Текст книги "Оторва. Книга 6 (СИ)"
Автор книги: Ортензия
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)
– И что здесь такого? – снова встрял Викторас. – Просто ошиблись. Читал я записки. Ничего странного. Тот, кто объявил о времени, перепутал часы, и многие пришли с опозданием.
– Не многие, – я отрицательно покачала пальчиком, – а все. Никто не попал на отпевание. А кто сопровождал гроб с усопшим? – я снова обвела взглядом парней и девушек и, увидев в их глазах ожидание, сказала: – Ни много ни мало, полк жандармов, которые не подпускали к повозке никого. И всё это по приказу императора Николая I.
На лице Светланы Игоревны отразилось изумление.
– Ева, но ведь на русский язык эти документы не переведены. И они не совсем в свободном доступе. Как ты об этом узнала? Ты читаешь на французском языке?
Ну да. Это я французский не знаю и читала на русском, когда уже существовал перевод. Но Бурундуковая язык знала. Лишь бы никто не стали проверять на профзнания. Хотя можно ляпнуть, что есть такие документы и на английском языке. Это возможно. Островитяне всегда лезли во все дыры. Ответить не успела. С заднего ряда раздался радостный возглас Люси:
– А Ева свободно говорит на французском языке! В прошлом году она заняла третье место на Олимпиаде по языковедению и математике!
– Ого, – удивлённо произнесла Светлана Игоревна, – это проводил сам Альфред Наумович Журинский?
Кхекнула и кивнула. А что ещё оставалось? Ещё бы знать, кто такой Журинский. Бурундуковая с ним, вероятно, ручкалась на французском. А если в этом году я появлюсь с английским – это будет как?
– Похвально, – кивнула Светлана Игоревна, – и неожиданно. Какие у тебя разносторонние таланты!
Чуть не ляпнула, что сама удивляюсь.
– А когда ты получила мастера спорта? – спросила рыженькая, с обожанием рассматривая меня.
Уже и поклонники появились. Ещё бы знать, когда я что получила и где была. Вновь выручила Люся.
– В июле позапрошлого года, на шестой летней спартакиаде народов СССР.
Вот же хрень собачья! А мне рассказать об этом было слабо? Я глянула на подружку так, что она сразу стёрла с лица дебильную улыбку и скукожилась, вероятно, получив моё ментальное послание: «Коза дранная, Люся! Вот только останемся с тобой вдвоём».
По рядам опять пронёсся восхищённый гул, а Светлана Игоревна, встав рядом со мной, подняла руку.
– Ну что ж. Мы все очень рады, что в нашей группе находится такая уникальная девушка, и потом, я думаю, мы как-нибудь это обязательно обсудим. Но сейчас возник вопрос, который меня и, думаю, всех вас заинтересовал. Что же всё-таки имеет в виду Ева, рассказывая о Пушкине? Давайте выслушаем её.
Все дружно закивали, выкрикивая одобрение.
– Ну, – Светлана Игоревна обратилась ко мне, – что же дальше? Какие ещё странности есть?
– Ещё странности, – повторила я, – например, нам в своём докладе Оля рассказала, что российский император недолюбливал Пушкина, но в то же время выплатил все долги поэта и полностью обеспечил жену и детей. Удивительно, не правда ли? С чего бы такое внимание? И самое интересное: в 1953 году было решено проверить могильный склеп. Однако, вскрыв его, останков Пушкина не обнаружили.
Парни и девушки ахнули и принялись задавать вопросы, перекрикивая друг друга. Несколько человек вскочили со своих мест, и мне пришлось замолчать.
В других группах, расположенных в непосредственной близости, начали коситься на нас с любопытством. Светлане Игоревне с трудом удалось навести порядок, и, когда гомон прекратился, она повернулась ко мне.
– Надеюсь, ты сможешь всё объяснить? Скажу прямо: я изучала исключительно жизнь Александра Сергеевича, и, признаюсь, твои сведения меня шокируют.
– Конечно. Если только они, – я стрельнула глазами на группу, – не будут так активно привлекать к нам внимание.
– Товарищи комсомольцы, – Светлана Игоревна строго обвела взглядом присутствующих, – давайте не будем перебивать Еву. А иначе можем не успеть до обеда, – и она мне слегка кивнула.
– Так куда же делось погребённое тело? – продолжила я, нагнетая обстановку. – А может быть, в далёком 1837 году Пушкин не погиб? Может быть, его гибель была инсценировкой?
Слушатели молчали, разинув рты, но в этот раз меня остановила Светлана Игоревна.
– Как инсценировка? Ты хочешь сказать, что Пушкин не стрелялся с Дантесом?
– Не совсем. Просто, скорее всего, ему, как и Печорину, в пистолет не вкатили пулю.
– Ева, это громкое заявление. Ты откуда это взяла?
– Ну, если вы чуть-чуть подождёте, то я всё расскажу.
– Хорошо, – согласилась Светлана Игоревна, хотя по её глазам было понятно, что у неё в голове полный сумбур.
– В музее Пушкина существует диван, на котором умирал поэт, и мундир со следами крови. Но вот недавняя экспертиза подтвердила: эта кровь не принадлежит человеку. То есть во время дуэли у поэта за пазухой находился пакет с бычьей кровью. И для чего? Оля нам поведала, что в 1834 году Пушкину был пожалован один из низших офицерских чинов – камер-юнкера, что вызвало ярость поэта. Но была ли она подлинной? Давайте взглянем на недавно рассекреченные документы по факту гибели поэта. На 140-летие гибели Пушкина приоткрыли небольшую завесу. Оказывается, Александр Сергеевич на самом деле был записан камергером Двора Его Величества. А это, по-современному, генерал-майор! Может быть, ошибка? Нет! Дело подписано несколькими государственными чиновниками, один из которых – барон Мейендорф.
Терпение Светланы Игоревны не выдержало:
– Ты имеешь в виду барона Егора Фёдоровича Мейендорфа? Генерал-адъютанта?
Я кивнула.
– Тот самый, единственный за всю историю обладатель придворного звания обер-шталмейстер. Так может быть, Пушкин был не только великим поэтом, но и гениальным, секретным, личным разведчиком Николая I? Сами подумайте: едва исчезает великий поэт в России, как во Франции появляется новая звезда – писатель Александр Дюма с книгой «Учитель фехтования». Книга о России, о декабристах, которых так хорошо знал Александр Сергеевич и не мог знать какой-то француз. И что ещё удивительнее: Дюма переводит произведения Пушкина на французский язык. Так может быть, это была действительно инсценировка смерти Пушкина, чтобы стать великим французским писателем, иметь легенду для внедрения в высшие круги французского двора? Ведь до исчезновения Пушкина о Дюма никто и не слышал, и вдруг после 1837 года внезапно посыпался роман за романом. Как из рога изобилия. А Франция восстанавливается после революции. Новому правительству нужен талантливый литератор, чтобы увековечить историю страны, которого допустят в секретные архивы. Быть может, это просто совпадение, но в 1847 году Николай Павлович заявил о своём намерении «положить конец восточному вопросу». А когда его спросили о Франции, он, усмехнувшись, добавил: «А мы ей перепишем историю». И до сих пор неясно, что он имел в виду? Может быть, надеялся на своего дерзкого разведчика?
И я начала рассказывать в том же духе, как говорится: «И тут Остапа понесло», добив в конце фразой о том, что друг Пушкина – Дантес, который заглядывал поэту в рот, никогда не стал бы стреляться с ним. И добавила вишенку, сообщив, что лучшим другом Дюма был всё тот же Дантес. Случайное совпадение⁉
Я бы ещё что-нибудь приплела, но громкий голос в громкоговорителе сообщил об обеде. Кажется, это услышала только я, потому как комсомольцы вместе со Светланой Игоревной таращились на меня как на привидение. Да и не только они. Остальные группы, закончив обсуждать свои темы, заинтересовались, о чём так увлечённо рассказывает Бурундуковая, которую уже все знали в лицо. И вокруг нас организовалось немаленькое количество вольных слушателей.
Глава 15Кажется, я перестаралась. Во время обеда только и было разговоров о Пушкине. А к нашей палатке, едва я открыла книгу, решив, что после обеда мне уж точно никто не помешает чтению, пришла целая делегация с требованием сообщить: «Так всё-таки, Пушкин жив или нет?» Еле отбрыкалась. Додумались ведь! Пушкин родился 180 лет назад, как он может быть жив?
Но едва улеглась на койку, прибежала Люся и на ухо сообщила, что Валера приехал и хочет со мной поговорить. То-то я его ни вчера, ни сегодня не видела. Куда-то мотался и вдруг что-то срочное. Попросила подругу передать, что я сплю, убрала книгу под подушку и, развернувшись лицом к стенке палатки, действительно уснула.
Люся растолкала меня за десять минут до ужина.
– Вставай, соня. Скоро солнце сядет, голова будет болеть, – и, увидев, что я открыла глаза, спросила: – Что ты ночью будешь делать?
Я усмехнулась. Мне дай волю, спокойно сутки продрыхну без задних ног. И если бы не ужин, меня и домкратом не поднять.
Валера выловил меня, когда я чистила зубы, и, нервно оглядываясь, как Паттинсон в фильме «Эдвард руки-ножницы», шёпотом сообщил, что нам нужно срочно поговорить. Я и сама об этом знала, но в данный момент желания не было, да ещё его дёрганые взгляды по сторонам не добавляли энтузиазма. Они были как нервные птичьи чириканья, выдающие его внутреннее смятение, и я, честно говоря, не хотела становиться его аудиторией.
Что закралось ему в голову, мне было неизвестно, однако его настойчивые требования вынудили согласиться, чтобы избавиться раз и навсегда.
После общего отбоя я взяла с собой стандартный набор и пошла в столовую. Успела заварить кофе и даже наполовину выпить, когда явился Валера.
Я сидела на длинной лавке, вдыхая воздух, пропитанный кофе и лёгкой меланхолией. Это не была депрессия или подавленность, но какая-то печаль, казалось, рассыпалась вокруг меня, словно придорожная пыль, поднятая промчавшимся автомобилем.
Целый день небо было странным, сине-серым. Не таким, какое обычно бывает перед дождём, а каким-то натянутым, словно гигантское полотно, на котором художник решил поэкспериментировать с текстурой. Или деревянная доска с грубой фактурой.
Облака не плыли по небу, а словно замерли, зависли над землёй в паре сотен метров.
Я, не отрываясь от них, сделала глоток, разглядывая грозную картинку, которая в полумраке казалась зловещей. И вспомнила, что тот день, последний мой день в XXI веке, тоже был таким.
Тыгляев обратил внимание, сказав, что это похоже на то, словно кто-то, возможно ребёнок, вырезал разные фигурки с заострёнными краями из плотного картона и приклеил их к небу, создав в воздухе напряжение, предчувствие чего-то неизбежного.
Я любила грозу: когда сверкают молнии, доносятся раскаты грома, пахнет озоном. Но это было другое – тихое и зловещее. Ожидание непонятного. Казалось, будто кто-то огромный, невидимый, спрессовал облака, как мы сжимаем тесто, вылепливая из него печенье.
Они становились плотнее, чернее, хотя вероятнее всего это происходило из-за того, что надвигалась ночь.
Я щурилась, пытаясь разглядеть детали в плотной пелене.
Внезапно одно из облаков, самое большое и тёмное, начало медленно, почти незаметно деформироваться. Оно не распадалось на более мелкие части, как это бывает перед ливнем, а словно сжималось изнутри.
И вдруг из самого центра этого сжавшегося облака начало сыпаться. Не капли дождя, не град, а что-то мелкое, почти невесомое. Оно падало медленно, словно снежинки, но было не белым, а каким-то тускло-серым, почти прозрачным. Я протянула руку, и несколько этих частиц осели на ладони. Холодные, мокрые, они напоминали мельчайшую пыль.
Я снова подняла голову. Теперь и у других облаков начали проявляться признаки деформации. Они не грозили дождём, они готовились «выдать» это нечто мелкое. Воздух наполнился лёгким, едва уловимым шелестом, похожим на шёпот миллионов крошечных крыльев.
– Странный запах, – проговорил Валера, усаживаясь рядом.
Я кивнула. Это был запах не озона, не земли, а нечто металлическое, с лёгкой ноткой чего-то сладкого, почти цветочного. Он одновременно притягивал и отталкивал.
Пелена размыла очертания палаток и сделала лагерь похожим на акварельный набросок. Я смотрела на капли, стекающие по рукам, и чувствовала, как они отражают моё собственное состояние – медленное, тягучее и немного печальное.
Валера, напротив, казался сгустком неуёмной энергии, которая никак не могла найти себе выхода. Его пальцы барабанили по скамейке, глаза метались от меня ко входу в палатку. Его взгляд был как короткий, испуганный прыжок, и я чувствовала, как это напряжение передаётся мне, хотя и старалась его игнорировать.
– Дождь, – сказал он, – давай зайдём в тамбур.
– Ты что-то хочешь сказать? – наконец выдавила я, и мой голос прозвучал как-то неестественно громко в тишине.
– Мы намокнем, иди сюда, – и он, взяв меня за руку, потащил за собой. Но едва мы оказались в тамбуре, спрятанные от дождя, наклонился вперёд с явным намерением поцеловать, или, вернее, обслюнявить, потому как по-другому он просто не умел.
Я, словно не увидев его движения в полумраке, проскользнула в палатку, случайно развернув руку, в которой держала кружку, и нечаянно выплеснула кофе на дощатый пол. Когда Валера шагнул за мной, я медленно повернула голову, встречаясь с ним взглядом. В его глазах мелькнула какая-то надежда, смешанная с тревогой. Я знала, что он ждёт от меня чего-то. Возможно, подтверждения его страхов или, наоборот, успокоения. Но сейчас я не могла дать ему ни того, ни другого.
– Нет, – сказала я, и мой голос не дрогнул. Словно робот, без всяких эмоций.
Он кивнул, но это был не тот кивок, который означает понимание. Это было скорее движение человека, который просто пытался убедить себя, что всё в порядке. Или был в этом искренне убеждён. Его взгляд метнулся по сторонам, и я увидела, как он сжал кулаки.
Вспомнил и решил поговорить о нас. О том, что происходит, или, скорее, о том, что перестало происходить. Я догадалась, что он заметил мою отдалённость, мою усталость от всего. Я словно прочувствовала всё то, что чувствовала Ева, и вдруг поняла: он боится. Боится услышать то, что я уже давно решила для себя. Что давно решила для себя и Ева. Просто тело Бурундуковой мне не хотело подсказывать, будто уверенное в том, что я сама это разгадаю и сама всё решу.
Но сейчас, в этот момент, я не могла. Не могла вытаскивать из себя слова, которые могли бы ранить его ещё больше. Не могла смотреть в его глаза и видеть там отражение своей собственной нерешительности. Мне хотелось просто раствориться в этом дожде, в этой тишине, в этом запахе кофе.
– Ева?
Я покачала головой.
– Нет. Мне пора.
Его плечи опустились. Он снова посмотрел на меня, и в этот раз в его взгляде было что-то похожее на смирение. Он понял, что я не буду говорить. Не хочу. Должен был понять, что моё молчание и отстранённость говорят громче любых слов.
Я обошла его. Он не сделал попытки меня остановить, наоборот, отстранился как от удара и просто смотрел вслед. Как я иду к выходу, как сдвигаю брезент, как выхожу под моросящий дождь.
Я знала, что он не пойдёт за мной, что останется там, с его дёрганными взглядами и невысказанными словами. И я знала, что это было не прощание, а скорее пауза, которая могла растянуться на неопределённый срок или же стать финалом. Я не знала, что будет дальше, но в данный момент мне было важно только одно – уйти. Уйти от его нервозности, от его невысказанных вопросов, от той тяжести, которая повисла между нами, как невидимая стена.
Дождь усиливался, холодные капли стекали по лицу, смывая остатки напряжения. Я шла по мокрой земле, не разбирая дороги, просто вперёд. В голове крутились обрывки мыслей, но ни одна из них не могла обрести чёткую форму. Было лишь ощущение опустошения и странного, горького облегчения.
В какой-то момент я остановилась, представив собственное лицо – бледное, с потухшими глазами. Вероятно я выглядела так же потерянно, как и он. Но моя потерянность была другой: она была тихой, внутренней, не проявляющейся в нервных движениях.
Я снова пошла вперёд, теперь уже более уверенно, направляясь в сторону палатки.
Дождь продолжал идти, но теперь он казался мне не меланхоличным, а очищающим – очищающим от всего лишнего, от всего, что больше не имело смысла.
И я надеялась, что он тоже найдёт свой путь, путь, где его нервные взгляды найдут покой, а не будут метаться в поисках ответов.
У меня их точно не было.
Глава 16С утра небо было всё так же затянуто чёрными тучами, что навевало тоску. Мелкий вчерашний дождь продолжал идти, хотя его и дождём назвать было сложно: траву намочил, но пыль на дороге прибить так и не удалось.
Построение урезали до нескольких минут: подняли флаги и отправились на завтрак.
Тормознулась около нашего боевого листка из-за разноцветной картинки, которая занимала половину площади. Постояла около минуты, прикидывая, что на ней изображено. Люся подсказала:
– А что, ведь правда похоже?
– На что?
– Как на что? – удивилась подружка, – на карту Молдавии.
Я отступила назад, склонив голову и пытаясь определить, чем эта галиматья похожа на карту. Скорее на удава, проглотившего быка и теперь валяющегося на зелёной лужайке.
Текст сбоку от картинки был не лучше. В нём действительно утверждалось, что это карта Великой Молдавии, что-то про Штефана Великого и ещё кого-то, тоже великого. Наша команда – самая лучшая и прочее бла-бла-бла. И это боевой листок?
Порадовалась, что отбрыкалась от этого сомнительного занятия.
Так как с неба сыпалось, хоть и не дождь, но нечто мерзкое, кружок отменили, хотя я и так не собиралась на него идти. А вот в палатке у мальчишек сразу после завтрака началось столпотворение.
Знакомый лейтенант приволок АКМ, и десяток отобранных для соревнования комсомольцев по очереди принялись разбирать автомат. Причём среди претендентов затесалась и Гольдман, а вот Бурундуковую даже в известность не поставили.
Я, в принципе, и не горела желанием, но, понаблюдав, как парни возятся с автоматом, поискала глазами Виталика и, протиснувшись к нему, потянула за локоть.
Он оглянулся и, весело кивнув, сказал:
– Видала, как быстро? Мы должны обязательно войти в пятёрку лучших.
– Видала, – я усмехнулась в ответ, – только такими темпами вы и в десятку не попадёте.
– Слушай, Ева, – осклабился он, – я согласен, что ты классная девчонка и умеешь управлять большим транспортом. И не боишься ничего. Ты это доказала, не спорю, но с военным делом у тебя беда бедой. Я видел ведомость твою. Ты едва укладываешься на троечку с минусом, и со стрельбой у тебя совсем плохо. Давай здесь ты не будешь давать советы. Товарищ лейтенант всё объяснил, и ваш преподаватель по НВП нам отлично всё рассказал. Я в 36 секунд укладываюсь и награждён грамотой. Так что мы тоже кое-что можем.
Я нахмурила брови.
– Какая ведомость? Ты о чём?
– Как какая? Вы же сдавали в начале мая, как и мы. Вот в ведомостях и записано, – он с интересом посмотрел на меня. – А ты что, не помнишь своё время?
Я стрельнула глазами в разные стороны и, убедившись, что никому нет дела до нас, негромко проговорила:
– У меня правая рука была не в порядке. Так что ты моё время смело дели на два, а то и на два с половиной. Так будет вернее.
– Бурундуковая, – на его лице появилось скептическое выражение, – за двадцать секунд это никто не сделает, можешь мне поверить. А тем более у тебя левая рука, вижу, повреждена. Когда успела? Когда ты вернулась живой и здоровой, этого не было. Только колено оцарапанное.
– Натёрла трудовые мозоли, но они совершенно не мешают. Ты мне скажи: меня не включаем? Чтобы я точно знала, что совершенно свободна.
– От меня не зависит, – он пожал плечами. – Это тебе к вашему НВП-шнику надо. Он по военной тематике.
– Ясно, – я развернулась и стала протискиваться к выходу.
– Ева, – почти на выходе меня остановила Люся, – а ты куда? Тебе не интересно?
– Интересно, – кивнула я, – но мне нужно выпить кофе. Потом приду.
– А, – согласилась подружка, – хочешь, чтобы я пошла с тобой?
– Если будешь кофе – пошли.
– Нет, – она грустно улыбнулась, – он горький, я не люблю. Но ты ведь вернёшься?
Я пообещала и вышла на улицу.
На улице всё так же моросило, поэтому сразу заглянула в столовую-палатку, покрутив головой в разные стороны. А не обнаружив Валеру, мало ли что ему могло прийти в голову, вошла внутрь.
Я уже допивала вторую кружку, когда в палатку влетела растрёпанная Садия. Увидев меня, остановилась и попыталась выскочить обратно, но я первой подскочила и перехватила девушку за руку, в которой она нервно сжимала свою тюбетейку.
– Что случилось?
Садия помотала головой, устремив взгляд в пол, но вырываться не пыталась.
Я приподняла её голову за подбородок, наблюдая, как две слезинки проложили дорогу по щекам.
– Кто?
– Что кто? – переспросила Садия.
– Кто тебя обидел?
Она отрицательно покачала головой.
– Ладно, – я усадила девушку напротив и уставилась ей в глаза. – Рассказывай.
Садиа отвернула голову в сторону и шмыгнула носом.
– Я думала, мы подруги, – я допила кофе и, отставив кружку, спросила: – Я не собираюсь тебе в душу лезть. Не хочешь – не рассказывай.
– Меня грымза включил в соревнования по разборке автомата, – выпалила девушка.
– Повезло, – улыбнулась я, – меня никуда не включают. Шаляй-валяй.
– Но у меня очень плохой результат, – запальчиво ответила Садиа, – сорок восемь секунд. И даже к автомату не подпускают, а сами сейчас тренируются. У них показатели, им нужно, а я просто для кучности. Я знаю почему. Грымза хочет унизить меня, мол, я недостойна своего жениха.
– Садиа, что за бред? Зачем девушке вообще стремиться к оружию? Это мужская работа.
– Но я буду хуже всех в отряде. Как ты не понимаешь?
– А это? – я указала пальцем на её медаль, – ты уже лучше всех.
– Если я выступлю хуже всех – это будет позор.
Фу, боженьки мои! Нашла из-за чего расстраиваться. Но, глянув в лицо Садии, спросила:
– А ты хочешь быть лучше всех?
Она закивала.
Я с минуту размышляла, разглядывая кофейную гущу на дне кружки, потом решительно поднялась из-за стола.
– Пойдём со мной.
– Куда? – во взгляде девушки появилось удивление.
– Ну ты же хочешь быть лучше?
Кивнула.
– Ну тогда пошли.
Артёма застала в той же командирской палатке. Солдатик, увидев меня, закутался в плащ-накидку и ничего не сказал, поэтому я проскользнула внутрь беспрепятственно.
– Ева? – увидев меня, Артём поднялся с койки. – Что-то случилось?
– Конечно случилось. Десять минут назад меня пытался выкрасть взвод интервентов. Еле отбилась, а ты тут дрыхнешь.
– В смысле? – его глаза увеличились до кофейных чашечек. – Кто, когда?
– Кто, когда, – передразнила я его. – Если бы кто, когда, из меня бы уже суп варили, пока вопросы задавал. Но ладно, это лирика – мне нужен автомат и к нему полный боекомплект.
Кофейные чашечки превратились в чайные.
– Что тебе надо? – переспросил он, приглаживая волосы пятернёй, а потом, вероятно, до него дошло, о чём я говорю. – Бурундуковая? Ты рехнулась? Какой автомат?
– Да не кричи так, – я приложила палец к губам. – Сейчас весь лагерь переполошишь. Ладно, можно без боекомплекта, – а увидев, что он продолжает на меня тупо пялиться, пояснила: – Подруга должна выступить на соревнованиях по сборке и разборке, а она ни гу-гу. Надо поднатаскать. Ей нужно выступить зачётно.
– В смысле поднатаскать? Ты что, обалдела? Её отстранят, если я начну перед соревнованиями её отдельно готовить, да и нет у меня прав на это. Что ты ещё придумала?
– А ты здесь причём? – я усмехнулась. – Ты автомат принеси, и пока все заняты, я сама ей преподам мастер-класс. Это ведь не возбраняется?
– Что ты ей преподашь? Мастер-класс? Любопытная фразочка. Только что ты ей можешь преподать? Я видел твои школьные показатели. Как-то рознятся они.
– С чем рознятся? – не поняла я.
– Да ни с чем, – он отмахнулся, – короче, не морочь голову. Всем автоматы выдали, у каждого отряда инструктор, так что топай в свою палатку.
– Так всё дело в том, что она не из моего отряда. Она из Узбекистана. Садия, видел ты её уже. Героиня, кинулась в пламя и спасла детей, – я понизила голос, – А тут её одна грымза хочет немного придавить. Вставила в список, а тренироваться не дают.
Артём мотнул головой.
– Не понял, ты хочешь помочь девушке не из своего отряда?
– Ага, – я кивнула.
Он несколько секунд разглядывал меня, а потом, слегка дёрнув плечами, вроде как пожал, – сказал:
– Ну ладно, идите в ленинскую, сейчас принесу.
Это «сейчас» растянулось на добрых двадцать минут, да ещё и принёс раздолбанный в пух и прах АКМ шестидесятого года выпуска.
Я, осмотрев его со всех сторон, сморщила носик.
– Хочешь сказать, что соревнования будут проводить на такой рухле?
– А что тебе не нравится? – возмутился Артём, – Вполне боевое оружие.
– Боевое? – я скривилась, – Хочешь сказать, тебя бы устроило оказаться в горах с таким автоматом против десятка моджахедов?
– Каких моджахедов? Ты вообще о чём?
Ну да, сразу и поверила, что он не имеет понятия, кто это. Афган только через два с половиной года, но не знать про джихад этот милый мальчик никак не мог. Но не стала спорить. Самое главное, я Садии могла передать и худо-бедно, а половину своих участников запросто могла обойти.
Артём убрал с одного стола кипы газет, застелил брезентом, но сам не ушёл, а уселся на стул неподалёку и, делая вид, что читает газеты, принялся за нами подглядывать.
Я махнула рукой на это дело и принялась объяснять Садии главные моменты разборки и сборки.
Хотя, если говорить положа руку на сердце, эти соревнования нужны как зайцу стоп-сигнал.
Для чего нужна скорость? Совершенно ни на что не влияет. А если всем раздали такие, как этот, так вообще смешно. Шмякни прикладом об стол, он сам разберётся. Лучше бы тренировали с такой же скоростью в динамике на поражение целей, хотя бы на 100–150 метров, и гораздо больше пользы было бы. Ну и не с таким автоматом, само собой. Этот уже расстрелянный донельзя, и даже визуально понятно, что патронник больше, чем геометрия гильзы. Не один раз выбивали ногой, пока был нормальный зацеп выбрасывателя, а потом только молотком.
Вот самой интересно: почему никогда не проводили соревнования на скорость заряжания магазина? Если подумать, оно как-то актуальнее. Отработка стойки, дыхания, прицеливания. Да научить цинк вскрывать тем ножом, который в комплекте идёт.
Оно, конечно, прикольно и азартно, сами страдали, правда, на интерес. А это не совсем весёлые старты, когда на кону пара бутылок коньяка. Несложно купить в магазине, но азарт – такая штука, почище, чем покер раскладывать, хотя и бессмысленное занятие. С годами это понимаешь.
Или, как говорил Тыгляев: «Может, и пригодиться когда. Окажешься ночью с двумя поломанными автоматами и сможешь на ощупь собрать один целый».
Где и при каких обстоятельствах такое могло произойти, он, конечно, не говорил. Ну а мне уж точно не грозило, однако с завязанными глазами не однажды собирала и с удовольствием участвовала в подобных посиделках, тренируя мышечную память. Особенно с коньячком, потому как неважно, кто выходил победителем, отдыхали все вместе.
Накатило. Даже вкус армянского коньяка ощутила во рту. Провела языком по губам и оглянулась на Артёма, который продолжал делать вид, что изучает газеты, а в голове заиграло: «Не послать ли нам гонца?»
Решила потом об этом поговорить, когда лишних ушей рядом не будет.
– А зачем ты после отсоединения магазина и передёргивания затвора контрольный спуск сделала? – внезапно спросил Артём. – Нажатие спускового крючка – только при сборке.
Сказала бы ему, так ведь сам должен был догадаться. Бывали случаи, когда в полном утомлении сначала затвор передёргивали и только после магазин отстёгивали, а мне откуда знать, что внутри этой железяки. Я не на время разбирала, просто осматривала пока. Так и ответила, заметив, как он глазки прищурил. Доложит теперь начальству неизвестно что.
Добралась до газовой трубки. Вот же. Её ведь только пеналом открыть можно, а тут пальчиком флажок зацепила – и, пожалуйста.
Хотя тот же Старый, помнится, рассказывал, что как-то поступила партия новеньких 74 со склада, и на всех флажок легко ходил. Мне такие не попадались, разве только как этот – полностью раздолбанный.
– Смотри, Садия. Это не просто железяка. Считай, что твой лучший друг во время соревнования. А чтобы он и в самом деле стал лучшим другом, а не врагом, его нужно знать как свои пять пальцев.
Снимаем магазин. Это первый и самый важный шаг – это безопасность прежде всего. Магазин легко извлекается: просто нажимаем на защёлку и тянем вниз. Пробуй.
Я взяла её руки в свои, направляя движения.
– Вот так, чувствуешь, как он сам выходит и встаёт на место? Это и есть та самая логика, о которой я говорила. Каждый элемент создан для того, чтобы идеально взаимодействовать с другим.
Садия кивнула и смахнула капельки пота со лба.
– Главное – понять логику. Смотри. Вот это – ствольная коробка. Это сердце нашего автомата. Всё остальное к ней крепится. Поняла?
Я взяла крышку ствольной коробки и показала, как она снимается.
– Видишь эту защёлку? Просто нажми и откинь. Легко, правда? Теперь самое главное – возвратный механизм. Это пружинка, которая возвращает затвор на место. Вот она. Аккуратно вынимаешь. Не потеряй, она маленькая, но очень важная.
Я показала ей, как правильно держать пружину, чтобы она не выскользнула из ладони. Дала самой попробовать.
– Далее – затворная рама с затвором. Это как рука, которая досылает патрон и выстреливает. Вот так, вынимаешь её из пазов. Чувствуешь, как легко идёт?
Садия кивнула.
– Всё, теперь сборка. Это как собирать пазл, только очень полезный.
Я показывала ей, как правильно вставлять детали, как они должны соединяться. Потом Садия проделывала это сама, с каждым разом всё более и более уверенно.
– Это как в первом классе. Помнишь? Целые страницы исписывали закорючками, потом добавляли к ним крючочки. Так и здесь: несколько раз вставляешь и снимаешь одну и ту же деталь, развивая мышечную память. Потом две, три и так далее. Возвратный механизм. Аккуратно вставляешь пружинку. Вот так. И потом затворную раму с затвором. Вставляешь ее в пазы и толкаешь вперед, пока не почувствуешь сопротивление. А потом – крышка ствольной коробки. Нажми и защелкни. Готово! Самое главное, Садия, вот этот маленький выступ на затворе. Он должен идеально войти в паз на ствольной коробке. Если чувствуешь, что идет туго, значит, что-то не так. Не надо никогда силу применять, лучше разобрать и попробовать снова. Автомат не любит спешки, он любит точность.
Мы тренировались почти два часа. Я показывала ей мелкие хитрости: как правильно держать, как не зацепить пальцы, как чувствовать каждую деталь. Я объясняла ей, что главное – это не скорость, а уверенность и правильность движений. Скорость придет сама, когда тело запомнит каждый шаг.
Мы разбирали и собирали автомат снова и снова. С каждым разом Садия становилась все быстрее и увереннее. Тревога на ее лице сменилась сосредоточенностью, а потом и азартом.
