Текст книги "Наследница двух лун (СИ)"

Автор книги: Пушистый Гений

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

Глава 27

Накануне свадьбы мной овладело странное, щемящее беспокойство, будто стая ночных мотыльков встревожилась в груди. Валерий, с его вечной чуткостью вампира, уловил это немое смятение. Он прикоснулся к моей руке прохладными пальцами и мягко предложил:

– Сходи к Василисе. Возможно, тебе просто нужно пообщаться не с вампиром. Обсуди с ней все, что гложет душу. И не забудь взять с собой Тетрадь Бабочек.

Василиса встретила меня на пороге, и я на миг задержала дыхание. На этот раз на ней было платье цвета первой весенней листвы, такое легкое, что, казалось, соткано не из ткани, а из дубовых листьев, переплетенных с солнечными лучиками.

– Какое чарующее платье! – не удержалась я. – Это духи леса шили?

– Не совсем, – лукаво улыбнулась она, и в уголках ее глаз заплясали золотые искорки. – Мне помогали маленькие лесные швеи-феи. А я, кстати, уже получила письмо от мышки-почтальона. Знаю, что у тебя свадьба.

Она жестом пригласила меня внутрь, где пахло медом, сушеными травами и чем-то неуловимо волшебным. Чай она налила в изящные, полупрозрачные кружки, будто выточенные из утреннего льда. Напиток искрился золотистым светом, а в нём плавала веточка мяты и ягоды облепихи, похожие на застывшие капли солнца.

– Ну, и как поживает твой вампир, Валерий? – спросила она, чокнувшись со мной краем кружки. – Лелеет свою невесту, бережет?

Я невольно улыбнулась. В ее голосе не было ни тени осуждения, только теплое, живое любопытство.

– Он невероятно заботлив… Совсем не такой, как Лука, чья любовь больше походила на желание запереть меня в золоченой клетке. Я, собственно, за советом и пришла, Василиса. Как… как не потерять себя в грядущей вечности? Не раствориться? Я ведь еще так недавно была просто человеком, и из самого обычного мира…

Она задумчиво поправила высокий хвост.

– Знаешь, мне кажется, ты всегда будешь собой. Твоя душа навеки останется человеческой, что бы ни говорила о тебе новая сущность. Однажды я провела эксперимент – превратила белку в кошку. И что ты думаешь? Белочка так и осталась белочкой в душе: скакала по ветвям, пыталась грызть орехи и пугливо пряталась от каждой тени. Было очень трогательно наблюдать. Потом я, конечно, вернула ей прежний облик. С тобой будет то же самое. Ты просто… вампир с человеческим сердцем. А значит, главная часть тебя неизменна.

– Я до сих пор не пробовала… крови. Это ведь ненормально для невесты вампира?

– Совсем нет, – Василиса мягко покачала головой. – Это лишь значит, что превращение еще не завершилось до конца. Ты на пороге. И знаешь, что самое прекрасное? Тебя ждет вечность. Разве это не восхитительный дар?

На меня внимательно взглянула лесная кошка с картины – ее изумрудные глаза, казалось, задавали мне тот же немой вопрос.

– Это, конечно, здорово… Но не станет ли со временем невыносимо скучно?

– А скука, милая, зависит не от длины жизни, а от ее наполнения, – Василиса встала и ловко поправила покосившуюся раму картины, где стоял гордый пятнистый олень. – Скучно можно прожить и один короткий век. У тебя есть дело по душе? Увлечение?

– Я… Пока только изучаю Тетрадь Бабочек, читаю, иногда гуляю. Она оказалась невероятно сложной.

– Это уже прекрасное начало! Подумай, может, ты всегда мечтала вышивать звездные карты? Или рисовать портреты удивительных созданий? А может, слагать баллады? Я, например, очень люблю запечатлевать краски рассвета на холсте и иногда напеваю песни, которым меня научил ветер.

Я погрузилась в раздумья. В прошлой жизни я грезила о подиуме. Но теперь…

Зачем мне быть моделью здесь? Я уже почти стала женой принца, мне дарили самые изысканные украшения, я научилась танцевать вальс под лунным светом… Восхищение окружающих у меня уже есть.

Если я так увлечена Тетрадью Бабочек и тайнами этого мира, почему бы не стать его летописцем? Исследователем?

– Я хочу быть ученой, Василиса. Или, скорее, исследовательницей. Этот мир – живое, дышащее чудо, и он заслуживает, чтобы его познавали. Думаю, этой цели я и посвящу свою вечность.

– Великолепный выбор! – лицо Василисы озарилось теплой, одобрительной улыбкой. – Если что, моя помощь и мои знания – к твоим услугам. Просто скажи.

Я смутилась. Я ведь когда-то почти заподозрила ее в чем-то дурном… а она вот так, без колебаний.

– Еще пирожных? Вишневых, с волшебной росой?

– Нет, спасибо, я и так уже согрета – и чаем, и беседой.

Я еще немного рассказывала ей о свадебных приготовлениях, о Валерии. О том, как он подарил мне кулон с двумя лунами, бледной и розовой; как по вечерам его пальцы извлекают из лютни и пианино мелодии, от которых замирает сердце; как мы, забыв о статусах, дурачимся, как дети; как исследуем вместе самые сокровенные, затерянные уголки его владений…

– Он замечательный, Ника. Цени его. Честно говоря, я с первого взгляда подумала, что именно вампир сможет понять такую душу, как твоя.

– Правда? Почему?

– В тебе видна та самая глубина и тонкость. Таким натурам нужны партнеры, способные чувствовать каждую трепетную ноту. Оборотни… они прекрасны, но часто слишком приземлены, слишком просты в своих проявлениях. Им далеко до той поэзии, что живет в сердцах вампиров.

– Скажи… Я правильно поступила, выбрав Валеру?

– Без малейшего сомнения. Ты последовала за голосом своего сердца, а сердце никогда не лжет о самом главном. Жить нужно в гармонии со своей судьбой, и ты выбрала именно тот путь, где сможешь расцвести. Ты умница.

Мы поболтали еще немного, о несерьезном и важном, а когда я вышла, тревога моя растворилась без следа, уступив место тихому, светлому предвкушению. Я шла домой, и в душе уже пела будущая вечность.

***

После того Большого Кошачьего Совета в оранжерее, казалось, каждый закоулок замка обрел своего стража. Коты, кошки и котята спали на подоконниках, грелись у каминов, важно расхаживали по коридорам, словно проверяя готовность декораций.

Служанки, проходя мимо, не могли удержаться, чтобы не почесать за ушком важного рыжего исполина. Повар Лидия, замешивая что-то, отщипывала кусочки магического безе и подбрасывала трехцветной кошечке. Даже суровый командир стражей Валентин, заставая полосатого сорванца на своем плаще, не гнал его, а лишь вздыхал и осторожно снимал, и кот тут же терся о его сапоги, громко мурлыча.

И вся эта всеобщая любовь к кошачьему племени не ускользнула от внимания Его Высочества Энтони, черного фамильяра и первого кота замка.

Я нашла его в библиотеке, в самом его любимом кресле у камина, которое вдруг оказалось занято пушистым серым «облаком» с изумрудными глазами. Энтони сидел на полу в двух шагах, скрутившись в тугой, обиженный клубок. Его хвост нервно подрагивал, а изумрудные глаза, сузившиеся до щелочек, с немым укором следили за тем, как библиотекарь почесывает за ушком захватчика кресла.

– Энтони? – осторожно позвала я, присаживаясь рядом с ним на корточки.

Он бросил на меня короткий, полный трагизма взгляд и демонстративно отвернулся, уткнувшись носом в лапы. Его спина выражала такое недоступное, гордое страдание, что у меня екнуло сердце.

– Что случилось, главный организатор?

Он ответил не сразу. Сначала издал долгое, глубокое ворчание, которое начиналось где-то в глубине его бархатной груди. Потом, не меняя позы, произнес:

– Мррр-мяу. Мяу-мяу-мрррр. Мяу!

Перевод был ясен без слов: «Мои сородичи забирают у меня все внимание. Как же так!»

– Они же гости, – попробовала я урезонить его, протягивая руку, чтобы погладить.

Он уклонился от прикосновения с королевским достоинством, дав понять, что подачки, выпрошенные из жалости, ему не нужны.

– Мяу-мрряяяя… – он бросил взгляд на серого кота в своем кресле. Тот сладко потянулся, вцепившись коготками в бархат, и замурлыкал так громко, что было слышно даже мне. – Мяу! («Слышишь? Даже на моем кресле он мурлычет неправильно! Нагло и безвкусно!»)

В этот момент мимо пробежал один из полосатых котят, за ним с смешком – юная служанка с бантом из лунного мха. Котенок споткнулся, кувыркнулся и замер в смешной позе. Служанка рассмеялась, подхватила его и принялась осыпать поцелуями в пушистый животик.

Энтони закрыл глаза, как будто не в силах выносить это зрелище. Его уши прижались к голове.

– …Мяу… («Его… ему даже чешут пузико. Мне редко чешут пузико. Только подбородок. И то – по делу.»)

Я не выдержала и тихо рассмеялась. Затем осторожно, но настойчиво протянула руку и почесала его именно там, где он любил – у самого основания черепа, где шерсть была особенно густой и черной, как космос.

Сначала он напрягся. Потом его спина дрогнула. И наконец, из глубины вырвалось предательское, пусть и сдавленное, «брррр-мррр». Он все еще делал вид, что терпит эту ласку лишь из вежливости, но его хвост медленно распушился и кончиком коснулся моей руки.

– Ты знаешь, – сказала я тихо, – без тебя не было бы ни одного гостя с усами. Ты – самый главный кот. Дирижер этой пушистой симфонии. А кресло все равно твое. Они все уйдут, а ты останешься, как и всегда.

Он приоткрыл один глаз, в котором заплясал искорка сомнения и… заинтересованности.

– Мрр? («Дирижер?»)

– Абсолютно, – кивнула я. – А кто собрал совет? Кто распределил посты? Без твоего разрешения они бы даже на кухню не попали. Ты – хозяин положения. Просто великодушно позволяешь им насладиться моментом славы.

Энтони задумался. Затем медленно, с достоинством, встал, выгнул спину в гордой дуге и ткнулся влажным носом мне в ладонь, в знак высшего доверия и прощения. Он бросил последний, снисходительный взгляд на узурпатора в кресле, фыркнул и направился прочь, к двери, виляя хвостом как жезлом.

Он шел с таким видом, словно нес на своих бархатных плечах все бремя организации свадьбы, и только его невероятная сила духа позволяла замку не погрузиться в пушистый хаос. А я пообещала себе украдкой принести ему позже самый жирный кусочек Лунного торта, который должен был остаться незамеченным для других, менее значимых котов.

Глава 28

Долгожданная ночь свадьбы наступила.

Я стояла в преддверии зала, за массивной резной дверью из черного дуба, за которой слышался приглушенный гул голосов, шелест платьев и мерцающая трель музыкальных инструментов. Мое платье лежало невесомо, а две луны на груди пульсировали едва уловимым теплом – или это билось мое собственное сердце, готовое вырваться из каменной клетки?

Внезапно за дверью воцарилась тишина. Я затаила дыхание. И тут раздался негромкий голос моего принца, пронизывающий, наполняющий собой каждый камень, каждую пылинку в воздухе:

– Приветствуйте ту, что принесла с собой иное небо.

Двери распахнулись, и я увидела зал, сияющий живым серебром плюща, трепетный свет светлячков и парящие чаши лунных кувшинок. Прямо напротив, в огромных витражных окнах, вместо привычной бархатной тьмы с россыпью звезд, висели две полные луны.

Одна – более крупная, величественная и бледная, льющая холодный, ясный свет, в котором каждый вампирский профиль вырисовывался с божественной четкостью. Она была олицетворением его мира, его вечности, его силы.

А рядом с ней, чуть ниже и будто прильнув к ее сиянию, висела вторая. Меньшая, нежная, с теплым розоватым отсветом, будто в ее сердцевине все еще тлел уголек давно ушедшего солнца. Это был именно тот свет, который я принесла с собой, который жил во мне.

Гости замерли, и даже самые древние и невозмутимые из них подняли головы к окнам.

И под сенью этих двух лун, в двойном свете, струившемся сквозь витражи и окрашивавшем все в волшебные тона – серебро и розовое золото, – я сделала свой первый шаг навстречу ему.

Он стоял в конце длинной, устланной темными лепестками ночных лилий аллеи. Не в обычном черном, а в одеянии цвета самого глубокого космоса, расшитого крошечными черными жемчужинами, которые поглощали свет. И на его груди, прямо над сердцем, сияла одна-единственная элегантная брошь – точная копия моего кулона: две луны, бледная и розовая.

Музыка зазвучала снова – нечто струящееся и бесконечное, как само время, нечто очень волшебное. В ней слышался холодный, чистый звон бледной луны и теплый, нежный перезвон розовой.

Я неторопливо шла. Звезды на моем платье ловили двойной свет и зажигались. Морские волны у подола переливались, и казалось, я иду не по камню, а по самому темному, самому спокойному океану. Прекрасные бабочки из Тетради кружились в воздухе, создавая волшебную мерцающую арку.

Он смотрел только на меня. Его взгляд был таким же двойным, как свет за окном: в нем была вся мощь и уверенность его бессмертной ночи, и в то же время – та самая редкая нежность, которую он хранил только для меня.

Когда я наконец остановилась перед ним, под сенью двух лун, музыка смолкла. Он взял мои руки. Его пальцы были прохладными, но в их прикосновении было все тепло мира. Тепло, которое я не получала ни от одного парня в моем мире.

– Вероника, – произнес он, и его голос звучал только для меня, хотя его слышал каждый в зале. – Ты подарила моей вечности смысл. Под этим небом я клянусь быть твоей тенью и твоим светом, твоей крепостью и твоим укрытием. На все грядущие рассветы, которых мы не увидим, и на все луны, что будут сменять друг друга.

Он умолк, давая мне сказать свои слова. А за окном две луны, Селена и Лира, висели в безмолвном, совершенном дуэте, запечатлев этот миг не только в нашей памяти, но и в самой ткани ночи. Свадьба началась.

***

Когда отзвучали наши клятвы, данные под безмолвным взором двух лун, вперед шагнул Старейшина Аверкий. Бабочка цвета темного аметиста, рожденная когда-то из Тетради, все еще покоилась на его плече, словно живой знак его мудрости и связи с этим местом.

Он медленно поднял руки, и в его ладонях вспыхнули две сферы – не яркого света, а сгустка самой чистой, самой послушной тьмы. Они были похожи на шары из черного бархата, поглощавшие даже отсветы лун из окон.

– Стоящие здесь, – его голос, сухой и древний, как шелест страниц в забытой гробнице, заполнил зал, – вы стали друг для друга светом в вечной ночи и покоем в вечном буйстве. Но союз должен быть запечатлен не только в словах и в памяти. Он должен быть вплетен в саму плоть мира. Дайте мне ваши тени.

Валерий кивнул мне, и мы сделали шаг в сторону высокой, абсолютно гладкой стены из темного мрамора, на которую теперь падал только двойной лунный свет от витражей. Мы встали так, чтобы наши силуэты четко отпечатались на камне: его – высокий и прямой, мой – в ореоле звездного платья.

Аверкий сблизил ладони со сферами тьмы. Они слились в одну, которая тут же растянулась в длинную, тонкую, как паутина, нить. Он поднес ее к стене и коснулся кончиком сначала тени Валерия, а потом – моей.

И наши тени ожили. Дрогнув, они стали более плотными, почти осязаемыми. Нить Старейшины начала двигаться, ведомая его едва заметными движениями пальцев. Она вплеталась в контур тени Валерия, обвивая ее, как лоза, а затем протягивалась ко мне, вплетаясь в складки моего платья, в очертания волос. Нить тьмы создавала между нами сложный, гипнотический узор: то он напоминал крылья той самой звездной бабочки, то перетекал в стилизованные очертания двух лун с моего кулона, то складывался в письмена на древнем языке, означавшие «доверие», «защита», «равновесие».

Мы стояли недвижно, а на стене разворачивалась магия. Наши тени, сохраняя исходные формы, теперь были навеки связаны этой ажурной паутиной. Узор пульсировал мягким, теплым серебристым свечением – странным контрастом с абсолютной чернотой нити.

Когда последняя петля была затянута, Аверкий отвел руки. Нить исчезла, растворившись в воздухе, но узор, живой барельеф из тени и света, остался.

– Отныне, – провозгласил Старейшина, и его глаза зажглись удовлетворенным огнем, – ваша связь охраняет это место, а это место охраняет вашу связь. В радости узор будет сиять ярче, в испытаниях – станет крепче, как сталь. Это – нерушимая печать.

Я посмотрела на стену. Две наши тени, теперь связанные воедино прекрасным и вечным узлом, казалось, смотрели назад. Это было больше, чем кольцо или договор. Это был невероятный архив нашей любви, записанный на языке теней, на самом древнем языке. И пока стоят Мраморные Шпили, он будет здесь, как напоминание и оберег.

Валерий взял мою руку, и его пальцы мягко сжали мои. Мы обменялись взглядами. В его глазах я увидела отражение того же чуда – нашего двойного портрета, навсегда вписанного в историю камней нашего дома.

Я невольно подумала, что было бы, если бы я осталась с Лукой. Как бы протекала наша свадьба? Был бы подобный ритуал или нет? Если да, то чем бы он отличался?..

– Все хорошо? – тихо спросил Валерий.

– Да, все просто замечательно. Я радуюсь каждому мгновению, проведенному с тобой.

Он поцеловал меня, и его поцелуй был похож на шелест крыльев бабочки. Все мысли о Луке выветрились, словно их и не было.

***

Пир, как и все в эту ночь, был немым балетом теней, света и тихих восторгов. Гости вкушали нектары, напоминающие о забытых снах, фрукты, тающие в дымке воспоминаний, и мясо, пропитанное ароматом дикой охоты. Но все, даже самые древние вампиры, с нетерпением ждали кульминации – того момента, когда на серебряном столе появится творение Казимира и Лидии.

И вот они внесли его. Лунный торт сиял на плоском блюде из черного обсидиана. Его глазурь была зеркально-гладкой и отражала две луны из окон, а по ее поверхности струились прожилки сияющего инея. Он выглядел даже еще волшебнее, чем я ожидала, будто принесли законсервированный кусочек этой волшебной ночи.

Валерий взял мой локоть, и мы вместе подошли к ножу, вырезанному из кристалла прозрачного лунного камня. Мы вместе положили руки на рукоять.

– Для нашей вечности, – прошептал он, и мы вместе надавили.

Лезвие вошло в бисквит без усилия. И в тот же миг из разреза хлынул не крем и не джем, а свет. Мягкое, молочно-серебристое сияние, которое быстро устремилось вверх и ударило в высокий сводчатый потолок. И тут произошло нечто удивительное: свет расплылся, сфокусировался и превратился в движущиеся картины.

Первой возникла первая встреча. Тень испуганной девушки (моя) в чужом, слишком темном лесу, и другая тень (его), возникающая из мрака не как угроза, а как молчаливое, любопытствующее присутствие. Картины были лишены деталей, как сны, но в них чувствовалась вся гамма эмоций – мой страх, его настороженность, первая нить интереса.

Свет на потолке дрогнул, и сцена сменилась. Теперь это был бал с бабочками. Мы видели не лица, а силуэты танцующих, а вокруг них – рои мерцающих светящихся точек, которые порхали и садились на контуры фигур. Это было празднество магии и признания, запечатленное в чистом сиянии.

И наконец, проступил ритуал у озера. Тут свет стал холоднее и глубже. У черной воды проявился контур моей фигуры и контур огромного дымчатого леопарда с ярко-голубыми глазами, протягивающего лапу. Между силуэтами возникла тонкая, ледяная нить, соединяющая их – момент преображения.

Гости замерли в восхищении, устремив взоры вверх. Лунный торт, похоже, впитал в себя энергию тех событий, чьи ингредиенты входили в его состав: сок лунной орхидеи помнил бал, пыльца ночного лунника – ритуал, а кристаллы засахаренной росы с серебристой полыни – первую растерянность.

Валерий и я вынули первый кусок, разделили его и положили на две маленькие фарфоровые тарелки. Он поднес свою ко рту. Я последовала его примеру.

Вкус был... неземным. Сладкий, но с легкой горчинкой полыни, холодный, но с послевкусием меда. И в тот миг, когда он коснулся неба, по телу разлилась волна легкой, воздушной эйфории. Мир на секунду стал мягче, краски – глубже, а лица вокруг – добрее. Это было похоже на глоток чистой, безмятежной радости.

Где-то очень далеко, будто из глубины самого замка или из-за границ этого мира, прозвучал чистый, высокий, невероятно красивый звон. Один-единственный удар хрустального колокола, который отозвался в каждой клетке моего бессмертного тела. По вздохам и замершим улыбкам гостей я поняла – они слышат то же самое.

Звон постепенно стих. Картины на потолке медленно растворились, оставив после себя лишь обычный камень и мерцание гирлянд из светлячков. Но волшебство уже совершилось. Каждый, кто вкусил торт, на миг прикоснулся к нашей истории – к чувствам, которые ее скрепили: растерянности, признанию, доверию и преображению.

Лидия, стоявшая в стороне с Казимиром, с удовлетворением кивнула. Их замысел поистине удался! Да, стая Луки не смогла бы приготовить нечто подобное. Они не так хорошо знакомы с магией, как вампиры…

***

Когда последние отголоски волшебного звона растворились в воздухе, а на тарелках остались лишь крошки воспоминаний, музыка в зале переменилась. Прежние торжественные аккорды сменились глубокой, текучей и бесконечно нежной мелодией.

Валерий поднялся из-за стола и, не говоря ни слова, протянул мне руку. В его глазах светилась та самая редкость – тихое, безоговорочное счастье, лишённое привычной ему маски иронии или отстраненности.

Мы вышли на центр зала, под самые высокие окна, где свет двух лун – холодной и теплой – лился широкими, пересекающимися серебристо-розовыми потоками. Музыканты-вампиры замерли на долю секунды, а затем заиграли наш вальс. Тот самый, что звучал в ночь, когда Тетрадь узнала его имя.

Он обнял меня за талию, а я положила руку ему на плечо, чувствуя под тонкой тканью камзола твердую, недвижную силу веков. И мы закружились.

С первых же шагов я поняла, что это будет не просто танец. Это будет нечто очень необычное, нечто, что я наверняка никогда бы не увидела в своем мире. Свет двух лун падал на нас под разным углом, и от наших фигур на полированном черном полу легли не две, а четыре тени. Две – четкие и темные, почти как наши обычные силуэты. А две других – призрачные, размытые, окрашенные: одна в холодный серебристый отблеск, другая – в нежную розовую дымку.

Пока мы танцевали сдержанный, полный скрытого чувства вальс, наши лунные тени начинали свой собственный, невероятный балет. Они не просто повторяли наши движения. Они их преувеличивали, дополняли и сплетали.

Когда Валерий вел меня в стремительном повороте, его серебристая тень отставала на миг, вытягиваясь за ним, как шлейф из звездной пыли, и обвивала мою розовую тень, которая в это время замирала в изящном пируэте, рассыпаясь на сотни мерцающих лепестков света. Они парили в сантиметре от пола, создавая иллюзию танца на зеркальной поверхности ночного озера.

Тени то расходились, тянулись друг к другу тонкими, почти невидимыми нитями света, то сближались, сливаясь в единый, переливающийся сияющий силуэт, в котором уже нельзя было отличить его холодный блеск от моего теплого свечения. В эти мгновения на полу возникало на миг светящееся сердце.

Гости перестали шептаться. Они смотрели то на нас, то под наши ноги, завороженные этим двойным спектаклем. Даже Энтони, восседавший на специально принесенном для него бархатном пуфике, перестал вылизывать лапу и в изумлении уставился на пол.

Мы с Валерием почти перестали замечать окружающих. Мы смотрели только друг на друга, но краем зрения видели этот фантастический дуэт у наших ног.

В кульминационный момент музыки, когда Валерий наклонил меня в низком, плавном поклоне, наши тени вдруг оторвались от пола. Серебристый и розовый силуэты взмыли в воздух, сплетаясь в виде той самой двойной спирали, в которой были вышиты наши тени на стене, и на мгновение зависли под самым потолком, осыпая зал дождем искр, прежде чем мягко опуститься назад и раствориться, как только наши тела выпрямились.

Музыка затихла. Последняя нота растаяла. Мы стояли, все еще держась за руки, слегка запыхавшиеся, но не от усталости, а от переполнявших нас чувств. На полу не осталось и следа от светового представления – лишь наш обычный, скупой контур, отбрасываемый на камень свечами.

Но в памяти каждого, включая нашу собственную, навсегда остался тот второй, волшебный танец – танец двух душ, отлитых в свете двух лун, которые нашли друг друга и теперь вечно будут кружиться в этом совершенном, безмолвном вальсе.

– Вот это да… – прошептал Адриан. – Вероника, а в мире коробок ты такое не встречала?

Многие засмеялись.

– Нет конечно, Адриан. Откуда бы я там такое увидела?

– Значит, отложу свой визит в твой мир как-нибудь на потом…

***

Когда смолкли аплодисменты после нашего танца, и гости вновь заняли свои места, в зале воцарилась тихая пауза. Пришло время даров. Мы ждали драгоценных сосудов, древних фолиантов или опасных артефактов, которые было принято дарить на свадьбах древних родов. Но первые подарки преподнесли не самые знатные гости.

Тихо, без единого звука, из-под столов, из-за штор, с галереи начали сходить коты. Это торжественное и пушистое шествие возглавлял сам Энтони. Его осанка выражала такое достоинство, будто он нес королевские регалии. В зубах он бережно держал некий предмет.

Остановившись перед нами, Энтони осторожно положил его мне на колени. Это был «ловец снов». Необычный, не из перьев и ниток, а сплетенный из множества-множества разных шерстинок, скрученных в прочные, эластичные нити. Тут была пушистая серая шерсть дамы с изумрудными глазами, рыжие ворсинки исполина, черные, как смоль, волоски Энтони, белые и шоколадные пряди котят. Они были сплетены в сложный, ажурный круг, в центре которого переливалась маленькая, словно живая, жемчужина лунного света – видимо, дар какой-нибудь феи. К краям ловца были привязаны несколько мягких мышиных хвостиков (явно игрушечных) и перо совы.

– Мяу, – торжественно произнес Энтони, и в его ворчании я услышала: «От всего пушистого сообщества Мраморных Шпилей. Чтобы ловил только самые теплые сны. А что насчет плохих… мы их сами поймаем и оттаскаем».

Я прижала нежный, теплый, пахнущий солнцем (несмотря на ночь) и кошачьей мурлыкающей негой оберег к груди.

– Большое спасибо всем вам, – прошептала я, и мои пальцы утонули в мягкости. – Это самый теплый и милый дар на свете.

Коты, выполнив миссию, тут же рассыпались, вернувшись к своим наблюдениям, но их важный вид говорил, что они знали – они совершили нечто значительное.

Следом вышла Мила. Юная садовница-дриада, которая украшала замок к свадьбе. Она ступала босыми ногами, и там, где ее пятки касались камня, на миг прорастали и тут же увядали крошечные моховые звездочки. В ее руках, сложенных лодочкой, лежало нечто, что светилось изнутри мягким, зеленовато-золотым сиянием.

– Госпожа Вероника, господин Валерий, – ее голос звучал, как журчание ручья. – Я не дарю вам цветок, который завянет, или плод, который можно съесть. Я дарю вам начало.

Она раскрыла ладони, на которых лежало семя размером с голубиное яйцо, его оболочка напоминала полированную древесину, испещренную серебристыми прожилками, похожими на карту звездного неба. Изнутри сквозь эту оболочку пульсировал тот самый теплый свет.

– Это семя Древа Единства, – сказала Мила, и ее глаза сияли с серьезностью, не по годам древней. – Их осталось очень мало. Оно будет расти из вашей связи. Посадите его вместе – вашими руками, в месте, которое выберете вдвоем. Поливайте воспоминаниями, вода ему не нужна. Делитесь с ним радостью, чтобы его листья были густы. И доверяйте ему печали, чтобы его корни уходили глубоко.

Она сделала паузу, глядя то на меня, то на Валерия.

– Оно будет расти медленно, очень медленно. И по его виду вы всегда будете знать состояние вашего союза. В гармонии – оно будет ровным и сияющим, его листья будут шептать музыку. Если между вами пробежит тень… его ветви могут склониться, а свет – померкнуть. Но оно не умрет. Пока жива ваша связь, живо будет и оно. Это нечто вроде вашего портрета.

Она протянула семя. Валерий, к всеобщему удивлению, опустился на одно колено, чтобы быть с Милой на одном уровне, и принял дар. Семя оказалось на удивление теплым и тяжелым в его ладони.

– Это бесценный дар, дитя леса, – сказал он с непривычной для него почтительностью. – Мы посадим его у восточной стены, под окнами нашей опочивальни. Чтобы первое, что мы видим, выходя в ночь, было напоминанием о нас самих.

Я кивнула, глядя на это маленькое чудо в его руке.

***

Дары лились рекой: магические, сияющие, дышащие. И когда, казалось, все чудеса были исчерпаны, в зале воцарилась особая тишина.

Адриан медленно приблизился к нам. Его взгляд, мудрый и немного отстраненный, скользнул по сияющему ловцу снов, по пульсирующему семени в руке Валерия. На его морде мелькнуло смущение.

– Я… не мастер сплетать сны из шерсти, – заговорил он, и его голос звучал как шелест тысяч листьев. – И не хранитель семян великих древ. Но я тоже хочу сделать подарок, который будет напоминать вам об этих волшебных мгновениях.

Он отвязал миниатюрную сумку от спины и вытащил оттуда два кольца. Они были простыми. Невероятно, трогательно простыми на фоне всего окружающего волшебства. Сделаны из теплого, матового золота, будто выплавленного в самом сердце осеннего солнца. И на каждом из них был один-единственный узор: реалистичный отпечаток лисьей лапы, с ямками от подушечек и легким изгибом коготков.

Он протянул кольца. Валерий, к всеобщему удивлению, первым принял дар. Он взял меньшее кольцо и внимательно рассмотрел оттиск.

Я взяла другое кольцо. Золото было на удивление теплым и живым на ощупь. В отпечатке лапы была вся суть Адриана – не пышность и не мощь, а тихая жизнь леса, его чудеса.

– Спасибо, – сказала я, и слова показались слишком слабыми для этой бездны искренности. – Это самый честный дар. Мы будем носить их всегда.

Адриан кивнул, и с его морды словно слетела тень неловкости, сменившись улыбкой.

Мы с Валерием надели кольца прямо там, не дожидаясь конца пира. Просто нацепили их друг другу на пальцы, поверх других даров и украшений. Золото лисьей лапы легло рядом с сиянием лунного кулона. Простота рядом с вечностью. Обещание быть и идти – рядом с обещанием любить и сиять.