Текст книги "Оторва. Книга 6 (СИ)"
Автор книги: Ортензия
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)
– Забрать ладью? – я упёрлась в доску, изначально не поняв, что он имеет в виду. Да он мат ему грозящий вообще не видел.
– Шах! – и я забрала пешку не конём, как он предположил, а слоном.
– Да и это я видел, но это совсем глупо, – Викторас взялся за короля и сдвинул его на соседнюю клетку.
Другого места там и не было. Я подвинула второго коня на d5 и улыбнулась.
– Вам мат, сударь!
– Чего? – Викторас наклонился над доской и едва не коснулся носом короля, разыскивая место, куда его можно переместить. А не найдя, поднял на меня ошарашенный взгляд. – Как ты это сделала? Этого не может быть.
– Ты не слышал про мат Легаля? И чему вас учат в вашем клубе, если такой знаменитый мат ты не знаешь?
– Легаля? – переспросил он и завертел головой в разные стороны.
– Он самый, – подтвердила я.
– Тебе никто не поверит, – внезапно сказал он наклонившись вперёд. – И давай договоримся: ты про это никому не расскажешь. Ты всё равно не участвуешь. У вас Люся будет играть. Какая тебе разница?
– Ну, хотя бы сбить с тебя ореол славы, – я пожала плечами, – и Люся тогда будет более уверенно играть. Глядишь, и выиграет.
Взгляд у Виктораса стал злобным.
– Зачем тебе это?
– Я же ответила. Чтобы Люся чувствовала себя уверенно.
– Она всё равно не сможет победить. Я лучше всех играю здесь.
Я постаралась сделать обаятельную улыбку.
– Как вижу, ты не лучший. Я оказалась сильнее тебя.
– Ну ладно, – злым шёпотом произнёс он, оглядываясь по сторонам, – я хотел договориться по-хорошему, но раз ты не понимаешь… – И в следующую секунду он подхватил доску с расставленными на ней фигурами и швырнул на землю. Вскочил на ноги и громким, возмущённым голосом заорал: – Бурундуковая, ты с ума сошла⁈ Ты что делаешь⁈ Не умеешь проигрывать, не садись играть!
Глава 19У меня создалось впечатление, что где-то здесь, в лагере, находился салон красоты. А иначе кто делал такие великолепные причёски?
Третий раз видела Екатерину Тихоновну и снова с трудом узнала в ней хозяйку слёта. Вместо слегка легкомысленного платья, которое я видела на ней в день открытия слёта, на ней был строгий деловой костюм. Волосы были так же собраны наверху в модельную причёску, и я точно знала, что сама себе это сделать Екатерина Тихоновна не могла.
Лицо строгое, брови слегка нахмуренные. Взгляд странный, в котором боролось одновременно несколько стихий. Как у человека, которому однажды взбрело в голову покорить самое высокогорное кладбище мира, а добравшись до склона, где хаотично разбросаны тела мертвецов и которые служат живым своего рода ориентирами, вдруг понял, что желание поубавилось, но обречённо продолжает идти дальше в цепочке.
Было что-то от той обречённости, словно я и есть та самая вершина, которую изначально она не воспринимала даже за холмик, а теперь внезапно осознала: а стены-то неприступные. Вот примерно такой взгляд.
Психанула, да, но на моём месте любой вышел бы из себя. А я к тому же поступила гуманно. Приподнялась, облокотившись на стол левой рукой, и правой пробила в солнышко. И удар-то вышел не ахти. И если бы сзади не было длинной скамейки, которую Викторас повалил своими ногами, а потом рухнул на неё сверху, пытаясь втянуть открытым ртом воздух, так ничего и не случилось. Сделал бы пару-тройку приседаний, и всё.
Но наглость этого мальчика меня поразила. Какой изворотливый ум! А своим криком он мгновенно привлёк к нам внимание всех, кто находился на стадионе. Ещё и улыбку ехидную нарисовал на своём похабном лице. Вот я и не сдержалась.
А ещё больше меня разозлило, что все поверили этому запёрдышу. Мол, я сама подтвердила, что в шахматы играть не умею, а Викторас – супер-пупер. Со мной даже без ферзя соглашался играть. К тому же все видели, что я проворонила королеву, а судья, тот самый в кепочке из пятидесятых (он ещё и судья, бестолочь), возмущался больше всех.
Как же! Мало того что Бурундуковая проиграла, шахматы расшвыряла, так ещё и избила маленького дылдочку. Где он избиение видел? Ткнула еле-еле, а лицом Викторас сам приложился об скамейку.
Одним словом, выслушать мою версию никто не захотел. Даже Виталик и Люся смотрели на меня отчуждённо. Да ещё Гольдман подливала масло, покрикивая, что Ольга Павловна была совершенно права: у Бурундуковой ярко выраженная немотивированная агрессия.
Сообразив, что разговаривать не с кем, продемонстрировала им фак с двух рук и, развернувшись, ушла.
Не успела прилечь, прибежала Люся и сходу спросила:
– Зачем ты это сделала? Ну проиграла, и ладно. Все знали, что ты не умеешь в шахматы…
Я ей не дала договорить. Подняла руку, заставив испуганно умолкнуть, и сказала:
– Люся, иди в жопу.
Я ведь пыталась объяснить, но если даже подруга не поверила, о чём вообще говорить.
В этот момент в палатку вошла Екатерина Тихоновна и, увидев меня с поднятой рукой, окликнула:
– Ева!
Небось, решила, что я Люсю хотела ударить. Наверняка со стороны это выглядело именно так.
Она дождалась, когда я опущу руку, и тоном, не допускающим возражений, сказала:
– В Ленинскую комнату за мной.
Сама села на стул, а меня оставила стоять, как провинившуюся, и теперь разглядывали друг друга: она меня – я её.
Вероятно, искала на моём лице следы раскаяния. Разумеется, не нашла, и у неё появился тот самый взгляд неуверенного покорителя вершин.
– Ты не хочешь дать своим действиям какой-нибудь оправдательный повод?
Я усмехнулась.
– Я не собираюсь оправдываться. Оно никогда не выглядит искренне и воспринимается как ложь и неумение брать на себя ответственность. А ещё это подрывает доверие и делает нас слабыми и неуверенными. К тому же мне не в чем оправдываться перед вами. Вас там не было. Там вообще никого не было. Только я и он. Хотите верить ему? Это ваше право, но я – одна из тех, кто знает, как было на самом деле.
– Почему это никого не было? – взгляд Екатерины Тихоновны сделался удивлённым. – Пятнадцать комсомольцев в один голос заявляют, что ты ударила Виктораса. Ты это отрицаешь?
– Вы знаете, Екатерина Тихоновна, у врачей есть хорошая поговорка: нужно лечить не симптомы, а причину.
Она молчала около минуты, размышляя над моими словами, и, по-видимому, не приняв никакого решения, сказала:
– Не понимаю. Что ты имеешь в виду?
– А имею я следующее, – с вызовом сказала я, – кто из этих комсомольцев видел, как шахматы разлетаются в разные стороны?
– Несколько человек видели, как ты их швырнула, и тренер это подтвердил. Не понимаю.
– Весь мир видел, как американцы высадились на Луну. И что? Это ведь не значит, что они там побывали.
Взгляд Екатерины Тихоновны потерялся в прострации. Словно это не у меня, а у неё произошло эмоциональное выгорание.
Сколько продлилось бы её молчание, неизвестно, но, слава богам, минут через десять влетел, словно ошпаренный скипидаром, Артём. Открыл рот, намереваясь что-то сказать, но, заметив меня, хмыкнул и произнёс довольно-таки возбуждённым голосом:
– Ева, выйди. Екатерина Тихоновна, это срочно.
Очень вовремя явился. Как раз объявили обед, а я после таких перипетий всегда голодная, как медведь после спячки.
Сразу не ушла, задержалась в тамбуре и растопырила ушки, но Артём так тихо говорил, что кроме «бу-бу-бу» ничего не разобрала.
Едва наш отряд построился, как громкоговоритель выдал новое указание: всем построиться на плацу.
Плац! Обозвали поляну, заросшую травой между палатками, – плац. Но, вероятно, случилось что-то непредвиденное, раз все отряды начали торопливо занимать свои места.
Решила, что если, ни дай бог, кому-то пришло в голову пропесочить меня таким образом за шахматную партию – пошлю всех далеко и надолго.
Однако, как оказалось, всё было гораздо сложнее. Неизвестно откуда прибавилось офицеров в парадной форме. Майор Истомин появился и сделал несколько кругов, останавливаясь около каждого отряда и что-то напутствуя. Не обошёл и наш. Остановился, придирчиво осматривая каждого комсомольца и не переставая повторять:
– Стоять ровненько, понимашь. По сторонам не крутить головами, понимашь. На приветствие отвечать дружно, понимашь.
Заело пластинку. Но раз так часто начал повторять любимое словечко, значит, и в самом деле случилось что-то из ряда вон.
Я стояла позади всех в одиночестве. Люся то и дело кидала на меня обиженные взгляды и топталась на месте.
Я тронула впереди стоящего Виталика и шёпотом спросила:
– Что случилось? Не знаешь?
Он отрицательно помотал головой и сказал:
– Бурундуковая, ты была не права. Ты ударила комсомольца, перевернула шахматы. Твои заслуги не дают тебе права обходиться так со своими товарищами.
Я скривилась. Ещё один идейный, и ответила так, как это бы сделала Синицына:
– Не товарищ он мне. Понял?
– Бурундуковая, – попытался он мне что-то сказать, но я его перебила.
– Виталя, иди в жопу со своими наставлениями. Я доступно объяснила?
– Я…
– Головка от патефона.
Я развернулась и незаметно проскользнула за палатку. Стоять на жаре не хотелось, а пилотка не очень-то и помогала.
Но едва я легла на койку, в отдалении раздался шум двигателя, и явно пошло какое-то оживление. Как ни странно, любопытство во мне не проснулось, и я осталась лежать, слушая, как все отряды горлопанят кому-то приветствие. Кричали громко, но слов я всё равно не разобрала, просто подумала, что явилось какое-то начальство, и вот теперь-то и начнётся в лагере суматоха.
Давно было пора. Уже сколько дней, а народ дурью мается вместо соревнований. К тому же, совершенно не было понятно, где собирались устраивать прыжки в воду. Ну не с обрыва же в море! Или в Черноморское возить будут в плавательный бассейн? Вообще глупость. Могли и весь слёт там провести. Или в каком-нибудь пионерском лагере, выставив детишек на два сезона.
– Бурундуковая!
В палатку влетел запыхавшийся Северцев Иннокентий Эдуардович собственной персоной.
Я даже сглотнула от неожиданности и приподнялась на койке.
– Что?
– Немедленно выходи, мы с ног сбились тебя разыскивать. Лежит она. Сказано было стоять в строю.
Я почесала макушку, пытаясь представить, что происходит за пределами палатки и как это связано лично с моей персоной.
– Ева, вставай, – едва ли не взмолился Иннокентий Эдуардович. – Все тебя ждут.
– Меня? Зачем?
Северцев выудил из кармана платок, протёр им лоб и чуть ли не слёзно сказал:
– Ева, пожалуйста.
Что «пожалуйста», он не договорил, но мне стало понятно: произошло действительно из ряда вон выходящее, если НВПэшник лично бегает, разыскивая Бурундуковую.
Застегнула туфельки и перевела взгляд на Иннокентия Эдуардовича.
– Или мне ботинки надеть?
Он в это время вытирал платком лицо. Отнял руку, разглядывая обувь и махнул рукой.
– Иди так, только умоляю, давай быстрее.
Я оправила юбку и шагнула на выход. Обошла палатку и остолбенела. В первый момент показалось, что Артём и его шеф Михаил, который, вероятно, и приехал, когда я расслышала шум мотора, держат двумя руками портрет в полный рост. И не абы кого, а Генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева.
А в следующее мгновение портрет повернул голову.
Мать моя женщина!
Так вот какие крики мне послышались. Все дружно приветствовали дорогого Ильича. Я знала, что Брежнев любил окунаться в народ, так что его телохранители с трудом оттаскивали в сторону, но то, что он явится на слёт, для меня было неожиданностью. И вот зачем меня вытащили на свет божий. Сидела себе в палатке, как мышка, и пересидела бы эту встречу вполне спокойно. Нервничать из-за приезда Первого секретаря я не собиралась, и уж тем более лицезреть его собственными глазами. Это ведь не Градский. А портретов я уже насмотрелась по всем городам.
Я остановилась, но Инокентий Эдуардович подтолкнул сзади так, что буквально вытолкнул из рядов отряда, и шепнул что-то на ухо, но я не расслышала. Хотела попятиться назад, но Михаил меня успел увидеть и помахал рукой, подзывая. Я показала на себя одной рукой и кивнула, мол, зачем, но он замахал ещё энергичнее. Представила, какие лайки сейчас заработаю от Леонида Ильича, и опять попятилась назад. Он же мне бровями всё лицо исцарапает, а у меня с собой тонального крема нет.
– Бурундуковая!
Голос Михаила заставил вздрогнуть, а тут и Брежнев, до сих пор смотрящий в противоположную сторону, повернул голову, заметив меня.
Что-то спросил у Михаила, получил утвердительный кивок, и вся троица направилась в мою сторону. Вспомнила граффити Дмитрия Врубеля и машинально прошептала, едва шевеля губами: «Господи! Помоги мне выжить среди этой смертной любви».
Надвигался на меня Первый секретарь, как тот самый Эверест. А учитывая, что он был гораздо выше, не ожидала такого, а своими объёмами превосходил тоненькую фигурку Бурундуковой раза в три, мне захотелось развернуться и убежать. С трудом убедила себя остаться на месте, хотя потом не раз сожалела.
Они остановились от меня в полуметре, и Брежнев, не оборачиваясь, спросил:
– Так это и есть она? – причём в голосе проскользнуло удивление.
– Она, Леонид Ильич, собственной персоной.
Что имел в виду Михаил, я не поняла, потому как в следующую минуту Брежнев расплылся в улыбке, примерно как пёс в «Бременских музыкантах», и, схватив меня за уши (во всяком случае, показалось именно так), притянул к себе. Звон в ушах от поцелуя раздался такой, будто я со всего размаха влетела лбом в колокол. А потом стало звонить со всех сторон. Люся позже сказала, что было всего три поцелуя, но мне в тот момент казалось, будто их не меньше десятка.
А ещё сбоку полыхнула вспышка. Оставалось надеяться, что это фото не попадёт на страницы газет, чтобы потом кто-нибудь не ляпнул: «Это выглядело крайне омерзительно».
По правде говоря, так оно и было. Водка, намешанная с папиросами. Именно та ядерная смесь, которую я ненавидела. И после троекратного приложения этот ядовитый запах был везде: в носу, на губах, во рту и, вероятно, частично оказался в желудке.
– Михаил Петрович, ты знаешь, что делать, – сказал Брежнев, потеряв ко мне всяческий интерес. – Развернулся и двинулся в сторону чёрного автомобиля, который стоял там же, где когда-то остановился Каренин, доставив меня на слёт.
Леонид Ильич пошёл, помахивая ручкой, около микрофона остановился, но не стал им пользоваться, что-то прокричал, развернулся и сел в салон автомобиля.
Что он сказал на прощание, я не разобрала. Звон в ушах продолжал стоять, жуткий и громкий. Единственная мысль пришла в голову: «Это что сейчас было? Первый секретарь СССР приезжал на слёт, чтобы меня обслюнявить?»
Додумать не успела. Меня почти мгновенно окружили парни и девушки моего отряда, пытаясь задавать бестолковые вопросы. Уже и позабыли, что Бурундуковая только час назад избила своего товарища без всякого на то повода.
Сквозь толпу протиснулась молодая женщина, которую я сразу узнала. Наталья Валерьевна. Пытала меня в Черноморском. Пытала, конечно, образно. Задавала разные каверзные вопросы и тесты подсовывала, которые я знала наизусть. Судя по её манерам, вполне квалифицированный психолог, который, несомненно, должен был вывести меня на чистую воду.
– Пойдём, Ева, – сказала она, беря меня под локоток.
– Куда пойдём? – буркнула я в ответ. – Я ещё не обедала.
Она вскинула руку, глянув на маленькие часики на запястье.
– Хорошо, иди обедай, но быстренько. У нас времени совсем мало.
– В каком смысле мало? – не поняла я.
– Мы сегодня едем в Симферополь, так что поторопись.
– Зачем в Симферополь? – брови у меня, вероятно, нахмурились самостоятельно.
– Иди ешь, и потом всё узнаешь.
В углу палатки, где мы обедали, за отдельным столиком устроились Артём и ещё один парень из команды Михаила. Тоже обедали, но оба не спускали с меня глаз, вероятно, думая, что я сейчас рвану куда глаза глядят.
Ошибались. Надоело мне бегать. Вроде ничего дурного не предвещалось, только непонятно, зачем мне сегодня в Симферополь ехать. Но моим желанием никто интересоваться не стал. Поставили перед фактом, и лети белым лебедем. Или гусем общипанным. Тут уж как карта ляжет.
Лишний компот с Садией выпить тоже не дали. Аккуратно оттеснили девушку и повели меня под белы рученьки в нашу палатку.
А я надеялась хоть компотом сбить запах после душевного поцелуя.
– Твои вещи, – поинтересовалась Наталья Валерьевна, когда я вынула всё из рюкзака.
– Конечно, мои, – подтвердила я.
На помощь психологу пришла Екатерина Тихоновна, и они вдвоём, осмотрев мой багаж, единогласно пришли к решению, что ничего из моих вещей не подходит.
– Куда не подходит? – Вероятно, в моём голосе прозвучала некая враждебность.
Они обе посмотрели на меня, и Наталья Валерьевна сказала:
– Ева, вещи прекрасные, но чтобы попасть в Кремль, нужно нечто другое. Там, как бы тебе объяснить, существует дресс-код. Поняла?
– Поняла, – согласилась я.
Мои вещи точно не для Кремля. Там нужен костюм, галстучек. Вот только где я это найду? В Симферополе, что ли? В магазине готовой одежды? И на всякий случай уточнила:
– У меня другого нет. А тот, что в магазине, мне не нравится.
– Я это заметила, – кивнула Наталья Валерьевна. – Вот поэтому мы и поедем прямо сейчас.
Логика на грани фантастики. К тому же я не выяснила, какого лешего мне делать в Кремле. Потому как, нужно полагать, меня решили транспортировать в Москву помимо моей воли. Президент ясно сказал Михаилу: «Ты знаешь, что делать». Хотя Михаил тоже укатил на другом автомобиле вслед за Брежневым.
– И зачем мне в Кремль?
– Какая тебе разница? – усмехнулась Екатерина Тихоновна. – Это же в Кремль. Никогда не мечтала там побывать?
– Нет, – буркнула я в ответ. – Нас и здесь неплохо кормят.
– В каком смысле? – не поняла Наталья Валерьевна, но тут же спохватилась. – Ты не на званый обед едешь, глупая, – и она рассмеялась. – На награждение!
Глава 20За руль сел Артём. Екатерина Тихоновна разместилась впереди на пассажирском сиденье, а мы с Натальей Валерьевной устроились сзади.
Люся попыталась ко мне пробиться, но её придержали, а я просто махнула рукой. Да и не хотела я с ней беседовать после происшествия. Не так должна вести себя подруга, совершенно не так.
Хотелось бы узнать у Истомина, чем закончилась его поездка. Оказалась ли я права, выдвинув такую версию? Но выяснилось, что и он укатил в неизвестном направлении. А учитывая, что Артём ко мне с расспросами не приставал, вероятно, замполит поведал ему всю историю.
Весь отряд остался стоять на дороге, провожая автомобиль взглядами. Оглянулась на них и перевела взгляд на Наталью Валерьевну. Вернусь или нет?
Я, разумеется, переоделась, и, возможно, поэтому и парни, и девушки смотрели на меня как бы двояко.
С одной стороны, Бурундуковая – абсолютно независимая, смелая девчонка, которая притягивала к себе, а с другой – вся из себя гламурная, что совершенно неприемлемо и чуждо строителям светлого будущего.
И на фоне этого – хозяйка слёта Екатерина Тихоновна в ярких и модных платьях, в которых уже дважды её видела. Но при этом они не соперничали с её внешностью и особенно с причёской.
Или взрослым дамам в эпоху застоя можно было всё, а вот молодёжь пусть вначале подрастёт?
Екатерина Тихоновна не высказалась против моей одежды ни разу и даже поощрила стремление выделяться, но всё равно оставалось такое впечатление, что моду в СССР делали не художники-модельеры, среди которых должен был находиться, кстати говоря, известный Слава Зайцев, а юные комсомольцы и бабушки у подъездов, с которых уже сыпался песок.
Я заикнулась насчёт Каренина, но мне сообщили, что едем по другой дороге и в Черноморское не попадём. А вот через несколько дней, когда вернёмся, я смогу его увидеть. Поверила, а что оставалось делать? Меня, как никак, не на расстрел везли, а повесить рядом с медалькой ещё что-нибудь.
Надеялась на другое, а то смешно будет выглядеть, если снова за общественный порядок. Тут скорее за беспорядок после взрыва цистерны, да и не обязательно за медалью в Москву лететь. Возможно, орден. Вот только я была совершенно без понятия, какие награды существовали в Советском Союзе. Боевые я помнила, но это ко мне не имело никакого отношения.
У обеих дам были одинаковые саквояжи, на которые я машинально обратила внимание, сразу узнав их по фильму «Иван Васильевич меняет профессию». И такие же красные.
То, что меня сопровождала Наталья Валерьевна, мне было понятно, а вот по какой причине Екатерина Тихоновна бросила слёт и рванула со мной в Москву, превратилось в загадку.
Я же вела себя как кукла. Надоело задавать вопросы, от которых все увиливали как только могли, и сама не отвечала, ссылаясь на усталость.
Едва мы выбрались на асфальтированную дорогу, Артём повесил на крышу синий фонарь и притопил, не обращая внимания на правила дорожного движения, а я, прикрыв глаза, провалилась в сон.
Собственно, куда мы так несёмся, мне было совершенно непонятно. День награждения – двадцать восьмого, а сегодня двадцать пятое, и почему обязательно нужно было вылететь в 23:00, а не, скажем, утром часиков в десять?
В Москве приземлимся в час и, считай, завтра будем сонными мухами. Или магазин «Берёзка» последнюю ночь работает, и нам нужно срочно успеть попасть перед закрытием, чтобы подобрать для меня парадный костюм?
Очнулась уже в аэропорту, и до отлёта было добрых три часа. Думала, и Артём с нами летит, мало ли что я придумаю в воздухе. Приставлю нож к горлу пилота и потребую лететь на запад.
Знала бы, какая страна не выдаёт в разгар холодной войны, может, и решилась, но точно не сейчас. Малявка капстранам не нужна, и депортируют на Родину без сожаления.
Было у меня желание в аэропорту повесить свой багаж на дам и, под предлогом посетить уборную, найти ларёк и натрескаться пивом, а может, и чем покрепче. Чтоб меня в самолёт загрузили, а в Москве выгрузили, но Наталья Валерьевна не отпускала ни на минуту. Смотрела косо и даже возмущалась, но тридцать три раза я её заставила посетить туалет, заявляя, что у меня мочевой пузырь пучит.
Аэродром – это отдельная песня. Прошли регистрацию, сдали вещи в багаж, и бортпроводницы пригласили выйти на лётное поле. Сто восемьдесят человек! Никакого автобуса не подали, пошлёпали пешком чуть ли не через всё поле. Четверо мужчин в лётной форме и шесть стюардесс. А за ними – толпа народа. Минут двадцать шагали, не меньше, а я ещё подумала: какого чёрта за полтора часа до вылета объявили посадку? Так мы больше часа поднимались по трапу.
Заинтересовал один пассажир: парень лет двадцати пяти или моложе. Вёл себя странно и дёргано. Каждого пассажира разглядывал так, словно собирался с ним пить на брудершафт. Стоял около трапа, пропуская всех, и в самолёт сел последним. Прошёл в самый конец, бросая хищные взгляды по сторонам. Он меня ещё в аэропорту заинтриговал: долго разглядывал нашу троицу, а особенно часто поглядывал на Наталью Валерьевну. Но не так, как смотрят на симпатичную женщину, оценивая её фигуру.
В общем, мало того что это был странный тип, у него не было с собой вещей. Небольшая сумочка, типа борсетки, и всё.
Глянула, на каком самолёте мы летим: ТУ-154Б. И вспомнила Задорнова: «Представьте, что вы летите в самолёте. В советском самолёте».
Всё, что у меня осталось в памяти: у этой модели были серьёзные недостатки, которые не раз приводили к сваливанию в штопор, и за пятьдесят лет разбилось самолётов немало, что совершенно не радовало. Шлёпнулся хоть один на маршруте Симферополь – Москва, я не помнила, хотя, по совести, в памяти всего-то отложилось парочка известных катастроф. В общем, не особо веселил меня перелёт, и ведь обратно поездом ехать вряд ли удастся убедить моих провожатых. Но был и один плюс: все неполадки у этого лайнера случались зимой, вроде из-за обледенения, а сейчас на улице, как никак, середина лета.
В самолёте усадили меня между собой, но и здесь я не стала спорить, решив, что откину кресло и спокойно продрыхну до Москвы, хотя спать во время снижения лайнера категорически не рекомендуется.
Что удивительно, даже со всеми задержками самолёт взлетел точно по расписанию, а я была уверена, что просидим лишний час на взлётке.
На ТУ-154 я летела впервые и сразу поняла, что имел в виду Задорнов, говоря о советских самолётах. Гул поднялся такой, что захотелось глянуть под кресло и убедиться, что я не сижу на двигателе. Было сравнимо только с поцелуями Генсека.
Но, вероятно, всё познаётся со временем. Мне приходилось летать в прошлой жизни не раз, но попадался А-380, а вот знакомый рассказывал, что довелось сесть на Боинг 747−400. Думал, что рассыплется в воздухе, до того сильно он грохотал.
Вероятно, дискомфорт испытывала только я.
Кто-то раскрыл газету, кто-то брошюру или книгу. Народ переговаривался между собой, смеялся, и только я одна сидела полу-оглушённая.
Екатерина Тихоновна что-то сказала, глядя мне в лицо, но я не расслышала даже отголоска. Продолжалась эта катавасия не меньше двадцати минут. Самолёт добрался до крейсерской точки, и мне удалось вернуть слух, несколько раз накапливая слюну и сглатывая.
– Ты никогда не летала? – тут же добрался до меня голос Екатерины Тихоновны.
Ну не рассказывать же ей, что в моё время подобные самолёты не летали. Хотя не факт.
– Нет, и сразу замечу: получать подобный опыт не горю желанием. Думала, мозг взорвётся от этого грохота.
– Это только на взлёте, – снисходительно сказала Наталья Валерьевна, – но перед поездом масса преимуществ.
– Это какие же? – с недоверием спросила я.
– Экономия своего личного времени. Только за один полёт выигрываешь целые сутки, а то и несколько. Если нужно полететь, скажем, в Хабаровск. Всего восемь часов или целая неделя тряски в вагоне.
– А ещё? – поинтересовалась я.
– Что ещё? – переспросила Наталья Валерьевна.
– Какие есть преимущества?
– Экономия денег. Вот мы через два часа будем уже в Москве, а в поезде ещё сутки нужно было бы чем-то питаться.
Попыталась сообразить, что она имеет в виду, но, так и не догадавшись, на всякий случай спросила:
– А мы что, ближайшие сутки не будем ничего есть? Мне блюсти фигуру не нужно.
– Ну, я не то имела в виду. Будем, конечно. Но самое главное преимущество – безопасность. Подсчитано, что если человек каждый день будет летать, то чтобы попасть в авиакатастрофу, ему понадобится 20 000 лет.
– Ага, – хмыкнула я, – расскажите это тем, кто уже умудрился разбиться на самолёте.
– Имеется в виду по сравнению с остальными видами транспорта.
– На остальных у человека всегда есть надежда, а вот на самолёте шансов выжить практически нет.
– Это спорное суждение. Шесть лет назад над Южной Америкой потерпел аварию самолёт. Упав с огромной высоты, выжила одна девушка, примерно твоего возраста, и десять дней пробиралась сквозь джунгли к людям. Представляешь?
– Звучит не очень оптимистично, вы не находите? – я усмехнулась, – если из двухсот человек выжил только один.
– Я имею в виду, что всё-таки есть шанс.
– А я имею в виду, – возразила я, – что многие в том самолёте летели, возможно, впервые, так и не прожив 20 000 лет. А девушке повезло, что отец был биологом и научил выживать в лесу.
– Тоже смотрела фильм, – кивнула Наталья Валерьевна, а вот скажи: как ты думаешь, ты бы смогла прожить в тропическом лесу десять дней одна?
– Для этого нужно оказаться в нём. И я не вижу разницы между джунглями и тайгой. И там, и там заблудиться опасно.
– В джунглях много опасных хищников.
– А в тайге их мало? – меня едва на смех не пробило. – По-моему, самая большая опасность – это помереть с голоду, а если не найти ручья, можно получить обезвоживание.
Женщины многозначительно переглянулись между собой, а я выдохнула и закатила глаза. Если они в каждом ответе будут искать с моей стороны подвох, то до Москвы могу долететь немецким шпионом. Или английским.
– Ну хорошо, – проговорила Екатерина Тихоновна, – я вижу, ты подкована со всех сторон. Но вот объясни, что тебя вывело из себя во время игры в шахматы? Если не любишь проигрывать, зачем согласилась?
– Любопытно ваше любопытство, – ответила я, оборачиваясь. – А в чём оно проявилось, не подскажете?
– Перевернула шахматную доску и…
– Кажется, я уже говорила, – перебила я, – я поставила ему мат. Он попросил меня никому об этом не рассказывать. Я рассмеялась, а он перевернул доску. Поэтому, если вы настаиваете на другой версии, то, пожалуйста, отложим этот разговор до лучших времён. А лучше забудем навсегда.
– Любопытное любопытство, – передразнила меня Екатерина Тихоновна, – хорошо. Отложим этот разговор до Москвы.
– Почему до Москвы? – тут же поинтересовалась я.
– У меня дома есть шахматы. Покажешь, как ты выиграла, – и она улыбнулась. Ехидно и обаятельно одновременно. – Мне сказали, там всего пять или шесть ходов было сделано. Запомнила, надеюсь?
Подумала: будет время, нужно будет обязательно потренировать такую улыбочку перед зеркалом. Сейчас бы обязательно вернула.
В ответ ничего не ответила, только пожала плечами и откинула кресло назад, чтобы не мешать им переговариваться.
Екатерина Тихоновна поинтересовалась, встретят ли нас в Москве, а Наталья Валерьевна подтвердила и добавила, что машину подадут прямо к трапу. Договорилась она.
Я ей мысленно поаплодировала. Аэропорт в Москве гораздо больше, чем в Симферополе, и если идти пешком от самолёта к терминалу, можно было бы час топать через всё поле, да ещё обходя взлётки и рулёжки.
Я уже начала проваливаться в сон под бубнёж дамочек, когда громкий голос заставил меня открыть глаза.
– Граждане пассажиры! – голос в динамике чем-то напомнил голос Высоцкого. Такой же с хрипотцой, – говорит бывший второй пилот лайнера. Внимательно прослушайте важную информацию. В связи с тем, что командир нашего самолёта в данный момент находится в сонном состоянии и не сможет управлять как минимум ещё несколько часов, сразу оговорюсь: топлива нам не хватит дождаться его адекватных действий. Поэтому мне пришлось взять управление в свои руки. Соблюдайте спокойствие. Наш самолёт ещё некоторое время будет лететь по заданному маршруту, но очень скоро мы изменим курс и направимся в Стокгольм. Для тех, кто вздумает воспрепятствовать, сразу сообщу: пилотировать и посадить лайнер на аэродром смогу только я, в связи с тем, что я единственный, кто может управлять самолётом. Пожалуйста, запомните это. При попытке помешать пилотированию я свалю самолёт в штопор, и на земле ни один специалист не сможет собрать ваши разрозненные части в одно целое. А потому предлагаю просто наслаждаться полётом. Можете не сомневаться, ваша страна обязательно договорится, и вы вернётесь домой живыми и невредимыми. Надеюсь на ваше благоразумие. Вы ведь должны понимать, что для хорошего полёта лётчик должен находиться в прекрасном расположении духа.
Динамики умолкли, зато раздались громкие голоса пассажиров. Дородная тётка ухватила за руку бортпроводницу, которая, похоже, также была удивлена сообщением, и громким, визгливым голосом спросила: «Что это значит?»
