Текст книги "Оторва. Книга 6 (СИ)"
Автор книги: Ортензия
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)
– Не знаю, какие чувства ты питаешь к этой девушке, – проговорил он, глядя капитану в глаза, – но если бы я встретил женщину, которая ради моего благополучия готова была умереть, я до конца жизни с неё пылинки сдувал.
Глава 13– Синицына? – я сделала вид, что удивлена. – В детстве читала то ли повесть, то ли роман. Название: «Оля». Правда, автора не помню, но очень хотелось быть похожей на неё, – пояснила и тут же поинтересовалась: – Вы тоже читали?
– Возможно, – Михаил вынул из внутреннего кармана пиджака конверт и протянул мне.
«Для Синицыной Ольги».
Я едва не подпрыгнула, мгновенно догадавшись, что находится внутри. Разорвала конверт, и на стол посыпались фотографии.
– Где вы их нашли? – я подарила улыбку Михаилу, вытягивая из вороха фоток тетрадный лист, сложенный вдвое.
«Милая Оля! К сожалению, ты куда-то запропастилась, а мы вынуждены уехать. Очень надеемся, что ты сообразишь заглянуть в Дом Быта и забрать свои фотографии. Если догадалась – внизу адрес и телефон, чиркни пару строчек или позвони, что бы знали, что фотографии достигли адресата и у тебя всё в порядке. Навеки твои друзья».
Ниже адрес, телефон Николая и две шикарные подписи.
Михаил промолчал, но я ответ уже получила. Вряд ли в таком маленьком городке слишком много фотоателье в семьдесят седьмом году были. И после моего рассказа, вероятно, отправил кого-то, чтобы расспросили – правду рассказываю или сочинительством занимаюсь. Понадеялась, что убедились. Ничего в том дне не было такого, чтобы я начала изворачиваться.
– Садись и рассказывай дальше.
Я кивнула и, собрав фотографии в стопочку, припомнила, на чём остановилась. Рассказала про карусели, про пляж. В этом месте Михаил приподнял левую бровь на полсантиметра, но не сказал ни слова. Так и дошла до пещеры.
Пришёл Артём, забрал бабину с плёнкой и установил новую.
Мне не жалко. Ничего криминального в моих похождениях не было, и я смело рассказала, как вернулась в лагерь, и вплоть до утреннего столкновения.
Меня оставили в покое, и я даже прикорнула на диванчике, ожидая дальнейших событий. Было начало пятого, когда пришёл Артём и сделал мне перевязку. Хорошая мазь имелась у него. Я такой и в двадцать первом веке не видела. С вероятным и заживляющим, и обезболивающим эффектом. Пальчики-то работать начали замечательно.
Чуть позже явился Михаил и положил передо мной листок, в котором я обязана была расписаться о неразглашении. О неразглашении чего – указано не было, одним словом, филькина грамота, но я с умным видом школьницы-комсомолки вывела свою новую подпись, потому как у Бурундуковой была полный отстой. А выяснив, что отправляюсь в лагерь под бдительным присмотром замполита и Артёма (не сообщили ни звания, ни должности), потребовала встречи с Карениным.
Михаил пообещал разобраться, но когда это будет, а уехать, не повидавшись, я наотрез отказалась.
Воздух в кабинете был густым от предвкушения и приглушенных разговоров. Я остановилась в дверях, пытаясь унять дрожь в коленях, когда мой взгляд случайно упал на него. Женя. Он был здесь, в нескольких метрах от меня, его силуэт, его манера держаться – всё это было до боли знакомо и желанно.
«Сейчас или никогда». Я, вероятно, издала какой-то нечленораздельный звук, что-то среднее между вздохом и визгом, и, не раздумывая, рванула вперед.
Я не помнила, как преодолела расстояние, помнила только, как врезалась в него, как мои руки и ноги инстинктивно обвились вокруг его тела. Я повисла на нем, как будто боялась, что он исчезнет, если я хоть на секунду ослаблю хватку. Мои ноги обхватили его талию, руки крепко сжали плечи, прижимаясь к нему всем телом. Я была змеей, обвившей свою добычу, или, скорее, раненой птицей, нашедшей единственную опору.
И тогда, в этом водовороте эмоций, я припала к его губам. Это был порыв, дикий, необузданный, вырвавшийся наружу после ожидания и тоски. Я не думала о последствиях, о том, где мы находимся. Была лишь его близость, его тепло, его запах.
Бедный Женя. Я почувствовала, как его тело напряглось под моими объятиями. Его глаза, кажется, расширились от полного изумления. Я ощутила его дыхание, прерывистое, сбитое. И когда мой язык, словно забыв всякие приличия, начал исследовать его рот, я почувствовала, как он едва не замер. Его губы были мягкими, но в то же время неподвижными, словно он был парализован моим напором. Я чувствовала, как его сердце колотится где-то под моей грудью, в унисон с моим собственным. В этот момент мир сузился до нас двоих, до этого внезапного, страстного столкновения.
Но мне было наплевать на Михаила, который остался на пороге, и на то, как отреагирует Женя. Я соскучилась, и было ощущение, что как минимум несколько месяцев не виделись.
А потом меня буквально оторвали от Каренина, и майор Истомин, ухватив за руку, потащил по коридору. Не стала вырываться. В конце концов, Михаил пообещал, что разберётся, а я ему верила. К тому же, дала слово не сношать мозг Артёму, чтобы у него от тесного общения со мной тик не начался. А ещё полковник спросил, когда я успела так сильно насолить генералу.
Просканировала все последние события, выбрасывая несущественные детали, и не нашла даже мало-мальски подходящей. Всплыла одна мыслишка, но она была столь безумна, что я её отмела, как и все остальные. Но, как оказалось впоследствии, попала в самую точку.
В автомобиле я опять уснула. Сказалась бессонная ночь, и очнулась уже на месте.
В лагере стояла мёртвая тишина. Ни школяров, ни взрослых, а до ужина десять минут. Сначала подумала, что до сих пор с похода не вернулись, но, нырнув в палатку, застала всех девчонок на месте. Добрая половина из которых жалобно стонала, в том числе и Люся. Что называется – посетили могилу неизвестного солдата. Три часа туда, три часа обратно, и там на солнцепёке два часа жарились. Это мне дружно и наперебой вывалили, едва я появилась. Никто из них не привык к такой обуви, вот и заработали себе на ногах жуткие волдыри. Догадалась, что в остальных отрядах дела обстояли ничуть не лучше, и так же расползлись по норам зализывать раны.
Палатка с красным крестом имелась на территории лагеря, вроде амбулаторного пункта, в котором молоденькая медсестра прошлась зелёнкой всем нуждающимся и отправила восвояси. Как говорится: дёшево и сердито. Но не постельный же им режим прописывать, в самом деле.
Увидев у меня повязки на руке и ноге, моментально проявили изрядную долю любопытства.
– Не обращайте внимания, – я пожала плечиками, – тоже мозоли натёрла. – А увидев их удивлённые взгляды, пояснила: – На пляж на четвереньках ходила. И туда, и обратно. Вот и натёрла.
И, оставив их и дальше изумляться, заставила Люсю надеть тапочки и доковылять до палатки замполита, где застала четырёх офицеров за круглым столом, среди которых был и мой личный охранник.
Охранник, бляха-муха! Мало того что между нашими палатками более двухсот метров, так ещё и внутри окопался. Или он вовсе не для этого прибыл?
Не стала зацикливаться, и когда все четверо уставились на меня, поманила Артёма пальцем.
Вслед за ним выбрался майор Истомин и грозно глянул на солдатика, который осуществлял охрану командирской палатки, но я поспешила на выручку.
– Товарищ майор, это я виновата. Он честно попытался не пустить. Поэтому вбейте наряду в голову или объявление вывесьте на видном месте, в котором будет сказано, что Бурундуковая Ева может входить и заходить в палатку, когда ей заблагорассудится. Это сразу уберёт ненужные вопросы. – И, приблизившись к замполиту, прошептала на ухо: – Александр Николаевич, вы же сами понимаете, что я всё равно прорвусь, если мне срочно понадобится, а кто попытается перекрыть дорогу – сломаю палец.
Отодвинулась на полметра и обаятельно улыбнулась.
Истомин ошарашенно глянул на меня, потоптался на пороге и, ни слова не говоря, нырнул в тамбур. Понадеялась, что составлять текст объявления, а я сразу схватила Артёма за руку.
– Где твоя мазь? Моя подруга растёрла себе ноги в кровь, – и кивнула в сторону Люси.
Артём глянул на меня, перевёл взгляд на Люсю и снова на меня.
– Ева, у меня всего один тюбик с собой, и на всех девушек, кто будет натирать ноги неудобной обувью, его не хватит.
– Вот поэтому я и привела подругу сюда, а не тебя к нам в палатку. Тогда бы точно не хватило, – зашипела я на него, – Как будто сама не соображаю.
– Ноги хоть помыла? – с обречённым видом поинтересовался Артём и, когда Люся интенсивно закивала, указал на табуретку, а сам исчез в чреве палатки.
Ужинать из нашего отряда мы пошли вдвоём с Люсей. Остальные выкупили в поселковом магазине, где находилась могила Неизвестного Солдата, всё, что имело отношение к сладкому: печенье, сырки, мороженое и прочее. Весь обратный путь они активно жевали, подслащивая себе унылую дорогу. Кстати говоря, могила, со слов Люси, оказалась очень даже известной. Лётчик во время войны упал с неба на самолёте, вот его местные жители и похоронили на своём кладбище, а десять лет назад поставили обелиск. Кладбище небольшое и комсомольцы, прибывшие почтить память, оккупировали его полностью. Люся рассказала, что вся деревня сбежалась посмотреть на это нашествие. Бабки молились, молодёжь с удивлением рассматривала юношей и девушек, облачённых в военную форму, да ещё и с флагом. Со стороны могло показаться – целый полк прибыл. Учитывая, что всем места на самом кладбище не хватило, стояли и за оградой, которая представляла собой небольшой плетень.
– Представляешь, – шептала мне Люся, чтобы никто не мог подслушать, хотя из слушателей всего-то было несколько узбечек в другом конце палатки, – подходит ко мне одна бабушка, крестится и спрашивает: «А кем вы все приходитесь красному командиру? Вы все его родственники?» За кого нас приняли! Потому и глазели вон такими глазами, – и она постаралась изобразить.
Слабенько вышло. Гораздо больше они стали буквально через десять секунд, когда Гольдман явилась. Не ужинать, а лишь с целью спросить: «Бурундуковая перестанет быть злостной неплательщицей членских взносов или нет?» Закашлялась так, что едва не забрызгала упёртую комсомолку. Честно говоря, обалдела от такого вопроса и даже в какой-то момент подумала, что Ева состояла в тайной секте типа «вольных каменщиков», или о каких членских взносах могла идти речь? Возрастом не вышла официально оплачивать подобные хотелки.
– Какая гильдия каменщиков! – глаза у Гольдман сделались не меньше, чем у Люси. – Бурундуковая, если ты немедленно не заплатишь комсомольские взносы, я пойду к секретарю комсомольской организации слёта, и пусть он с тобой разговаривает.
Сделала несколько глотков из кружки горячего напитка и обожгла нёбо, и теперь уж точно выплеснула на Гольдман, которая не успела вовремя отскочить.
А нечего наклоняться к человеку, у которого полный рот, и задавать нездоровые вопросы! Вот и получила струю горячего чая, если его так можно было назвать, в лицо. Испуганно выпрямилась, взвизгнула и выскочила из палатки, по всей видимости, решив, что я это специально сделала.
Проводив взглядом активистку, я развернулась к Люсе. Ее лицо, обычно такое открытое и веселое, сейчас было слегка напряжено, словно она боялась сказать что-то не то.
– Мы что, за то, что находимся в комсомоле, ещё и деньги платим? – спросила я, чувствуя, как в голове начинает складываться какая-то странная картина.
Люся кивнула, и в ее глазах мелькнуло нечто похожее на смущение.
– Обалдеть! – я расплылась в улыбке, не совсем понимая, почему эта новость меня так позабавила. – А если не платишь, то что?
– За это могут исключить из комсомола, – прошептала подружка, словно выдавая какую-то государственную тайну.
– Ого! – я прищурилась, и улыбка моя стала более задумчивой. – Слушай, Люся, а где неработающие комсомольцы должны брать деньги, чтобы заплатить эти взносы? Или для комсомольцев существуют какие-нибудь левые подработки?
В голове моей завертелся настоящий калейдоскоп вопросов. Но в самом деле, какие к чёрту взносы от несовершеннолетних детей? От родителей? Тогда родители платят за комсомол отпрысков? А в неблагополучной семье? Или таких не было в СССР? Да быть такого не может! А дети-сироты? Или в детских домах не было комсомольцев? Неужели им тоже приходилось как-то добывать эти деньги?
– Родители дают, – пролепетала Люся, и я поняла, что она не видела в этом ничего странного, пока я не начала задавать вопросы. Это было так естественно, так само собой разумеющееся, что никто и не задумывался. Но для меня, с моим новым, ещё не до конца сформировавшимся пониманием мира, это было… удивительно. И немного грустно.
Остальные вопросы задавать не стала, чтобы подружка не подавилась ужином. Даже не спросила: сколько эти самые взносы по деньгам были, решив, что этот вопрос потом уточню, когда во рту у Люси ничего не будет. Но не успели мы доесть, как снова прискакала Гольдман и приволокла за собой уже знакомого лейтенанта, который, увидев меня, обрадованно произнёс:
– Вот ты где, Бурундуковая! А я с ног сбился тебя разыскивать. Где стенгазета? Мы же договорились. И что за вопросы у комсорга по поводу членских взносов? Ты что, их не платишь, в самом деле? Покажи комсомольский билет. У тебя совесть есть?
А где я могла быть во время ужина? Сбился он.
– Нет у меня совести, – сказала я, забрасывая очередную ложку каши в рот, – и нормально себя чувствую. У некоторых мозгов нет, – я кивнула на Гольдман, – но умудряются жить.
Но это заинтересовало. Достала книжицу, раскрыла, пролистала. Точно, была такая графа: ежемесячно 00.02. До мая месяца стояли прямоугольные штампики – оплачено. То есть за два месяца Бурундуковая задолжала четыре копейки? Что за бред?
Протянула комсомольский билет и усмехнулась:
– Товарищ лейтенант. Самый ответственный работник в отряде – комсорг. Вот, пожалуйста, к ней по поводу стенгазеты. А оплата взносов – всегда пожалуйста, только мне бы в ведомости расписаться и штампик поставить. И никаких проблем.
Мне не жалко было четырёх копеек, но здраво рассудила, что ни ведомости, ни, разумеется, печати у Гольдман отродясь не было. И как комсомольский организатор, заниматься газетой должна именно она.
Лейтенант уставился на Гольдман, и когда она стала лепетать, что с собой ничего нет, отмахнулся.
– Вот вернётесь в Кишинёв и будете разбираться. А сейчас пойдём со мной. Давай из отряда десять комсомольцев выдели. Там грузовик со скамейками привезли. Нужно разгрузить за дальними палатками. Сегодня в 21:00 фильм покажут. Не на земле же сидеть будете.
– Здорово, – сказала Люся, когда они ушли, – сегодня кино будет. Интересно, какое?
– Ты же спать хотела, – ответила я, допив чай, – передумала?
– Так фильм же? – не поняла подруга.
– И что? – я сделала удивлённые глаза, – это обязательная программа? Отмазаться нельзя?
– Зачем? Это же фильм!
Логично. И, как выяснилось, так считали все комсомольцы. Натёрли ноги, не натёрли, а дружно потянулись к импровизированному кинотеатру, который своим ноу-хау изумил только меня.
Оказалось, солдатики организовали, кроме всего прочего, футбольное поле. Врыли в землю деревянные столбы и положили сверху перекладины, сделав ворота. Повесили белое полотно и расставили длинные лавки. А фильм, вероятно, должен был крутить «Человек с бульвара Капуцинов». Во всяком случае, аппарат очень был похож.
Даже в кинотеатре в мягком кресле сидеть два часа не совсем уютно, а на жёстких лавках без спинок – то ещё удовольствие. И без чипсов, и без пива. А когда объявили название фильма, я вообще впала в транс.
Из обрывков фраз поняла: что-то про знатного сталевара Корчагина по роману «Как закалялась сталь».
Осталась только по одной причине: я любила старые фильмы. С удовольствием смотрела «Высоту» и «Весну на Заречной улице», а там ведь тоже про сталеваров, вроде как. К тому же главную роль исполнил Лановой, а он мне тоже нравился. Видела фильм с его участием «Офицеры». Шикарный мужик!
Да ещё Люся сказала, что в десятом классе мы будем проходить это произведение. Успеем прочитать или нет – неизвестно, а фильм глянем, и уже можно будет состряпать сочинение. Так что я отложила немедленное желание завалиться спать, и мы, прижавшись друг к дружке, упёрлись в экран.
На самом деле фильм был не про сталевара, и я, даже не зная содержания книги, поняла, что фильм скомкан, потому как невозможно впихнуть в полтора часа огромное произведение. Но впервые после переноса задумалась над тем, что нельзя судить по комсомольцам из окна автобуса.
– Люся, – поинтересовалась я у подруги, когда мы шагали в сторону палатки, – а у тебя с собой случайно нет этой книги?
– Какой?
– Ну как какой? «Как закалялась сталь».
– Дома есть, – уверенно сказала Люся, – хочешь прочитать? Приедем, я тебе дам.
Я не ответила. Когда это ещё будет, а мне нужна была информация немедленно, пока ещё не окончательно разуверилась в идеалах революции.
На следующий день я проснулась как обычно рано, в очередной раз порадовавшись, что Ева, как и Синицына, была жаворонком. Во всяком случае, ранний подъём меня не смущал.
И всё пошло по новому кругу: лёгкая зарядка, пробежка вокруг лагеря, душ, Митрофанов и, разумеется, кофе.
И боженька услышал меня снова. Около палатки на скамейке сидела повариха, а рядом лежала книга, которую Софья Александровна, вероятно, успела дочитать. Название на обложке мгновенно притянуло мой взгляд: «Как закалялась сталь». Вот удача так удача!
– Замечательная книга, – подтвердила Софья Александровна, – третий раз её читаю и каждый раз переживаю.
– А сейчас дочитали? – я сразу ухватилась за последние слова.
– Хочешь взять? – догадавшись, улыбнулась Софья Александровна.
– Ага, – кивнула я, – вчера фильм показывали, но мне кажется, его очень сократили.
– О, – согласилась повариха, – ещё как. С Конкиным, мне кажется, лучше, но книга всегда интересней. Ты бери, конечно, до конца слёта, может, успеешь прочитать.
До конца слёта. Я, подняв книгу, прикинула, что до вечера запросто смогу её осилить и, поблагодарив, отправилась к своей палатке, тем более что уже протрубили подъём.
Но, как говорится, человек только предполагает.
После завтрака едва улеглась на койке и открыла роман, как передо мной нарисовалась Люся.
– Ева! А что ты лежишь?
– Потому что лежу, – не отрываясь от чтения, буркнула я, но Люся уселась на соседнюю кровать.
Я убрала книгу в сторону и спросила:
– Что?
– Так у нас сейчас кружок начинается, – проговорила Люся жалобным тоном.
– Замечательно, – кивнула я, – лети и отбивайся за нас обоих. Мне Шерлока Холмса было достаточно.
– Сегодня Пушкин, – сказала она, словно проблеяла.
– И что? – я нахмурила брови и сделала лицо злобным, – мне это неинтересно.
– Но если ты не пойдёшь, с нас баллы снимут.
– Да флаг им в руки…
Договорить мне не дали. Сразу несколько девчонок вступили в разговор.
– Как не пойдёшь, Ева? С команды снимут баллы, и начинать соревнования будем с минусами.
– Ну пусть кто-нибудь подменит меня сегодня, – отмахнулась я, – у нас же есть пара лишних человек. Устала я. Могу один день отдохнуть?
– У нас нет лишних. Все распределены, – Яна уселась рядом с Люсей, – мы с Галей сейчас идём готовиться. Через два дня конкурс: «А ну-ка, девушки». Мы участвуем.
– А что это за конкурс? – заинтересовалась я.
– Из определённых продуктов приготовить что-нибудь такое, чтобы всех удивить.
– Типа шоу «Адская кухня»? – вспомнила я, что была телепередача про готовку.
– Какая ещё «Адская кухня»? – переспросила Галя, встав в проходе, – ты что, не смотришь эту передачу? Она каждый день после программы «Время» идёт.
Я пожала плечами.
– А кто ведущий?
– Сейчас Масляков, но мне Кира Прошутинская больше нравилась.
– Масляков? – Я сразу вспомнила, что у Александра плохих передач быть не могло априори. А ведущим КВНа он стал вообще ещё студентом, если, конечно, мне не изменяла память.
Вот только передача «А ну-ка, девушки!» была, вероятно, древней и недолгой. Во всяком случае, я её не помнила совершенно.
– Ну да, – подтвердила Галя, – смотрела?
Я пожала плечами.
– Я вообще телевизор не люблю. Лучше книжку почитать.
– А у нас пять минут осталось, – напомнила Люся.
– Да идём, идём, – вздохнула я, пряча книгу под подушку, – послушаем ваши стишки.
Глава 14В этот раз разношёрстные группы собрались на стадионе. Скамейки вдоль поля растащили, сделав нечто похожее на трибуны, и уселись в некотором отдалении друг от друга. Когда мы подошли к нашей группе, все уже были на месте, и Светлана Игоревна с воодушевлением рассказывала, какой Пушкин был гений. Кто ж спорить будет! Вот только если бы бравым комсомольцам попался на глаза томик с его отборными стихами, боюсь, они не одно комсомольское собрание провели по этому поводу.
Светлана Игоревна не преминула сделать нам замечание, но я сразу отбрыкалась от этой предъявы. Мы человек пять опросили, пока узнали направление. Думали, в какой-то палатке решили проводить из-за скопления облаков, но в конце концов парень подсказал. Во всяком случае, на построении ничего о новом месте проведения не было сказано, а то, что около флагов появилась доска объявлений, так ни я, ни Люся об этом не подозревали.
Да ещё мне Артём смазал ранки и вместо бинта налепил лейкопластырь телесного цвета, чтобы не слишком задавали вопросы, особо любознательные.
В этот раз докладчиком была рыженькая, и я узнала, как её зовут. Моя тёзка из прошлой жизни. Она сообщила главные подробности из жизни поэта: родился, учился, писал. Его революционный настрой, дружбу с декабристами, ссылку одну, другую. Как император его ненавидел и, чтобы унизить Пушкина, в 1834 году пожаловал ему один из низших офицерских чинов – камер-юнкера, что вызвало ярость поэта. Ну и, конечно, поведала про дуэль со всеми смачными подробностями. По ходу прочитала несколько стихотворений с выражением в голосе и закончила на трогательной ноте: 29 января 1837 года, зацепив вскользь диван, на котором умер поэт, и мундир со следами крови.
Все слушали, затаив дыхание, а под конец несколько девчонок, кстати, из Прибалтики, даже пустили слезу. Захотелось узнать: когда замполит рассказывал о моей героической гибели, кто-нибудь ещё, кроме Люси, бился в истерике? Ведь именно этих прибалтийских комсомольцев спасала, которые через каких-то двадцать пять лет станут совершенно недружественными элементами. Это ведь сейчас они – комсомольская элита своих республик, а потом будут демонстративно сжигать партбилеты.
Почувствовала, как Люся пнула меня кулачком в плечо, и встрепенулась.
– Ева? – Светлана Игоревна смотрела на меня вопросительно.
– Что? – поинтересовалась я.
– А где ты всё время витаешь? – она улыбнулась. – У тебя какое стихотворение любимое?
Я пожала плечами.
– Я не очень люблю стихи, вот Люся обожает их.
– Мы только что слушали стихи, которые читала Люся. Уже все что-нибудь рассказали, может, и ты вспомнишь интересное об Александре Сергеевиче? Или тебе не нравится литература?
Надо же, все уже высказались, а я как-то только рыженькую запомнила. Хорошо задумалась.
– Ну так что? Будешь зарабатывать баллы своей команде?
– А за это ещё и баллы дают? – невольно вырвалось у меня.
– Ну конечно. А ты разве не знаешь? Кстати, за такой интересный разбор о Шерлоке Холмсе я добавила вашей команде 5 баллов.
– А сколько максимально? – спросила я.
Светлана Игоревна улыбнулась.
– Можно принести своей команде даже 100 баллов, но для этого нужно очень хорошо постараться. К примеру, рассказать историю, связанную с Пушкиным, о которой мало кто слышал, – и, вероятно, увидев в моих глазах блеск, добавила: – Только не придумывать ничего. Я пушкинист-литературовед и знаю об Александре Сергеевиче всё.
– Любопытно, – я вернула улыбку, – но то, что я знаю, вы, вероятнее всего, нигде не читали, и проверить здесь, в лагере, мои слова будет невозможно, хотя я приведу факты, мимо которых невозможно пройти.
Светлана Игоревна улыбнулась ещё шире.
– Поверь, это невозможно. Я знаю всё.
– Хотелось бы, конечно, побиться об заклад, но не знаю, что за это потребовать, – я пожала плечами, – разве что освободить меня от остальных кружков, не снимая с нашей команды баллов.
Закинула удочку, а вдруг клюнет. В интернете столько баек, вполне правдивых, витало, да ещё подкреплённых такими подробностями, что, помнится, сама начала сомневаться. Учитывая, что проверить некоторые факты проще простого, я, помнится, запаслась терпением и полезла гулять по сайтам, с каждой новой минутой, проведённой в интернете, убеждаясь, что под этой, на первый взгляд абсурдной выдумкой, кто-то сумел заложить прочный фундамент.
А мне-то всего лишь требовалось кинуть зерно сомнения в неокрепшие умы школяров и пошатнуть мировоззрение преподавателя, чтобы избавиться от дальнейших подобных обсуждений.
В мою сторону развернулись все, и Викторас удивлённо произнёс:
– А что это за история? Ты на самом деле располагаешь информацией или Ваньку валяешь?
– Может, я Виктораса валяю? Почём ты знаешь? – парировала я.
– Потому что про Ваньку – это связано с детской игрушкой-неваляшкой, а Викторас – такой игрушки нет.
– Ладно, уел, – согласилась я, – но нет, не валяю. Моя история – это бомба! И её никто из вас не слышал.
– Ого! – посыпались выкрики с разных сторон. – А что за история? Расскажи!
Я глянула на Светлану Игоревну, которая продолжала ухмыляться, уверенная, что ничего нового мне не может быть известно.
– Но мы ведь не каждый день будем говорить о Пушкине, – сказала она, когда все притихли. – Каждый следующий кружок будет добавлять знаний. К примеру, в следующий раз у нас будет два занятия о Льве Николаевиче Толстом и его романе «Война и мир». И, учитывая, что вам в десятом классе предстоит написать несколько сочинений, наши кружки будут очень познавательны. Обсуждая роман, можно узнать много нового.
Я пожала плечами. Хотелось сказать, где я видела это произведение вместе с обсуждениями, но за такое комсомолку Бурундуковую прямо здесь предали бы анафеме, поэтому вздохнула и сказала:
– Я читала «Войну и мир» несколько раз и твёрдо убеждена, что ничего нового не услышу, а у меня есть, честно говоря, пара дел, которые необходимо закончить.
– Несколько раз читала «Войну и мир»? – парни и девушки стали возбуждённо переглядываться друг с другом, а рыженькая Оля спросила:
– А зачем ты читала несколько раз?
Ну и что им ответить? Первый раз я осилила роман, когда мне было четырнадцать лет, и решила, что сделала это слишком рано. Второй раз – когда начали изучать в школе, но и после этого осталась масса вопросов. Нет, я написала сочинение, всё как положено, вот только так и не поняла – зачем его преподают в школе? Мне в тот момент казалось, что через весь роман сквозит ненависть к русскому народу. Пятьсот с лишним персонажей, но единственный, кто назван положительным, – был Наполеон. Я прочитала ещё несколько раз, думая, что просто до меня не доходят слова между строчек, но каждый раз убеждалась в своей правоте. Кто бы знал, сколько литературы я перелопатила на разных языках, чтобы выяснить, как вообще этот роман увидел свет. И вот только тогда мне стало многое понятно. Но об этом я могла бы поспорить в XXI веке, но не в 1977 году, когда Толстого тут боготворят.
Я и фильм смотрела, половину которого сделали о военных баталиях. А по сути, если собрать все страницы, где речь идет о боевых действиях, их окажется меньше, чем красочных описаний обеда в семье Ростовых: какие блюда, сколько гостей, сколько слуг обслуживало горстку аристократов.
А если взять любого персонажа по отдельности и выписать на отдельный листок всё, что о нем написано на протяжении всего романа, можно прийти только к одному выводу: каждый главный герой – мерзавец, подлец и трус. Нет в романе ни одного русского витязя.
В принципе, я одного все же вычленила, но вся беда была в том, что остальные мои одноклассники именно его называли трусом, подлецом и мерзавцем.
Последний раз я прочитала роман месяц назад и лишь подтвердила то, что увидела еще в четырнадцать лет. Вот и повис вопрос в воздухе: почему? И никогда не поверю, что этого не увидел больше никто.
– Почему ты читала несколько раз? – долетел до меня повторный вопрос.
– Думала, что первый раз я что-то упустила, но потом убедилась – нет.
– Очень похвально, если это так, – проговорила Светлана Игоревна, – и что-то мне подсказывает, что ты говоришь правду. Но мы ведь, повторюсь, будем говорить о многом на кружках. Разве тебе не нравится, к примеру, Сергей Есенин?
Я даже моргнула от возбуждения. Если я еще и про Есенина сообщу все, что знаю, а это уже не байки из склепа, то мной точно заинтересуется местное ГПУ. Так что, кроме как о Пушкине, и рассказывать ничего не нужно, да и эту историю заправить откровенной отсебятиной.
– Ну что ж, давай договоримся так. Рассказываешь о Пушкине историю-бомбу, – и она прищурила свои глаза, – и если я действительно об этом ничего не знаю, а ты всё же подкрепишь слова фактами, я подумаю над твоим предложением. А чтобы никто не крутился на скамейке, может быть, пройдешь и сядешь рядом со мной?
Я пожала плечами и, обойдя ряды, подошла к Светлане Игоревне, только сейчас обнаружив рядом с ней несколько книг, в которых, вероятно, и была вся подноготная о Пушкине. Я глянула на преподавателя и сказала:
– Надеюсь на ваше честное слово, – и подарила улыбку.
– Можешь не сомневаться. Ну, давай, о каком периоде идет речь?
– О каком периоде? – я задумалась. – Как жил Александр Сергеевич и писал свои великолепные произведения, думаю, об этом прекрасно знают все. Нет смысла повторяться. Я хочу затронуть другое время великого русского поэта. Его жизнь после смерти.
По рядам прошёл гул, а глаза Светланы Игоревны сделались стеклянными.
– Ева, ты хочешь поговорить о загробной жизни Пушкина?
– В каком-то смысле слова, можно и так сказать, – согласилась я.
– Бурундуковая, – раздался возмущённый голос Виктораса, – ты комсомолка и веришь в загробную жизнь?
Я пожала плечами.
– Это не совсем загробная жизнь. Примерно такая, как у графа Монте-Кристо. Пока он Дантес – это его реальная жизнь, а когда он бежит из тюрьмы и все считают его погибшим – она вроде как загробная. Нет?
– А причём здесь Дантес у Дюма к Дантесу, который убил Пушкина? – спросила Светлана Игоревна.
– Ну как же, – вкрадчивым голосом произнесла я, – разве вы не находите сходство? Они оба униженные и оскорблённые.
– Я не совсем понимаю, о чём ты.
– Про странности, – я оглядела парней и девушек, – вот Оля остановила свой рассказ на 29 января 1837 года, когда врач сообщил о смерти Пушкина. А дальше? Кто-нибудь читал, что было дальше? 30 января? На отпевании Пушкина? Когда люди пришли в церковь, им сообщили, что отпевание уже было и гроб с телом поэта отправлен в Псков.
