.

Но не надейся, Билл, я не оставлю тебя. Теперь уже не пытайся спрятаться за неправильностью. Мне пле-вать! Хотелось бы, чтобы ты слышал это. Но, черт возьми, ты опять был закрыт от меня.

Судья, я заставлю тебя покинуть моего Билли, чего бы мне это ни стоило! Пистолеты? Еще проглотите свои слова!

***

– Мам, здравствуй.

– Томас! Боже, ну наконец-то! Сколько можно?! – она была взъерошена, резка и обеспокоена.

– Мам, я же сказал, – я устало сел на кресло.

– Сказал?! Это ты называешь «сказал»? Ты просто сообщил, чтобы мы пока тебя не искали, все в порядке, еще что-то… А я что думать должна?! От скольких людей я скрывать могу, что мой сын… – она чуть не плакала.

– Мамуля, я же здесь, все хорошо, – я обнял ее. Все же ей пришлось побеспокоиться.

– Может, ты все-таки соизволишь объясниться, Томас Каулитц?

– Изволю, – я вздохнул, – Только будет ли тебе от этого легче?

– Перестань. Я уж сама как-нибудь разберусь.

– Хорошо. Только сначала ответь мне: что случилось с отцом?

Она непонимающе посмотрела на меня.

– Том, зачем тебе это знать? Мы вообще о другом сейчас…

– Тем не менее. Я помню и все расскажу. Только для начала ты. Что между вами было, я знать не хочу. Я хочу знать, что было после.

Она замялась, теребя край полотенца. Давай же, мам, ты должна…

– Ну же, – подтолкнул я ее.

– Мы развелись.

– Знаю. Подробнее.

– Черте что, Том! Перестань говорить со мной как на допросе! – выкрикнула она неожиданно.

– А ведь ты нервничаешь. Давай же… – тон как раз мог мне помочь.

– Он уехал в Гамбург. Все. Я больше ничего о нем не знаю, – а глаза в пол. Нет, мам, знаешь.

– Как зовут моего брата? – все, хватит.

Все тянется слишком долго!

Ее взгляд стал удивленным, на глаза мгновенно набежал страх.

Что же, я угадал. Ничего не бывает просто так. Другой вопрос: зачем?

– Откуда ты знаешь? – тихий шепот.

– Как его зовут? – настойчиво повторил я.

– Вильгельм, Билл. Вы близнецы. Только ты родился на десять минут раньше, – она закрыла глаза руками и всхлипнула.

Сколько лет этой боли?

– Мама! Прости меня, – я больше не мог смотреть на это.

– Нет, Томми, это ты прости, – она плакала, уткнувшись мне в плечо, – Вы были вместе совсем мало времени. Я так любила вас, так берегла… Но когда мы не смогли сохранить семью, твой папа потребовал Билла. Почему-то именно его. Он даже в суд грозился подать! Что я могла сделать? Я до последнего пыталась, но он… уехал, а вместе с ним мой младший сын. Твой родной брат… близнец, Том, твоя половинка!

Она рыдала. Я и сам готов был расплакаться. Я сделал ей так больно. Боже, за что же ты лишил его такой матери?

Брат. Да еще близнец. Вот она, наша большая тайна. Вот она, суть нашей связи. И вот окончательная причина.

Я должен был рассказать тебе это.

– Тише, мам. Это он пришел ко мне в больницу, это с ним я убежал, это с ним провел самые лучшие в жизни часы.

– Что?! Он здесь, в Берлине?! Боже, Том! Где он? Я хочу… расскажи мне о нем! Какой он? – в ее голосе звучала безумная надежда.

– Он прекрасен, мам. Он очень похож на тебя. У него длинные черные волосы, очень бледная кожа, он немного худой, но очень сильный… и духом и телом. Но сейчас он в большой беде.

– Господи! Том, молю, приведи его сюда! Мы все решим, мы поможем…

В глазах потемнело.

«…И раз ты не хотел прийти за мной, я сам решил прийти к тебе. Туда, где все началось, к началу начал, в Гамбург…»

– Томас, Том! Что с тобой! Милый, как ты? – я увидел обеспокоенное лицо мамы, она трясла меня за плечи. И раненное плечо не болело. Магия.

– Его нет в Берлине. Он на пути в Гамбург, – выдавил я хрипло.

– Как ты мог его отпустить, Том?!

– Он сам ушел. Я бы и не знал, куда, но… – сказать или нет?

– Что?

Я вздохнул. Когда-то придется…

– С тех пор, как он здесь, возникла эта связь. Мы иногда слышим мысли и чувства друг друга. Он не сказал, куда ушел, но только что об этом думал.

Я посмотрел на нее.

– Я не сумасшедший! Это… знаю, что звучит по-идиотски, но если это правда! Никто кроме нас об этом не знает. Прошу, поверь, я не стал бы врать.

Она замялась.

– Хорошо, я тебе верю. Но что ты собираешься делать?

– Ехать туда. Узнаю адрес отца. Хватит неизвестности, мне осточертело это! Хоть раз я хочу взглянуть в глаза своему прошлому, чтобы достать оттуда будущее!

– Ох, Томми, – она обняла меня.

– Только не пытайся меня остановить, мам, – я гладил ее волосы, – Все равно я поеду. Обещаю: я вернусь с ним. А может, даже с отцом.

– Не буду, мой мальчик, не буду. Я хочу, чтобы вы оба были счастливы.

– Мы будем, мамочка. Вместе, только вместе.

– Том, а твое плечо?! Надо съездить в больницу…

– Оно не болит.

– Дай я посмотрю!

Я пожал плечами и снял футболку. Она начала разматывать бинт. Я услышал ее удивленный вскрик.

– Что такое?

– Там остался только шрам… Неужели Билл хирург?

Я подошел к зеркалу и осмотрел плечо.

– По-моему, он волшебник, – пробормотал я».

========== Глава 20 ==========

POV Билл

«Мне казалось, в раю не должно быть так холодно. Или в аду? В любом случае, ТАК не должно быть. Еще был запах воды. Он-то и вернул меня в реальность.

И тут я услышал голоса.

– Заслужил ли он такой участи?

– А то ты сама не знаешь!

– Перестань.

– Почему? Лояльность не в нашем стиле!

– Посмотри на него. Что ты видишь?

– Слабака, труса, человека. Достаточно.

– В некотором смысле. Не забывай о его природе.

– Ты слишком справедлива и лояльна! Он не заслужил!

– Неправда.

– Не любишь мое имя? Давай, скажи его!

– Ложь!

– Мы – не из тех, кто прощает отказ и предательство. Мы – это то, что дается на всю жизнь.

– Да. Но его жизнь стоит дорого. А ты и так нарушила правила, заговорив с Томасом.

– Ну и что? Я пыталась оградить Билла.

– Однако ты позволила себе это. И я сказала: жизнь.

– Не заслужил!

– Может быть.

– Месть завершена! Пора!

– Не время.

– Что еще?

– Выскажись ты, Вильгельм!

С трудом, смешивая страх и слабость, я поднял на них глаза.

– Кто вы? – более жутко мне не было никогда в жизни.

Они стояли рядом. Двое. Маленькие фигуры, закрытые тенью.

Это были дети. Две девочки.

– Мы? А ты не узнаешь друзей? – вперед выступила одна из близняшек. Глаза ее были спокойны. Цвет их напоминал сталь.

– Но вы же…

– Верно, металл. Ты вложил в нас это! – сообщила вторая с серьезным взрослым лицом.

– Разве такое может быть?

– Этого я не знаю. Ты создал нас детьми. Детьми с умами жестоких взрослых, – сказала Правда, – Ты постиг слишком много от сути вещей, Билл. Потому и появились мы. Ты отдал нам ту свою часть, которая грызла тебя.

– И дал эти имена, вложив все побочное.

– Но почему дети? – я был убит, сметен.

– Потому что обида такая! Потому что бороться не научился. Потому что без нас не можешь и не умеешь, – отрезала Правда.

– Мы такие, какими нас сделал ты. Мы никогда не уйдем. Ты без нас не сможешь, Билл. Ты пустышка, ты большой комок детской ненависти, которую принес во взрослую жизнь. Ты по ошибке человек. Ты не высший. Даже суд ты вершишь посредством Судьи внутри тебя! Ты никто, – презрительно сообщила Ложь.

– Нет, нет… – я зажмурился и побежал. Вслед мне неслось насмешливое:

– Живи с этим знанием!

Я закричал, стараясь уйти от всего этого. И проснулся.

Вокруг меня была уже знакомая набережная.

В руке лежал пистолет – Правда, в кармане обреталась Ложь.

Я не умер? Осечка.

Это определенно было видением. На волосок от смерти сны – это лишь сообщение.

Я был никем, почему? Я не был Судьей, не был даже человеком. Так кем же я был?

Иллюзией, ошибкой?

«Перестань, Билл! Встань и иди своей дорогой».

Зачем? Чтобы снова и снова быть никем?

«Нет. Чтобы стать выше. Суди, будь Судьей. Это выход».

И что дальше? Жить правосудием, не имея за душой ничего, кроме этого?

«Тогда ищи сам. Ты найдешь, может быть».

Опять один. Опять ни с кем. Куда мне было податься?

«Вспомни юность. Сколько еще было тех, кто недолюбливал тебя и в открытую издевался?»

Много. Но что из этого?

«Иди. Покажи, кто ты теперь. Вспомни все».

Зачем?

«Чтобы вынести приговор!»

Смерть? Нет, с меня хватит смерти.

«Почему смерть? Высшая мера. Попробуй маленькое наказание».

Зачем?

«Тебе не кажется, что ты задаешь слишком много вопросов?»

Я имею на то право. В своей жизни хозяин – я.

«Тебе кажется. Это больно, Билл».

Нет.

Это было опрометчиво. В глазах моих помутнело, голова словно раскололась единым взрывом.

«Нравится?»

Перестань! Не надо! Нет!

Мир вернулся на прежнее место, голова перестала взрываться, но все еще гудела хорошим напоминанием.

«Как тебе это, Билл?»

Ты не можешь мной управлять!

«Прости, но ты сам отдал мне бразды правления. Правда, мило было так мне удружить?»

Ненавижу тебя!

«Себя, ты хотел сказать? Ты ненавидишь себя, милый мой. И только. В Гамбург».

Когда-нибудь ты за все поплатишься.

«Чем? Единственный, кто мог хоть что-то сделать, был Том, но ты же сам не принял его».

Я был только марионеткой, куклой. Теперь я был никем по-настоящему. Всем, что дала мне жизнь – был ты.

У меня не было другого выхода. Зато была Судьба, которая не стояла на месте.

И раз ты не хотел прийти за мной, я сам решил прийти к тебе. Туда, где все началось, к началу начал, в Гамбург.

***

Я снова был здесь.

Такой знакомый вокзал. И запах поездов и скрытой жизни. Той, что не видна сразу, но которая процветает здесь. Впрочем, эта жизнь не процветала, она опускалась все ниже. Но порой это единственный способ выжить. Я помнил здесь каждый закоулочек, потому что сам прошел их.

Здесь я грелся, прятался, находил таких же жалких и свободных как я. Почему-то так больно было об этом вспоминать. Прошло совсем немного времени, а как будто целая жизнь. Я уже не прятался, не шарахался от каждого звука, спокойно смотрел на охрану. А раньше старался проскользнуть как можно незаметнее. Мне казалось, здесь была их власть, пусть и только исполнительная, но они были сильнее и могли себе позволить иногда побить нас или вышвырнуть.

Я затянулся сигаретой и подошел к одному из них.

– Как погода? – спросил я непринужденно.

– Неплохо, парень. Обещают солнечные дни, – отозвался тот дружелюбно и лениво.

Я усмехнулся и посмотрел ему в лицо. Оно оказалось знакомым. Когда-то он вышвырнул меня из-за того, что я случайно показался возле киоска.

Он тоже посмотрел на меня. Но не как тогда, презрительно и враждебно, а с ленивым интересом.

– Как у вас тут, спокойно?

– Да не жалуемся. Слушай, может, дашь прикурить?

– Конечно.

Он достал сигарету, я протянул ему зажигалку. С видимым наслаждением он затянулся.

– Ты не местный? – спросил он.

– Вроде того, – довольно улыбнулся я.

– Подсказать что-нибудь? – прозвучало вполне дружелюбно.

– Да разберусь. Много у вас на вокзале беспризорников?

– А что, уже свистнули что-то?

– Да нет, просто видел.

– Где? Я потом найду и вышвырну. Натаскивают грязь, маленькие твари.

– А если им больше некуда идти? – я смотрел в глаза так, как когда-то смотрел, моля, чтобы мне позволили остаться и погреться.

Он вздрогнул.

– Нечего сбегать из дома! Или из приюта! Государство дает им шанс, но некоторые почему-то думают, что улица лучше! – раздраженно отвел он взгляд.

– Наверное. Всего хорошего, – я направился к дверям.

– И тебе того же, парень!

Прохладный ветерок, рваные пухленькие тучки. Обещают солнце.

Не узнал. Таких, каким был я, десятки. Почему?

Я понял. Тогда на него смотрели испуганные глаза подростка, не знающего, куда ему деться и где быть. Беззащитного совсем. А сейчас это были спокойные и уверенные глаза взрослого человека. И пусть я вырос совсем не так сильно, и меня можно узнать, дело было не во внешности. Мои глаза могли бы сказать ему об этом, у беспризорников есть общая черта в глазах: либо ожесточение, либо испуг, либо решительность. Значит, их там больше не было. И я знал, почему.

Все дело было в тебе, Судья. Я ненавидел тебя.

«А что я тебе сделал такого, чего ты сам не хотел? Желания, Би, имеют свойство исполняться. Ты хотел – я дал. Никто не виноват, что ты сам не знал, чего хотел».

Ненавижу тебя. Хочу, чтобы ты ушел.

«Но для меня твоя ненависть уже не больше, чем твоя любовь – ноль».

Зачем я здесь?

«Чтобы вспомнить все. И закончить. Приговорить часть прошлого. Будь тем, кто ты есть».

Я не Судья.

«Кому ты это говоришь? Глупый…»

Я шел вперед. Здесь я не заблудился бы все равно, но может быть, куда-нибудь и пришел бы.

Улицы. Серые, мокрые после дождей. Все знакомые, все привычные. Кое-где что-то и изменилось, где-то – осталось тем же.

***

Я потерял счет времени. Бесцельно бродил по городу, обдумывая жизнь. Зачем я здесь? Все это и так жило в моих воспоминаниях.

Бордовая крыша. Симпатичный дом был когда-то, наверное. А сейчас казался почти заброшенным. Стены и окна заросли плющом и вьюнами, теперь пожухлыми, веранда давно не ремонтировалась. Заросший сад, желтый от мертвых трав, облупившийся красный забор. Забытый, никому не нужный.

Что с твоими хозяевами, дом? Случилось ли что-то с ними, а может, они просто уехали, забыв о тебе? Бывает же в жизни так.

Я шел дальше, бесцельно скользя взглядом по всему. Другие дома, безразличные прохожие.

Еще шаг и десяток шагов. И другая улица, но все такие же люди и дома.

Гамбург – красивый, но безликий. Может быть потому, что каждое место здесь наполнено прошлым.

– Билл?!

Я вздрогнул и остановился. Галлюцинации? Кажется, сзади. Нет, не оборачиваться. Это только показалось!

Да, действительно. Шум жизни улицы, никаких знакомых до боли голосов.

– Билли! Постой! Подожди! – резко и испуганно я обернулся.

Не может быть! Кто это?

– Билл, мальчик мой, милый мой, хороший! Это ведь ты, это ведь правда ты? Скажи, что я не сошел с ума, скажи! – на меня смотрели глаза в кольцах морщин, напоминающие мне кого-то. Недавно я видел их, только без морщин и лучистые. В этих же дрожала безумная надежда.

Пожилой человек, бледный, с трясущимися руками и блеклыми покрасневшими глазами, в старой потрепанной одежде, с редеющими седыми волосами…

– Кто вы? – прошептал я, боясь узнать ответ.

– Сынок, неужели ты не узнаешь меня? – отчаянная боль жила в старческих глазах, слеза, теряющаяся в морщинах, – Это же я…

– Папа? – я сглотнул.

– Билл! Мой Билл! Это ты, ты вернулся! – он бросился мне на шею, обнимал, цеплялся трясущимися руками, бормотал что-то бессвязное.

Я слышал, он плакал.

– Папка, папа, – шептал я, крепко обнимая его, не в силах сказать что-то еще».

========== Глава 21 ==========

POV Билл

«– Так это наш дом? – выдохнул я с грустью, видя ту самую бордовую крышу. Я ведь даже не узнал его.

– Да, сынок. Я расскажу тебе все, пойдем! – отец вел меня по дорожке через сад, поросший сорняком.

Ветхая веранда, которую мы делали вместе. Я помнил это, как ни странно. Папа сам делал ее, а я помогал. Хотя, я просто подтаскивал гвозди, молоток, тогда тяжеленный для меня, маленькие доски. Но папа гордился мной и говорил: «Мы с сыном вместе веранду делаем!» Дверь скрипнула давно не смазываемыми петлями.

Внутри теперь было не лучше, чем снаружи. Обои выцвели и наполовину отклеились, окна были грязными, на полу мусор, вся мебель очень обветшала.

И сам папа стал таким же, как полузаброшенный дом.

Я помнил его бодрым мужчиной, пусть и постоянно уставшим от работы, но волосы его были темно-русыми. Всегда гладко выбритый, в костюме, он любил порядок дома и охотно работал в саду. Но что хуже: он никогда не пил, разве что по праздникам. А теперь я чувствовал запах дешевой водки, а по всему дому валялись пустые бутылки.

– Садись, садись, парень! Я сейчас… чего-нибудь… – он стал бестолково носиться по дому в поисках чего-то. Только и так ясно было, что безуспешных.

– Пап, прошу тебя, сядь, – сказал я. И даже сам услышал тоску в своем голосе. Такой тоски я не помнил уже давно.

Он непонимающе сел рядом со мной на старый диван, прикрытый потертым грязным пледом неясного цвета.

– Что случилось, пап? Почему все так… – я обвел рукой дом, – Расскажи мне. Я знаю, виноват я, но все-таки.

Он вздохнул и опустил глаза. Он так постарел.

Сколько лет прошло? И я – всему причина.

– Ну же, пап. Это нелегко, но я должен знать. Помнишь, я сбежал из больницы?

– Такое не забыть, Билл, – хрипло сказал он, – Нам сообщили об этом на следующий день. Я хотел обратиться в полицию, но Элена убедила меня, что ты сам вернешься. И я поверил, хоть и очень не хотел. Джек молчал. Он вообще старался не попадаться мне на глаза, но тогда я не понял всего.

Целую неделю я ходил сам не свой. Элена продолжала меня убеждать, что все нормально, что надолго ты уйти не мог. Но ты так и не вернулся. В конце той адской недели я впервые напился до бессознательности. А потом обратился в полицию. Они обыскали все приюты, все известные скопления беспризорников, но тебя нигде не нашли. Я не знаю, как я смог выдержать эти недели. Сначала я бегал с полицией, сам пытался что-то делать. Через месяц я стал пить, много пить. Меня уволили, я все равно пил. Или спал. Или просто смотрел в потолок.

Она пыталась меня вывести из запоя, мы постоянно ругались, а я винил ее в том, что ты ушел. Она кричала, что всему виной мое воспитание, что ты уже наверняка умер, что мне надо перестать пить, чтобы воспитать хотя бы Джека. В один из таких моментов я не выдержал, кричал, что она думает только о своем сыне, что это он во всем виноват и, сорвавшись, побежал к парню в комнату. Я нашел его пьяным. Схватил, тряс его, чуть не избил. Она пыталась как-то помочь, хотела вызвать полицию, но по счетам было не заплачено, и телефон не работал. В итоге этот щенок признался во всем. Как они издевались над тобой, как били и изнасиловали. А я ведь не верил тебе! Еще эта сука наверняка ведь обо всем знала. Сыночка прикрывала! Я тогда единственный раз в жизни стукнул ребенка. Хоть его нельзя назвать ребенком… выбл*док!

Я вышвырнул их из дома тем же вечером. Элена даже ничего не сказала, просто быстро собрала вещи и ушла вместе с Джеком. Я ничего о них не знаю и знать не хочу. Только с тех пор живу вот так. Ты прости меня, я ведь уж давно потерял надежду…

– Я сам давно потерял ее, пап. Я понимаю.

– А что с тобой было? Все ведь было хорошо, правда? – посмотрел он на меня с надеждой.

Я вздохнул. Как я мог соврать?

– Нет, пап. Я жил на улицах. Но потом деньги кончились, а я попал в полицию за кражу. Дальше оказался в тюрьме. Сидел там. Освободился и вскоре поехал в Берлин.

– Зачем?

– Мстить.

– Кому? – удивленно спросил он.

– Элена отправила Джека в Берлин учиться. Там же и его компания. Была. Теперь нет.

– Что с ними? – испуганно воскликнул папа.

– В полиции, – нет, он и так слишком много испытал, чтобы узнать про меня такое. Хотя… они в полиции, просто в нижней ее части – в морге.

– Значит, ты теперь свободен?

– Да. И я хочу начать жить по-другому, пап. Давай исправим все, – я слабо улыбнулся.

– Давай! С чего начнем?

– С того, что ты бросишь пить, и мы сделаем дом прежним, – я встал, – Ну что, приступим?

Он поднялся. И мы пошли. Возвращать к жизни наш старый дом.

***

Вечерние сумерки сгустились над домом. Но теперь уже не над тем жалким заброшенным зданием. И пусть забор выглядел все таким же облупившимся, а веранда полуразрушенной, плющ больше не заслонял окна сухими ветками. И пожухлые травы, и мусор из дома были собраны в большую кучу.

– Гори ясно! – кричал отец под треск огромного костра.

– Вместе с нашим прошлым! – кричал я.

Мы жарили на костре хлеб и сосиски – скромную, но первую за столько лет совместную и счастливую трапезу над горящим прошлым, которое трещало болью и страданием, но нам было уже все равно…»

========== Глава 22 ==========

POV Том

«Я шел по улице. Туман рассеялся и ушел вместе с тобой. Солнце выглянуло, потеплело. Ощущалось что-то хорошее, что-то теплое, как будто надежда. Это что-то добавляло мне решимости. Я все делал правильно. Я приду к тебе. Все равно найду тебя.

Я шел с легкой душой. В ней больше ничего не было, кроме тебя.

Теперь я был искателем.

А еще я как будто стал романтиком. Я усмехнулся. Это все от тебя. От кусочка твоей души во мне.

Плечо зажило и больше не болело. Я не знаю, что вылечило его быстрее: наша любовь или теплая нить нашей связи.

Ты научил меня не жаловаться, научил терпеть, быть сильным. Каждый раз, когда безнадега начинала поглощать сознание, я представлял тебя, твою жизнь и, стиснув зубы, шел дальше. Я вытерпел бы все ради тебя. Только бы ты смог снова стать собой, и я узнал своего настоящего брата. Теперь, когда я понял, это стало так легко сказать – свою единственную настоящую любовь.

Буквально недавно при слове инцест я бы передернулся, а теперь… пожму плечами и улыбнусь, вспомнив о нас с тобой. Разве может быть это пороком? Разве может это быть чем-то грязным и плохим? Это прекрасно.

Ради тебя я отказался от мечты, уволился из полиции. Но это было даже лучше – я приобрел настоящую мечту. Она вела меня через все. Такая неправильная, такая странная, но такая волшебная. Как сказка, как колдовство и как единственная в жизни человека, только ему понятная истина.

Все-таки скоро будет зима. А это прохладное тепло было лишь маленьким отголоском.

– Молодой человек, не подскажете, как пройти к собору? – я повернулся. Маленькая опрятная бабуся щурилась рядышком.

– Конечно, – я улыбнулся, – Вам нужен собор святой Софии?

– Да-да, – кивнула она поспешно.

– Могу даже проводить, если хотите. Сам давно не был… – я протянул ей руку.

– Ой, спасибо вам большое, – мы пошли по улице, – Вы, молодой человек, верующий?

– А кто же нет? Каждый человек на земле во что-то верит. Нет ни одного, кто бы не верил ни во что.

– А в Бога вы верите? – поправила она пальто.

– Верю, – кивнул я, – Как вы думаете, прощает ли он месть?

– Месть – это большой грех. Но ведь он всемилостив. Наверное, простит. Если человек искренне покается.

– А если это очень хороший человек? – с надеждой воззрился я на набожную старушку.

– Поставь за него свечку и помолись. А потом, если покается, пусть сам придет. Если хороший человек, то Господь простит, – серьезно сказала она.

– Ну вот мы и пришли.

Своды собора смыкались сверху. Почему во время служения как другой мир? Теплый, радушный, светлый, пахнущий ладаном, наполненный красивой песней дом. Именно дом, ведь здесь тебе все рады. Светлые лики смотрят на тебя с икон, дышится легко. Здесь и люди не такие как везде. Не спешат никуда, ведь сюда приходят ни на пять минут по-быстрому, а подумать, погрузиться в божье тепло, раскаяться в содеянном. И те, у кого нет дома, находят приют в этих сводах, где никому нет отказа. Почему же не ты?

Старушка ушла куда-то вглубь, кивнув на прощание. А я осмотрелся. Куда же идти, где найти прощение?

Мимо шел служитель.

– Святой отец, можно вас спросить?

– Конечно.

– У какой иконы лучше каяться? – выдохнул я смущенно.

Он тепло улыбнулся. Каждый бы человек так улыбался. По-отечески, покровительственно.

– Видите? Икона Иисуса Христа. Вот ему и покайтесь. Он всех принимает, – он кивнул в ту сторону.

Я подошел. Страдальческий лик Христа смотрел на меня сверху, словно зная и понимая, как мне тяжело. Так и ты, Билл. Ты много выстрадал. Господи, помоги ему, охрани его, освободи. Пусть он будет счастлив. Ты прости его, не виноват он ни в чем. А если и виноват, отдай мне его вину, я все искуплю.

Я смотрел прямо в карие глаза. Грустные, но такие добрые и смиренные. Я все сделаю.

И хоть мир не засверкал белым светом, и своды передо мной не расступились, но я знал, он слышал.

Я вышел наружу. Я бы побыл там еще немного, но надо было идти. Вот уже весь день я теребил в кармане твой перстень. Часть тебя, твоей жизни.

Снова шел, смотря куда-то вперед и думая о своем. И вдруг почувствовал что-то возле ноги. Надо же, мячик.

– Дяденька, пните нам мячик! – раздалось в нескольких метрах. Там несколько мальчуганов играли в футбол.

Я улыбнулся и несильно, но так чтобы долетел, пнул им. Один радостно словил его, и игра продолжилась.

Мне вдруг стало интересно. Я присел на лавочку рядом с полем.

Когда-то и я был таким. И я гонял мяч по полю, с визгом падал на траву или на песок, обдирал колени. Таким было мое беспокойное детство. А каким было твое? Играл ли ты в футбол с мальчишками или уже тогда твоя жизнь сводилась к одиночеству? Были ли у тебя друзья, которым ты мог доверять, лазил ли ты по деревьям, крича что-нибудь веселое и задорное?

Так хотелось надеяться, что да. Но разум подсказывал: только в раннем детстве.

Тебе рано пришлось повзрослеть, рано понять, как жесток мир. Почему именно так ты решил поступить? Неужели отец не мог помочь? Почему ты не мог мстить иначе? Ведь даже думая низко, изощренный ум подростка мог дать многое.

Пока ответа не было. И вряд ли я нашел бы его без твоей помощи. Ведь откуда-то появился Судья. Он жил внутри тебя, его как бы не было, но иногда он двигал тобой. Может, это тяга к справедливости, которой тебе не хватало в детстве? Или твой воображаемый друг?

Я не знал.

Почему пистолеты живы? Для чего ты дал им имена, а вместе с ними и жизнь? Неужели никому нельзя было довериться, рассказать? Неужели проще было сжать металл и заговорить с ним, чем обнять живого человека и позволить себе помочь? Где ответ?

Рядом с тобой.

– Дяденька, а вас как зовут? – ко мне подошла маленькая темноволосая девочка с красивыми серыми глазами, – Вы очень похожи на одного моего знакомого.

– Правда? – я улыбнулся, – Может, я его знаю? Зовут меня Том. А тебя?

– Мари. Может быть, знаете. Он волшебник, – серьезно сказала она.

– Волшебник? А какой он? – наверное, девочке приснилось.

– Он очень красивый. Он приходил, когда мне было очень плохо. Я потерялась. Он отвел меня к маме. А потом я видела, как он плакал. А ведь волшебники не плачут, правда?

– Не знаю, Мари. Наверное, плачут. Если они добрые и их кто-то обидел.