Текст книги "Проблема выбора (СИ)"

Автор книги: shellina

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

– Это… – Блюментрост замер, затем удивленно посмотрел на меня. – Это может сработать.

– Конечно. Особенно, когда поползут слухи о том, что волшебный эликсир готовят специально для Великого князя и его людей, в его личной аптечной лаборатории, и что на рынке этого чудо-средства нет. А известно о нем стало лишь благодаря большой доброте Ивана Лаврентьевича и доктора Флемма, которые решили в отсутствии Великого князя вылечить нескольких моряков, из тех, что были обречены, потому что цинга, как и оспа – не лечатся.

– И тогда ко мне пойдут, оглядываясь по сторонам капитаны, а потом и матросы, и не только наши, но и иноземные.

– Верно, – я кивнул. – Более того, я, когда приеду, закачу истерику с топаньем ногами и битьем не особо ценной посуды, что величайшая ценность, секрет эликсира буквально из-под полы продается направо и налево. И ладно бы своим, так ведь кому попало, и запрещу вам это делать с весьма существенными и публичными угрозами.

– Послы будут писать прошения на высочайшее имя, и вы, весьма неохотно позволите Елизавете Петровне вас уговорить, чтобы делать эликсира чуть больше. И продавать за гораздо большие деньги, чем будет стоить его изготовление, – Блюментрост улыбнулся, я, глядя на него, тоже расплылся в улыбке.

– С вами чрезвычайно приятно иметь дело, Иван Лаврентьевич, вы схватываете прямо на лету. Но, продавать пустышку мы не будем. Все должно быть предельно честно. Сначала клинические испытания, затем производство по вами придуманной технологии.

– Разумеется, ваше высочество, – он поклонился. – Вопрос будет стоять только в бутылках…

– Во флаконах, Иван Лаврентьевич, – я усмехнулся. – Разве может волшебный эликсир, исцеляющий цингу, продаваться в обычных бутылках? Только во флаконах из темного стекла. У меня тут как раз стекольная фабрика должна к тому времени начать работу. Какое невероятное совпадение, правда?

– Да, просто невероятно, вы правы, ваше высочество, – тут дверь открылась и стоящий у дверей охранник объявил о приходе стряпчего.

Через полчаса мы подписали договор, и они убрались, оставив меня одного. Я поместил договор на полке и задумчиво посмотрел на него. Надо бы сейф заказать, не дело ценным бумагам вот так вот валяться. Вообще, не нужно придумывать что-то сверхтехнологичное, чтобы начать зарабатывать. Нужно тапки уже сделать! Я пошевелил пальцами в сапогах. Похоже, мягкие пушистые тапки станут в итоге моей недостижимой мечтой. А вообще, заработать на самом деле очень легко. Я, когда аптекаря искал, сразу про аптечный бизнес подумал. При этом перед глазами стояли современные мне аптеки, где не только лекарствами торгуют. Можно же женщин привлечь к этому дело. Думаю, что нормальные женские штучки и всякие там оби, могут пользоваться довольно приличным спросом. Не потому, что этим штучкам нет альтернативы, она есть, но, когда что-то существенно улучшает качество жизни, то к этому быстро привыкают, и на этих привычках можно вполне заработать. Те же зубочистки наделать и как большую ценность в аптеке продавать. Ну и разные лекарства, не без этого, конечно. Потому что аптека, любая, самая захудалая, будет пользоваться спросом. Просто из-за того, что частных аптек пока нет и в ближайшем будущем, они, похоже, не предвидятся.

Я развернул чертеж небольшого дворца, который мне хотел подсунуть Растрелли. В итоге я забрал его себе, думая, подо что можно нечто пафосное пристроить. Сейчас я знаю: под аптечный дом его императорского высочества Великого князя Петра Федоровича. Вот так и никак иначе. Почему я не могу немного позаниматься самолюбованием? При этом я планирую вот в этом флигеле сделать пункт вакцинации против оспы, где прививку будут делать всем желающим. Желающих поначалу будет мало, но потом придумаем какой-нибудь механизм воздействия на массы, вроде, ну не знаю, привившийся и продемонстрирующий оспину сможет получить кредит в императорском банке на льготных условиях. А ежели привьется все семейство, то вообще год без процентов ссуду можно будет отдавать.

А кстати, почему нет Императорского банка? Очень хорошая тема, надо будет ее с Елизаветой обговорить, когда вернусь. Правда, мне сперва уехать надо, а то, такими темпами, точно в Ревеле зимовать придется.

– Ваше высочество, Суворов Василий Иванович просит его принять, – я повернулся к двери. Надо же, как официально. Вот, задницей чую, что этот официоз неспроста.

– Пусть войдет, – я быстро отошел от шкафа и сел за стол.

Суворов вошел стремительно, и, дождавшись моего кивка, сел напротив меня в свободное кресло.

– Что случилось, Василий Иванович? – я невольно нахмурился, глядя на его сосредоточенное лицо.

– На Демидовских заводах бунт, – он устало протер лицо ладонями. – Гонец двух лошадей загнал, чтобы ее величество в известность поставить.

– Все так серьезно? По-моему, это не первый бунт и, похоже, что далеко не последний.

– На этот раз там что-то совсем жарко. Настолько, что Елизавета Петровна поручила Бутурлину Александру Борисовичу во главе двух полков на Урал выдвигаться. Андрей Иванович же поручил в свою очередь мне как представителю Тайной канцелярии с Александром Борисовичем ехать, чтобы выяснить, что там произошло на самом деле.

– Когда выезжаете? – я стиснул зубы. Суворов должен был ехать со мной. И заменить мне его некем.

– Бутурлин уже выехал. Я задержался малость, чтобы вам лично новости передать. Сейчас догонять придется.

– Берегите себя, Василий Иванович, – неожиданно для себя и для него выпалил я, лихорадочно соображая, чем для Суворова может закончится эта поездка.

– Да уж постараюсь, – он криво усмехнулся.

– Я не шучу, – покачав головой, добавил. – Толпа опасна своей непредсказуемостью и подверженностью чужому влиянию. Особенно, если толпа уже достаточно подогрета. Достаточно одного неверного шага, одного выкрика, одной малюсенькой искры, чтобы произошло совсем уж непоправимое. Так что, действуйте осмотрительно, я вас очень прошу.

– Я запомню ваш совет, ваше высочество, – Суворов встал и наклонил голову, обозначая поклон. – Хотя странно слышать подобные слова из столь юных уст… – он недоговорил то, что хотел сказать, развернулся и почти выбежал из кабинета.

– Черт подери, как же все не вовремя, – сжав кулаки, я сидел за столом, гипнотизируя взглядом дверь.

– Ваше высочество, – на этот раз посетитель ввалился без доклада. Петька Румянцев остановился возле стола. – Лопухин руку сломал. Плохо сломал, аж кость наружу вылезла. Флемм ему полфлакона опийной настойки выпоил, чтобы боль немного уменьшить и кость на место вставить. Теперь у Ваньки рука в лубках, а он сам пьяный в хлам и блюет. Ехать с нами он точно не сможет, ежели только ваше высочество не прикажет отложить поездку.

– Нет, поездку мы откладывать не будем, – я потер вспотевшую шею. А ведь никогда суеверным не был, но, похоже, что могу стать. – Как этот идиот додумался руку сломать?

– Эм, упал, – и Румянцев опустил взгляд, разглядывая мой стол. Красивое дерево, я сам знаю, вот только…

– Петька, мне из тебя клещами вытаскивать все надобно? – я привстал, и Румянцев зачастил.

– От графини Удальцовой вылезал он сегодня ночью через окно, а тут граф решил жену навестить. Вот Ванька и поторопился, упал, значит.

– Охренеть можно, – я прикрыл глаза. – Похоже, все ведет к тому, что при моем дворе будет запрет на блуд под угрозой бития кнутом, чтобы не повадно было. Зато теперь понятно, почему меня осматривать Блюментроста послали. Флемм же занят был, он Лопухина до передоза опийной настойкой поил. Вот уроды!

– Что? – Румянцев захлопал глазами. – Я не понимаю, ваше высочество.

– Пошел вон, собираться. Завтра утром уезжаем, и плевать на Бахарева!

– Ваше высочество, Никита Бахарев, – я тупо смотрел на гвардейца.

– Зачем он мне здесь нужен? – наконец сообразив, что нужно говорить, я снова провел рукой по шее.

– Так ведь вы сами приказали его доставить, как только появится.

– Я приказал? – вот в упор не помню, чтобы я что-то такое приказывал. – Петька, ты еще здесь?

– Нет, меня уже здесь нет, ваше высочество, – и Румянцев быстро ретировался к двери, я же снова посмотрел на гвардейца. – Пускай заходит, хоть посмотрю, из-за кого мы столько времени потеряли.

В кабинет, едва не столкнувшись с выходящим Румянцевым, зашел невысокий мужчина с простым и одновременно строгим лицом. Спину он держал прямо, и военная выправка была заметна от порога. Вместе с ним в кабинет, страшно смущаясь и комкая в руке шляпу, вошел подросток, примерно моего возраста.

– Здравствовать вам, ваше высочество, – Бахарев низко поклонился, и подросток с опозданием, но тоже склонился в поклоне.

– И тебе не хворать, – я продолжал смотреть то на него, то на подростка. Кто это? Сын? И нахрена он его сюда притащил?

– Я хотел бы вот прямо с порога челом бить и просить ваше высочество, чтобы позволили вы ученику моему с нами поехать. Очень толковый парень. Вдруг усмотрит что-нибудь нужное, молодой же еще, глазастый.

– А у ученика имя-то есть? – я рассматривал парня, и пытался понять, а вот за каким хером я повезу с собой всех этих товарищей?

– Иван Ползунов, ваше высочество, – тихо представил мне парня Бахарев. Кто? Ползунов? Я с трудом удержался, чтобы не протереть глаза. Уж имя изобретателя парового двигателя мне известно еще с университета было очень хорошо. Интересно, а есть способ повлиять на него и изобрести паровой двигатель пораньше? Или все-таки он должен немного повзрослеть?

– Хороший, говоришь, ученик? – Никита закивал.

– Да, ваше высочество, хороший.

– Ну раз так, то пускай едет, я не против, – а про себя подумал, что познакомиться с Ползуновым – это конечно круто, вот только он мне вряд ли заменит Суворова. – Выезжаем завтра утром до рассвета. Ежели сказать мне больше нечего, можете идти, собираться. Встретимся на корабле.

Глава 12

Боже, как же мне плохо! Еще ни разу в жизни не чувствовал себя настолько отвратительно. Я отнял от лба мокрую холодную тряпку, хотя воды вокруг хватало за глаза, и склонился над ведром. Корабль, в который раз, швырнуло в сторону, и из меня потекла желчь, сопровождаемая жуткими болезненными спазмами.

– Ваше высочество, на палубе оставаться опасно, – ко мне подошел, сильно наклоняясь вперед и придерживая шляпу, что ее не унесло в море, Криббе. Он кричал, стараясь перекричать завывание ветра, но его все равно слышно его было плохо, и я скорее догадывался, о чем он говорит, чем слышал. – Ваше высочество, пожалуйста, спуститесь в каюту. Шторм усиливается, и лучше переждать его там, – он добрался до меня, с видимым облегчением опустившись на качающуюся палубу, рядом со мной и моим ведром, в которое я вцепился бульдожьей хваткой. – Ваше высочество…

– Нет, – я покачал головой и тут же понял, что сделал это зря, потому что меня снова скрутил рвотный спазм. Когда он прошел, отдышавшись, добавил. – Если сидишь, то не так уж тут и опасно. К тому же я привязан, – я слегка отклонился, демонстрируя ему завязанную вокруг талии веревку, которая тянулась к фок-мачте. – Прончищев привязывал, хорошо, что на цепь не посадил. И ты об этом прекрасно знаешь, потому что помогал нашему дорогому капитану совершать коронное преступление. Меня утешает лишь мысль, что сейчас я подобен Одиссею. Вот только волшебное пение сирен заменил рев ветра и эти волны, которые у меня уже поперек глотки стоят. Слишком неравноценная замена на мой взгляд.

– Ваше высочество, – Криббе понял, что уговаривать меня бессмысленно, и решил зайти с другой стороны. – Но вы можете помешать морякам выполнять их работу, и подвергнете их опасности, потому что они вынуждены будут огибать вас, а палуба сейчас особенно не устойчива. Шторм усилился, если вы соизволили это заметить. Кого-нибудь может смыть с палубы в море, и помочь ему будет весьма непросто. – На совесть давит, гад. Мне действительно будет не слишком весело, если из-за меня кто-то пострадает. Причем, только из-за того, что вынужден будет сделать лишний шаг в сторону, из-за которого его может настигнуть поток воды, периодически заливающий палубу, который потащит бедолагу за собой и выбросит за борт. В этот момент корабль сильно накренился, и я увидел огромную волну, надвигающуюся на прямо на нас.

– Держись! – заорал я, отпуская злополучное ведро и хватая Криббе за камзол. Он оглянулся, выругался, и крепко обхватил меня, прижимаясь как можно теснее.

Волна обрушилась на нас, и я поздравил себя с тем, что успел набрать в легкие побольше воздуха, задержав дыхание. Удар был ужасен. Вода заливала глаза, нос, пыталась попасть в рот, сквозь стиснутые зубы. Я ничего не видел, и не представлял, что творится вокруг. Захлебываясь, почувствовал, как нас вместе с вцепившимся в меня Криббе потащило по палубе к борту. Приложив определенные усилия, я приоткрыл глаза, ч ужасом глядя на стремительно приближающийся край. Когда до него оставалось не более пары метров, я ощутил сильный рывок, выбивший из меня остатки воздуха – это натянулась удерживающая меня веревка, и сразу после этого появилось ощущение полета – корабль принялся выпрямляться. Мимо меня пронеслось ведро и исчезло за бортом. Та же участь постигла мою импровизированную кровать, которую я соорудил себе на палубе, чтобы не сидеть на жестких досках. Криббе наконец разжал руки, а я подумал, что на моих плечах, в которые он вцепился, совершенно точно останутся синяки.

Он сел, кашляя и отплевываясь, видимо, наглотаться успел воды, бедолага, а мимо пробежал боцман. На секунду притормозив возле меня, он скороговоркой проговорил, широко улыбаясь.

– Последняя была, – и побежал дальше, а я с трудом сообразил, что он говорит о волне. Как он определил, что волна последняя, и шторм заканчивается? Похоже, что у бывалых моряков какой-то специальный орган чувств появляется, которым они чуют, когда начнется шторм, когда он закончится, а когда корабль застрянет в полном штиле. Правда, последнее для Балтийского моря было из разряда фантастики, а вот штормы – вполне обычное явление.

Лежа на спине, я смотрел в свинцовое небо, сложив руки на груди и качаясь в такт качки корабля. Мысли текли вяло, сказывалось обезвоживание от такой внезапной морской болезни, которая поразила меня уже на второй день плаванья. Но, если вначале она протекала в довольно легкой форме, хотя и доставляла определенный дискомфорт, то, когда начался шторм, а случился он через неделю после выхода «Екатерины» из Кронштадта, я впервые в жизни понял, что ждет в аду грешников. Желудок не хотел задерживать в себе ничего, даже вода сразу же выливалась наружу, и я на полном серьезе думал, что могу сдохнуть элементарно от голода.

Духота, стоящая в капитанской каюте, которую отдали мне в безраздельное пользование, усугубляла мое далекое от совершенства состояние. В общем, нет ничего удивительного в том, что я в конце концов переселился на палубу, проводя на воздухе целые дни, куда велел притащить матрас, пару одеял и ведро, с которым по мере усиления шторма в последние сутки практически не расставался. Прончищев привязал меня к мачте два дня назад, когда очередная волна чуть не смыла меня с палубы, развязывая лишь в тех случаях, когда мне нужно было все-таки спустится в каюту. С этого времени рядом со мной постоянно кто-то находился. Даже не знаю, каким образом моя свита установила очередность, может быть, в кости играли на дежурства, потому что дежурили не равными промежутками времени, а как придется. И так получилось, что со мной почти все время находились: Румянцев, Криббе, Суворов, которого отец притащил прямо перед отплытием и чуть ли не силой навязал мне, а сам тут же умчался догонять уехавшего уже далеко Бутурлина, и Турок. Мне было все равно, я слишком измучился, чтобы обращать внимание на то, что кто-то сидит рядом со мной на соседнем матрасе, но наличие рядом живого существа действовало успокаивающе, и я был рад, что меня не оставляют надолго одного.

Кроме меня отвратительными моряками оказались: Штелин и Георг Гольштейн-Готторпский. Когда принц свалился с тяжелейшим приступом рвоты, я понял – вот оно самое настоящее семейное проклятье. Только вот в отличие от меня они предпочитали страдать в своей каюте, отравляя тем самым жизнь не только себе, но и трем своим вынужденным соседям. Я же уходил с палубы лишь в том случае, когда промокал настолько, что боязнь подхватить пневмонию становилась сильнее тошноты, да на ночь, потому что ночевать на палубе особенно в шторм опасно в тройне, и меня бы все равно утащили, применив силу, если бы я начал оказывать сопротивление. Никакие мои слова про то, что свежий воздух хоть немного, но облегчает жуткое состояние, в отношении страдальцев не работали. Напротив, Штелин и Георг всячески пытались уговорить меня запереться в духоте, на что были посланы так далеко, что даже боцману стало неудобно.

– И они хотят заставить моряков пить отвратительный отвар или жрать кислые лимоны? – пробормотал я, продолжая глядеть в небо, после того, как вспомнил о своих уговорах образованных людей, которые к тому же обязаны были мне подчиняться беспрекословно, хоть ненадолго покинуть офицерскую каюту, в которой уже отчетливо ощущался запах рвоты.

– О чем вы бормочите, ваше высочество? – я скосил глаза на Криббе, все еще сидевшего рядом со мной. Его голос звучал хрипло, все-таки холодной, в меру соленой воды Балтийского моря он наглотался вдоволь. Качка постепенно успокаивалась, и я рискнул сесть. Странно, но тошноты не ощущалось. Я повернул головой направо-налево, и прислушался к себе. Тошноты не было, словно эти дни, заполненные морской болезнью, мне привиделись. – Так, о чем вы бормотали, ваше высочество? – повторил вопрос Криббе, и я повернулся к нему уже более осознанно.

– Турок продал морякам эликсир? – спросил я, чувствуя, как ко мне возвращается тяга к жизни.

– Продал, – Криббе усмехнулся. – У него талант продавать то, что вы изначально и не планировали продавать. Вы ведь не планировали продавать этот эликсир? Если я правильно понял, вы хотели включить его в рацион моряков, как средство, которое может спасти от цинги?

– Хотел, и до сих пор хочу, – я кивнул и, кряхтя как столетний дед, поднялся на ноги. Качнувшись, и не потому, что палуба начала раскачиваться, а потому, что ноги не держали, поймал равновесие, и выпрямился. – Но, самое главное, я хочу, чтобы они его пить начали. Просто приказать я, конечно, могу, но какой в этом смысл? Они все равно найдут способ избавиться от навязанного. Это будет напрасная трата денег, только и всего. Другое дело, когда, воспользовавшись болезнью господина, его холоп стащил драгоценный эликсир, практически с риском для жизни, и только из уважения к команде… Странно, – я снова покрутил головой. Тошнота не возвращалась. Это ли не чудо?

– Надеюсь, что когда мы пойдем обратно, то погода будет более к нам благосклонна, и мы сможем все-таки заниматься тем, чем планировали, а не тем, чем вы были заняты. Я вижу, что вам легче, ваше высочество? Или глаза мои меня все-таки обманывают?

– Да, немного легче, – медленно произнес я, переводя взгляд на все еще бурное море, которое прямо на глазах успокаивалось. – Постой, что ты сказал, повтори, пожалуйста. Как это, когда пойдем обратно?

– Мы же поплывем обратно, когда закончим дела в Киле? – Криббе удивленно посмотрел на меня.

– Нет, – я выставил вперед руки и отрицательно помотал головой. – Нет-нет и еще раз нет. Ни за что! Да чтобы я еще хоть раз ступил на борт корабля? Ни за что! Обратно поедем по суше. Даже, если уже будет зима. Ничего, нам не привыкать. Как-нибудь доедем, благословясь.

– Ваше высочество, неужели эта ужасная качка закончилась? – на палубу выполз бледно-зеленый Георг.

– А вы все-таки решили воспользоваться моим советом, и подышать свежим воздухом? – я слабо улыбнулся. Живот громко заурчал, а в области желудка возникло сосущее чувство голода. Еще бы, я столько времени ничего не ел, просто не мог, потому что все съеденное тут же оказывалось в ведре. Только вот что-то мне подсказывало, что сейчас наедаться не стоило.

– Я уже не могу находиться в каюте, и я не могу слышать стенания Штелина, – Георг выругался, и сделал еще один шаг в направлении борта. – Сколько нам еще терпеть эту непрекращающуюся пытку?

– Вы имеете в виду шторм? – я посмотрел на небо, на котором, как по заказу, сквозь свинцовые тучи пробился ослепительный луч солнца.

– Я имею в виду это море, этот корабль, где офицеры вынуждены ютиться в жалкой каюте, без малейших удобств и без малейшего намека на роскошь, – Георг вытер вспотевший лоб. – Мы, старшие офицеры ютимся впятером в комнатенке величиной с носовой платок, это недопустимо, как мне кажется.

– Это прежде всего военный корабль, – я смотрел на него сочувственно. Галантный век, чтоб его. На битву в кружевах – это нормально. Того же Фридриха чуть ли не аскетом считают, из-за того, что его мундир отличается особой скромностью, то есть на нем не полкилограмма брюликов, а всего лишь грамм сто, с учетом пуговиц. – Лично я весьма одобряю такой подход. Чем меньше различий в быте между офицерами и простыми матросами, тем лучше для всех. Если матрос постоянно видит, как офицеры в капитанской каюте едят ужин с переменами из восьми блюд и запивают первоклассным вином, а у них самих заканчивается солонина, то это прямая дорога к бунту. Нет, дистанция и различия должны быть, иначе никак, но они не должны быть подобны пропасти. Это корабль, с него ты никуда не денешься, ты не сможешь взять сэкономленную деньгу и просадить ее в ближайшем трактире в увольнительной. И это не императорская прогулочная яхта, где все должно быть максимально роскошно. В морском бою, да и просто в походе, матросы должны всецело доверять своим офицерам и капитану. Малейшее неповиновение, малейшее искажение приказов могут привести к гибели корабля и всего экипажа. Море коварно, и может жестоко отомстить.

– Вы слишком мистифицируете обычные понятия, ваше высочество. Матросы – они чернь и должны знать свое место, – Георг скривил губу.

– Возможно, я же выдумщик и романтик, – я наклонил голову набок. Идиотская привычка, закрепленная на уровне рефлексов. Никак от нее не могу отделаться. Иногда даже не замечаю, что склоняю голову к правому плечу. – Но, я хочу верить в свою правоту.

– Это легко проверить, ваше высочество, – в наш разговор вмешался Криббе, который вызывал у Георга резкую неприязнь одним своим видом. Меня эта демонстративная гримаса, которую он корчил немного забавляла, и одергивать Гюнтера в угоду своему очередному дядюшки я не намеривался. Тем более, что он, в отличии от самого Георга часто говорил весьма разумные вещи, к которым я прислушивался. – Сейчас офицеры находятся в весьма стесненных обстоятельствах из-за присутствия на корабле августейшей особы, и гвардейских офицеров. Корабль новый, команда еще не успела оценить той пропасти, о которой говорит его светлость, так что можно в Киле оценить, насколько работает ваша теория, ваше высочество. Если матросы будут стоить за своих офицеров горой, то ваша теория верна. Если же никакой разницы в поведении матросов этого корабля по сравнению с поведением матросов с других кораблей мы не увидим, значит, его высочество ошибся в своих предположениях.

– Весьма разумно, – через силу кивнул Георг. – Тем более, что никто из нас ничем не рискует, это даже не пари.

– Действительно, это даже не пари, – я наблюдал, как Георг втянул в себя бодрящий морской воздух. Ему на глазах становилось лучше, даже намек на легкий румянец на щеках появился. Мой живот снова заурчал и сосущее чувство в желудке начало доставлять определенный дискомфорт, даже боль. – Гюнтер, я хочу есть, только боюсь, что мой желудок снова начнет избавляться от всего, что в него попадет. Но поесть все равно надо, не хватало мне помереть голодной смертью. Попроси кока сварить мне бульон. Я точно знаю, что у него есть несколько клеток с курицами.

– Хорошо, ваше высочество, – Криббе кивнул. – Вы уверены, что кроме бульона ничего не хотите?

– Нет, не уверен. Просто сейчас бульон будет самым лучшим блюдом, – Криббе поклонился, и настолько быстро, насколько позволяла все еще покачивающаяся палуба, пошел в направлении вотчины кока, дабы заставить его зарезать ни в чем не повинную курицу. Я же повернулся к Георгу. – Вы хотели поговорить со мной наедине, поэтому вышли на палубу?

– Да, ваше высочество, вы очень проницательны. Я думал, что этот негодяй, этот ваш Криббе, никогда не уйдет. Как хорошо, что вы все поняли и отослали его.

– Георг, пожалуйста, говорите по делу. Иначе скоро Криббе вернется, и вы снова будете ждать, когда же я останусь с вами почти наедине.

– Почему вы говорите, что мы остались почти наедине? Разве кто-то здесь еще есть, кроме нас с вами? – Георг огляделся по сторонам, а я с трудом удержался от того, чтобы глаза не закатить.

– Мы на корабле, здесь никто не может остаться в одиночестве, это невозможно из-за ограничения доступного нам пространства. Так что вы хотели мне сказать?

– Мы столь стремительно уехали из Петербурга, что я не успел сообщить вам о послании, полученном мною накануне отъезда. А на корабле мы с вами, ваше высочество, слегли, страдая морской болезнью, и, естественно, ни одному из нас не было дела ни до кого вокруг, потому что все мысли кружили лишь вокруг желания сохранить обед или ужин, а не выплеснуть его в ведро, вместе с половиной внутренностей. По крайней мере мне казалось, что половина внутренностей покинула свое законное место.

– И кто из нас в большей степени подвержен мистицизму? – пробормотал я, уже начиная сомневаться, что Георг сумеет добраться до сути. – От кого было послание, и что в нем содержалось? – я попытался направить его в нужное русло.

– От Фридриха Вильгельма Гольштейн-Зондербург-Бекского. Ему стало известно, как поступил с вами, ваше высочество, Адольф Фредрик, и он осуждает его, а также предлагает свою посильную помощь, – Георг замолчал, глядя на меня, а я пытался сообразить, кто такой этот Фридрих Вильгельм? Конечно же, очередной родственник, от количества которых у меня скоро крыша поедет, потому что я, хоть убей, без наглядной демонстрации в виде генеалогических таблиц, не могу запомнить, кем мы все друг другу являемся. Единственное, что я наконец запомнил: Адольфик, Георг и Иоганна – мать моей предполагаемой супруги Софии Фредерики, являются родными братьями и сестрой, и всей они кузены моего отца, а, следовательно, троюродные дяди и тетя по отношению ко мне. А вот тут появляется интересный нюанс: если София Фредерика моя четвеюродная сестра, то каким образом православная церковь разрешила этот брак? Такая степень родства считается у наших попов очень близкой. Или им никто о таких нюансах не сказал, а они и не стали интересоваться? Ну, я-то молчать точно не буду, задам простой вопрос кому-нибудь из высшего духовенства, а там посмотрим. У церкви существовали так называемые исключения из правил, но для их рассмотрения необходимо было ходатайство, в данном случае от тетушки. Было оно или нет, вот в чем вопрос. – Ваше высочество, что вы скажете на это предложение? Фридрих Вильгельм обладает определенным влиянием, особенно в войсках, его помощь может нам пригодиться, – я даже вздрогнул. Так глубоко ушел в свои мысли, что негромкий вопрос Георга меня немного взбодрил.

– Я пытаюсь понять, что он хочет за столь щедрое предложение? Деньги? Нет, это слишком вульгарно, не станет же герцог требовать такую пошлость, как деньги, за восстановление справедливости.

– Нет, разумеется, нет, – отрицательно покачал головой Георг. – Фридрих Вильгельм не отказался бы от денег, тем более, что в его карманах ветер гуляет, но на этот раз речь идет не о деньгах. Как вам известно, титул герцога Гольштейн-Зондербург-Бекский имеет титулярное значение. Он не обеспечен теми землями, которые закреплены за этим титулом. Потомки герцогов вынуждены наниматься работать к самым разным правителям, чтобы свести концы с концами. Фридрих Вильгельм хочет вам помочь, ваше высочество, и сделал бы это бескорыстно, – ню-ню, таких благородных герцогов даже в сказках не бывает, – но более всего на свете он хочет, чтобы его титул обрел определенный вес и стал чем-то более значимым, чем сейчас.

– Я не могу раздавать обещания подобного рода, – если честно, то Георг застал меня врасплох подобными откровениями. – Я могу лишь пообещать, что сделаю все от меня зависящее, чтобы эта просьба была удовлетворена.

– А ему большего и не надо, – Георг улыбнулся. – Достаточно вашего слова о том, что вы приложите максимальное количество усилий.

Корабль качнуло, и Георг закрыл ладонью рот, сглатывая тягучую слюну.

– Что с вами? – я испугался. Если с ним что-то случится, то придется искать всех родственников и определяться, кто из них готов стать герцогом Гольштенй– Готторпским. Ведь один из них в этом случае станет не только моим ставленником в Гольштинии, но и наследников шведского престола. – Вам дурно?

– Кажется, я несколько переоценил свои возможности. Разрешите мне покинуть вас, дабы своим видом не показывать, насколько гнусная все-таки эта болезнь, прозванная морской, которую Господь послал нам не иначе, как в наказание за… – он недоговорил, а метнулся к входу в каюту, откуда совсем недавно вышел, оставив меня рассуждать, как именно мне может помочь пресловутый титулярный герцог, да еще и так, чтобы хватило на полновесный титул в качестве награды.

Шторм больше не возвращался. Капитан с радостью говорил каждый день, что наш поход проходит исключительно спокойно. Тошнота возвращалась ко мне еще несколько раз, но, по крайней мере, я мог полноценно питаться. В общем, в начале сентября мы, к всеобщей радости, вошли в воды Кильской бухты. Скоро я сойду на берег и больше никогда никто не заставит меня ступить на борт корабля, разве только яхты для освежающей морской прогулки, потому что моряк из меня явно не получился.