Текст книги "Пасечник (СИ)"

Автор книги: mrSecond

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Глава 6

На обед у Терентьева в этот день была уха. Пусть без картошки, без лука, зато с солью и доброй краюхой свежего чёрного хлеба. После консервов с сухарями да бессолых запечённых в костре рыбок – царская еда. А после – чай. Пусть травяной, зато собственноручно собранный и лично заваренный.

Пчёлы нынче гудели как будто поприветливей, чем накануне. И, хотя они не бубнили во всю ивановскую про ведуна, как те же кусты, егерь решился: снял с улья крышку. По-хорошему, надо было надеть на голову шляпу с сеткой, на руки – перчатки. А то и вовсе облачиться в специальный защищающий от укусов костюм. Но если что и было в хозяйстве, истлело до последней ниточки. Так что Иван собрался с духом и заглянул внутрь. Байкал, поглядев на это, предусмотрительно отбежал подальше.

Пчёлы густо облепили рамки в середине улья. А две не до конца запечатанных рамки тёмного мёда, стоявших с краю, словно бы игнорировались. На них сидел едва ли с десяток пчёлок.

«Умные», – одобрительно подумал Терентьев.

«Ещё бы»! – прозвучал странный жужжащий голосок у него в голове.

Удивляться и переспрашивать Иван не стал. Сразу припомнил и лесные голоса, и сосну с которой разговаривал ещё накануне, и теплый огонёчек, поселившийся у него в солнечном сплетении.

«Мёду-то хватит до весны, или подкормку сообразить»? – на всякий случай уточнил егерь.

«Хватит», – прожужжало в ответ. – Лучше к весне новый улей подготовь, рой делиться будет'.

«За это не бойся», – бодро откликнулся Терентьев. – «Всё сделаю в лучшем виде».

«Гляди», – предупредил голосок. – «Обманешь – впредь мёду ни капли не получишь. А если сам решишь мёдку попробовать – не жадничай».

На том общение и закончилось. Иван тут же вырезал из рамок соты и сложил их в большой туес. Вернул на место пустые рамки, крышку улья и принялся за дело. Сбегал в лес, надрал бересты, накрутил малюсеньких туесочков и разложил медовые соты по берестяной таре, отмеряя кусочки на глазок.

Вышло восемь десятков порций с небольшим хвостиком. Такое количество за пазухой да в карманах не унесёшь. Пришлось снова идти в лес, искать подходящие берёзы и добывать бересту. Как раз к сумеркам управился. Повечерял[1], чаю напился и при свете костра принялся за дело: плести короб.

Работа нехитрая, но муторная чрезвычайно. И, как и во всяком занятии, имеются в ней свои тонкости. Но Иван ничего, справился. Приладил к коробу капроновый шнур вместо лямок, положил под плечи широкие полосы всё той же бересты. Сплёл откидную крышку, соорудил нехитрую застёжку. Уложил вовнутрь добытый мёд и решил перед сном ещё почаёвничать. На дне туеса оставалось чуток мёда, натёкшего с порушенных сот, самое то попробовать. И чрезмерно не будет, всё по заветам… с кем он разговаривал нынче? С пчелиной маткой? С самим роем, как с единым квазиорганизмом?

Сушить мозги на эту тему егерь не стал. Есть явление, оно полезно и этого достаточно. Он зацепил щепочкой из туеса тёмную сладкую каплю и сунул в рот.

Сказать, что это было вкусно – ничего не сказать. Иван прикрыл глаза, наслаждаясь ярким, необычным ощущением. Отпил глоток своего чая и получил новый фейерверк вкуса. Ещё глоток – ещё фонтан удовольствия. И так до тех пор, пока не смылась с языка вся вкуснотища.

Терентьев обалдел. Такой мёд не может стоить пять рублей за баночку. Минимум, полтинник. Рука со щепкой уже потянулась за следующей каплей, но тут егерь вспомнил о предупреждении. Он подождал, послушал ощущения организма и решительно отодвинул мёд подальше, чтобы рука невзначай не дотянулась. Нет, добавлять дозу, а, тем более, жадничать, действительно, не стоило.

Как следует подумавши, Иван выложил из короба три четверти товара. Оставил два десятка туесков. Мёд со дна большого туеса тщательно соскоблил в отдельную баночку. В завершение всего наколол щепочек и завернул их в плотный лист лопуха. Для презентации.

Подошёл Байкал, сунул нос в туес – проверить, чем таким странным занимается хозяин. Обнюхал медок, чихнул, фыркнул и отвернулся. Повозившись, улёгся у костра, уронил на лапы тяжелую башку и прикрыл глаза.

А Иван залил туес чистой колодезной водой, подождал, пока остатки мёда растворятся, да слил сыто[2] в «гостевой» стаканчик. Плотно закрыл крышкой и прибрал, чтобы нечаянно не опрокинуть.

На утро Терентьев поднялся до света. Разогрел на завтрак последнюю банку гречи с тушенкой. С хлебом и чаем она пошла на ура. А капелька мёда превратила рядовое, в общем, кушание в гастрономический праздник.

Когда более-менее рассвело, Иван уже стоял на обочине тракта, оставив пса караулить хозяйство. Машин ещё было не особо много. Даже пыль, прибитая утренней росой, не успела подняться над дорогой. Ждать попутки, рассудил егерь, бессмысленно, да и денег, случись потребовать их за проезд, вряд ли хватит. Так что он повернулся и зашагал в село Селезнёво.

Два часа ходьбы – это не так и много. К тому же, после беседы с сосной Иван мог бы и вдвое больший путь одолеть без особого труда. Когда он добрался до Селезнёво, народ в селе уже проснулся и деловито сновал по улицам, каждый по своей надобности.

На площади была натуральная толкотня. Из одних дверей выходили люди, и тут же скрывались за другими. Из почты – в банк, из банка – в приказную избу, из приказной избы обратно в банк. Только разбойный приказ не был охвачен этой всеобщей суетой. Может от того, что никто из суетящихся вокруг людей не считал себя разбойником. А, может, из-за стоящего у дверей хмурого здоровяка в форме разбойного приказчика.

Иван, поглядывая на колготящуюся вокруг публику, не спеша продвигался к рынку. Как состоятельный в ближайшем будущем человек, зашел в булочную, взял такую же, как накануне, булку и, поедая на ходу горячую сдобу, добрался, наконец, до торжища. Подошел к тётке, дремлющей над горкой картофелин, поздоровался:

– Добрый день.

Та встрепенулась, начала было расхваливать товар, но прервалась на полуслове, разглядев, наконец, стоящего перед ней парня.

– Чего тебе надо? – бросилась она в атаку. – Ходят тут всякие!

Терентьев сообразил: ну да, выглядит он не слишком презентабельно. Конечно, умывается каждый день, а нынче и окунулся, чтобы лишние ароматы смыть. Но во-первых, небрит, во-вторых, камуфло поистрепалось, да пропахло костром, потом и ещё бог знает чем. Он представил себя со стороны: двухметрового роста небритый амбал с самодельным берестяным коробом за спиной. Как есть, бомж.

– Ты, красавица, не кричи, – примирительно сказал он. – Мне от тебя ничего такого не нужно. Ты только подскажи, какие тут, на рынке, правила. Кто владеет, кому и сколько за место платить. И можно ли вперёд товар продать, а после уже плату внести.

Тётка подозрительно поглядела на стоящего перед ней парня и с ехидцей в голосе поинтересовалась:

– Чем это ты торговать собрался? Шильями да копыльями[3]?

– Зачем так говоришь? – с показной обидой отозвался Иван. – ты меня в первый раз видишь, а уже за жулика держишь.

– Много вас тут таких бродит, – буркнула тётка, не желая признавать свою неправоту.

И, помедлив, кивнула на будку в глубине рынка.

– Туда два рубля занеси, выбирай себе любой прилавок и торгуй хоть целый день.

– Спасибо, красавица, – от души поблагодарил Терентьев.

Он повернулся было идти в указанную сторону, но тётка спросила с осторожным любопытством:

– А чем ты, парень, торговать-то собираешься?

Иван пожал плечами:

– Мёдом.

При слове «мёд» глаза у тётки загорелись. Но, тем не менее, гримаску она состроила недоверчивую.

– Да какой там у тебя может быть мёд! Вон, у Петровича – мёд, его с руками отрывают.

– У твоего Петровича мёд – полный отстой, тьфу, а не мёд.

Егерь презрительно сплюнул на усыпанную шелухой от семечек землю.

– Мало того, что прошлогодний, так ещё и разбавленный.

– Да много ли ты понимаешь! – оскорбилась тётка за старичка-боровичка.

– Да уж побольше Петровича понимаю, – не сдавался Терентьев. – А ты, видать, нормального мёда-то за свою жизнь и не пробовала.

– Давай-давай, показывай свою бурду! – пошла на принцип торговка.

Иван скинул с плеч короб, вынул пробничек и лучинки. Набрал каплю мёда на кончик тонкой палочки, протянул спорщице:

– На-ка, вот, попробуй, каков на вкус настоящий мёд.

Тётка взяла лучинку, сморщилась, будто бы на конце был не мёд, а, как минимум, хрен, и сунула в рот. На глазах у собравшейся толпы лицо её волшебным образом преображалось, переходя от брезгливости к удивлению, а после и к восторгу. Она замерла, переживая, наверное, самые яркие вкусовые ощущения за всю свою не такую уж маленькую жизнь. Собравшиеся вокруг люди, застыв сусликами, безотрывно следили за этим волшебным преображением.

Наконец, торговка отмерла.

– Уф-ф, – выдохнула она, не вынимая лучинки изо рта. – Это просто божественно. Ты прав, парень, у Петровича дерьмо, а не мёд. Сколько за него просишь?

– Пятьдесят рублей за порцию.

Народ вокруг отмер, зашумел:

– Этакие деньжищи! Да что он о себе возомнил!

А тётка, покопавшись в декольте, вынула пачку мятых рублей и трёшек и без слов отсчитала названную сумму. Получила взамен берестяной туесок и предупреждение:

– Не жадничай, по многу за раз не ешь. Две-три таких капли к чаю – и хватит.

Счастливая обладательница мёда, всё ещё не отошедшая от дегустации, кивнула. Сунула было покупку в карман грязного рабочего фартука, но тут же передумала. Запихала туесок за отворот кофточки, а остатки денег – в карман. Успокоилась и, поудобней усевшись на мешке картошки, завела глубоким зычным голосом: – А вот кому картоха! Крупная, вкусная…

Иван её не слушал. Собрал барахлишко и направился в указанную будку. Там отдал оговоренную плату, получил взамен картонный талончик-разрешение и принялся неспешно устраиваться на том же месте, где накануне торговал боровичок-Петрович. Народ, привлечённый недавней сценой, столпился вокруг, не спеша, однако, расставаться с кровными денежками.

– А ну, братан, дай запробовать, чего там у тебя за мёд, – выкатился из толпы кудлатый мужик с пегой клочковатой бородёнкой.

Терентьев глянул на него оценивающе: штаны драные, сапоги нечищеные, поверх расхристанной рубахи засаленый стёганый жилет. Лицо тёмное, не понять: то ли загар, то ли грязь. А вот руки точно если даже мылись, то не меньше месяца назад.

– Ступай мимо, человек прохожий. У тебя ж душа не мёду просит, а винишка, какого подешевле, да чтобы с ног при этом валило. Так и вали себе в кабак, а то я сам заместо чарки поработаю.

Мужик принялся распалять себя, придвигаясь вплотную, рвать на себе и без того рваную рубаху:

– Ты что, святой, что ли, чаркой меня попрекать? Мёду каплю пожалел, а туда же, морали читать.

И, оборотясь к толпе, закричал, противным, срывающимся козлетоном:

– Что ж это делается-то, люди добрые!..

Больше он сказать ничего не успел: Иванов кулак легонько опустился пьянице на темечко, после чего тот затих и мирно улёгся под прилавок.

– Кто не брезгует, утащите болезного в сторонку, – попросил егерь. – Пускай в холодке полежит, авось отойдёт. А кто действительно мёдом интересуется, так милости прошу отпробовать.

И выставил на прилавок «пробовательный» туесок и горсть лучинок.

Первым решился солидный и обильный телом мужик. Сунул в рот лучинку, расцвел и тут же без разговоров отвалил сотню за две порции. И словно прорвало: народ подходил, пробовал и, по большей части, сразу же, не отходя от прилавка, покупал. Как правило, брали одну баночку: всё же цену Терентьев назначил немалую. Иван принимал деньги, выдавал товар, угощал интересующихся капельками мёда на лучинках и всех предупреждал: мол, не усердствуйте.

Так в короткий срок ушло три четверти товара. И тут процесс прервался. Какой-то тучный мужчина в изрядных годах, судя по всему, отъявленный чревоугодник, не удержался и советам не внял. Прямо здесь же, у прилавка, откупорил туесок, вытащил пальцами кусок сотов, запихал их в рот и, закатывая глаза и облизывая сладкие пальцы, принялся жевать. Не прошло и минуты, как в мешковатых его штанах спереди надулся изрядный бугор. Народ, видя это, принялся смеяться. Дамы хихикали в кулачок, отворачивались стыдливо, но искоса поглядывали на оплошавшего толстяка. Мужики, те ржали в голос, отпускали солёные шуточки, а самые невоспитанные не брезговали и пальцем показать.

Толстяк же, наплевав на реакцию толпы, радостно забормотал:

– Как же это! Я ж вот уже восемь лет, как…

И кинулся обратно к прилавку. Возопил:

– Пасечник, да ты же чудо сотворил! Да я же… Сколько у тебя осталось? Я всё возьму, сколько есть. Вот, держи! Он рванул из-за пазухи дорогое портмоне, выхватил пачку разноцветных бумажек, хлопнул их на серые доски.

Под его ладонью красовались бледно-зелёные пятисотрублёвые купюры.

– За каждую банку по Петеньке отдам. Я докторам да целителям больше отдавал, да всё без толку. А тут!

Иван под взглядами офигевшего народа открыл свой короб и одну за другой принялся выставлять на прилавок берестяные баночки. Толстяк на каждую отделял из пачки пятисотрублёвый билет.

– Одна! – считала вслух толпа. – Две! Три! Четыре! Пять! Ты смотри, две тыщи с половиной за чуток мёда!

Счастливый гражданин впихнул деньги в руки Терентьева. Остальные как попало сунул в портмоне, убрал бумажник в карман. Туесочки с мёдом сложил за пазуху и, одной рукой придерживая покупку, а другой прикрывая промежность, смешно побежал, широко расставляя ноги, подпрыгивая и переваливаясь. Толпе, однако, было не до смеха. Какие тут шуточки – такие деньжищи человек за мёд выложил! И не зазря, результат-то все видели. А Иван вскинул опустевший короб на плечо и, провожаемый взглядами людей, не спеша направился к выходу с рынка.

* * *

– И откуда взялся этот пасечник?

Солидный мужчина в дорогом костюме, подавшись вперёд и опершись обеими руками на стол, обвел грозным взглядом стоящих перед ним людей.

– Никто не знает, Иннокентий Борисович, – ответил за всех невысокий крепыш в бесформенных штанах и куртке с капюшоном. – Нашли дедка, что его вчера в Селезнёво привозил, так и тот не знает. Встретил на дороге, пасечник пешком в Селезнёво шел. Дед подвёз его туда, да обратно. Единственно, что дельного сказал – имя. Иван Терентьев.

– А не тот ли это Терентьев, что из армии недавно вернулся? – спросил Иннокентий Борисович. – Помещик, дворянин, стало быть, и владелец леса в излучине Пестряковки?.

– Может, и тот. Дедок говорит, о могилках родителей спрашивал, – добавил информации крепыш. – Говорит, контузия у этого Терентьева.

Плохо, – поморщился Иннокентий Борисович. – Если дворянина убирать придётся, вони поднимется до небес. И так в последние несколько лет мор на них напал. Разбойники приказные носом землю роют, чуют, что нечисто дело, но ничего доказать не могут.

Иннокентий Борисович опустился на стул, подумал с минуту и выдал задачу:

– Найдите этого пасечника. Пока не трогайте, попробуем договориться миром. Пускай вон, Петрович к нему в гости прогуляется, ульи посмотрит, пчёлок, мёд поглядит как специалист. Ну и поговорит, как полагается. О необходимости объединять силы, о том, что вместе легче бороть конкуренцию и всё такое прочее. Ну, он сам разберётся, не впервой. В общем, пусть по ушам поездит как следует и добудет информацию. А мы уж решим, как её использовать.

– А если пасечник на болтовню Петровича не поведётся? – уточнил крепыш с капюшоном.

– Вот тогда и будем решать. Но лучше бы ему согласиться.

Иннокентий Борисович улыбнулся, и эта его улыбочка здорово смахивала на акулий оскал.

[1] Вечеря (устар.) – ужин, вечерять – ужинать.

[2] Сыто (устар) – подслащённая мёдом вода, обычно подаваемая в конце трапезы. Отсюда – есть досыта.

[3] Копылья – короткие бруски, вставленные в полозья и служащие опорой для кузова саней.

Глава 7

Когда на третий день Маша Повилихина, как обещала, появилась на той самой поляне, то поначалу не узнала места. Развалины древних строений исчезли, словно никогда не существовали. Их заменили штабели разнокалиберных досок и паллеты кирпичей. Рядом сверкал на солнце ярко-красный грузовой мотороллер «муравей». Кузов мотороллера был плотно забит коробками, сумками и пакетами. А сам хозяин сидел на крыше дома и бодро стучал молотком, закрывая жестяным уголком конёк свежей крыши.

Нынче сосед был в грубых рабочих штанах и коротких сапогах. Майка-борцовка облегала торс, подчёркивая мощную мускулатуру. На плечах при каждом движении перекатывались под кожей бугры бицепсов, трицепсов и прочих дельтовидных мышц. Выглядело это впечатляюще. Маша засмотрелась, да так, что чуть не уронила мотоцикл.

– Доброе утро! – крикнула Маша, слезая с седла и, за неимением коновязи, ставя своего железного коня на подножку.

– Доброе, доброе, – с верхотуры отозвался хозяин. – Подожди десять минут. Сейчас закончу с крышей и спущусь.

Маша отошла чуть в сторону, к той лежанке, на которой она провела два невспоминаемых дня. Лапник за прошедшее время успел подсохнуть и порыжеть, стал жестким и колючим. Лежанка напротив оставалась свежей. Вернее сказать, её недавно освежали.

Сидеть на хозяйском ложе показалось Маше неприличным, и она, покрутив головой в поисках подходящего места, направилась к здоровенной колоде. В неё был воткнут ржавый колун со свежим топорищем. Выдернуть колун Маша не смогла, силы не хватило. Пришлось моститься как есть, стараясь не задеть бедром за ржавую железяку. Повилихина уселась и принялась осматриваться.

За три прошедших дня Терентьев развернулся вовсю. Гнилушки снёс и превратил в дрова, дом обновил, окна застеклил, крышу перекрыл. Теперь жилью для полноценности не хватало лишьпечной трубы. Из-за дома виднелся свежий колодезный сруб с допотопным журавлём и раритетным деревянным ведром. Чуть поодаль приветливо улыбался сердечком в дверце заветный дощатый домик. Маша лишь головой качала: столько сделать и всё своими руками, без помощников!

– Нравится, – раздался из-за плеча голос Терентьева.

– Впечатляет, – уточнила Маша. – Сделаем перерыв на учёбу?

– Нет, – мотнул головой Иван. – Некогда отвлекаться. Ночи всё холоднее, скоро заморозки пойдут. Надо печь класть, иначе зиму не пережить. Дров-то вон, гляди – целая куча, а палить их негде. Так что я пойду сейчас работать, а ты в это время будешь мне рассказывать. Не думай, я всё запомню. А что не запомню – переспрошу.

– Ну… пойдём, – неуверенно произнесла девушка, поднимаясь с колоды.

– Да, самое время. Давай начнём с самого верха, с государственного устройства.

Откуда ни возьмись, в руках Ивана появилась тачка. Он принялся грузить в неё кирпичи с одной из паллет и возить в дом, а Маша ходила следом и рассказывала:

– Формально мы живём в империи. Даже имеется император, но власть его чисто номинальна. Фактически же имеет место быть конфедерация удельных княжеств. Правит империей совет князей, а император, по сути, лишь председательствует на этом совете.

Услышав это, Терентьев остановился. Издал невнятное «хм-м» и поскрёб заросший подбородок. Покачал головой, вновь ухватился за рукояти тачки и повлёк свою ношу далее.

– У власти последние полтораста лет род князей Волковых. И княжество, соответственно, называется Волковским. Княжество большое, богатое. Административно делится на четыре герцогства, три графства и несколько десятков независимых поместных наделов. Независимые – это те, которые дал роду лично князь либо кто-то из его предков. Есть ещё наделы в составе герцогств и графств, но их владельцы имеют вассальное подчинение соответственно герцогу или графу. Примерно половина всех земель княжества принадлежит самому князю

Терентьев выгрузил очередную порцию кирпичей, окинул взглядом получившийся штабель и, сочтя его достаточным, вытряхнул в корыто мешок глины. Залил его водой, перемешал и обратился к лектору:

– Скажи, Маш, а откуда взялось это вот всё: графья, герцоги и прочая буржуазная нечисть? Вроде, в наших исторических традициях таких титулов не случалось. Это в Европе любилиподобные громкие названия.

– Так из Европы и пришло. Когда они нас почти что завоевали, империя распалась, а эти все графства появились. Потом европейцев прогнали взашей, а графства остались. Такая вот теперь каша.

– Получается, у меня независимый надел, – уточнил Терентьев.

– Ага, – охотно кивнула девушка, – так же, как и у нас с бабушкой. Если достаточное число наделов объединить под властью одного рода, то можно претендовать на графскую или герцогскую корону, в зависимости от размеров территории.

Иван ещё раз перемешал глину и, сочтя её консистенцию приемлемой, облачился в брезентовый фартук и взял в руки мастерок.

– И многие пытаются? – спросил он, укладывая первый кирпич.

– Бывали попытки. Теперь вот некий Федюнин решил во что бы то ни стало графом заделаться.

– Во что бы то ни стало – это плохо, – задумчиво констатировал егерь, приступая к третьему ряду. – Это значит, что Федюнин ради того, чтобы графом стать, готов на любые подлости и гадости. А мы с тобой, поскольку рода малочисленные и небогатые, в числе первых на поглощение.

Иван скребанул мастерком по кладке, подбирая лишнюю глину, и шмякнул её в корыто.

А что с княжеством? – продолжил он расспросы. – Как тут построено управление?

– Вообще-то, где как, – пожала плечами Маша. – Но у нас всё более-менее прилично. Власть централизованная, слово князя – закон, и закон – в смысле, закон, а не только слово, то есть…

Повилихина запуталась и с очаровательным румянцем на хорошеньком личике закончила:

– В общем, закон большей частью соблюдается. Есть, конечно, и криминал, но разбойный приказ не дремлет, регулярно татей[1] ловит и отправляет на каторгу.

Это хорошо, – глубокомысленно протянул Иван, прилаживая дверцу поддувала. А что можешь сказать о финансовой системе?

– Тут всё просто, – махнула рукой Маша, глядя, как ловко и быстро устанавливаются в топке колосники. – Есть княжеский банк, и всё. Он связан с центральным имперским. В каком-то смысле княжеский банк – филиал имперского. По крайней мере, деньги на всей территории империи одинаковые.

Иван опустил на место чугуняку плиты, поправил вьюшки.

– А теперь о мёде.

– О мёде?

Удивление девушки было так велико, что она пропустила кладку аж трёх рядов кирпича.

– Ну да. Был я в Селезнёво и видел, за какие бешеные деньги раскупается даже дряной мёд. А хороший может вырасти в цене на два порядка против того.

После этого заявления глаза и рот девушки округлились: она сообразила, откуда взялось всё это – материалы, инструменты, тот же мотороллер, в конце концов.

Пока она отходила от шока, печная труба обзавелась заслонкой и дошла до потолка.

– Пойдем наверх, – позвал Терентьев. – Ты хорошо рассказываешь, без лишних подробностей.

Маша поднялась по лесенке на крышу, а сам печник еле-еле втиснулся на чердак.

– Так что там с мёдом? – напомнил Иван.

– А-а мёд… да, мёд считается одним из главных ингредиентов для многих целительских микстур, поскольку очень хорошо принимает магические эманации. Ну и собственные лечебные свойства имеет. У нас в княжестве изготавливаются лучшие зелья, способные избавить от почти что любых болезней. Кроме, пожалуй, слабоумия и импотенции.

Егерь на это лишь хмыкнул, припоминая экзальтацию вчерашнего толстяка.

– Ну и самое главное, – сказал он напоследок, заканчивая трубу. – Что такое аномалия.

После такого вопроса Маша, подававшая наверх кирпичи, чуть не свалилась с лестницы.

– Аномалия? – переспросила девушка.

– Ну да. Ты туда ходила за добычей, приволокла на хвосте ядовитую свинью. Очевидно, место весьма опасное, но всё равно в товарном количестве находятся желающие по-быстрому срубить бабла.

Терентьев установил на верхушку трубы оголовок и принялся спускаться. Оглядел снизу результат трудов.

– Ну вот и всё. Давай поужинаем, а то сегодня обед как-то пропустили. За ужином ты мне и расскажешь, что это за зверь такой – аномалия.

– А ты печку топить разве не будешь?

– Сегодня – нет. Глина должна равномерно просохнуть во всех швах. Вот завтра немножно щепками подтоплю, чтоб каналы и дымоходы проверить. А где-нибудь дня через два-три можно и побольше топить, подсушивать печку. К холодам как раз всё наладится.

– А ты здесь зимовать собираешься? Снова удивилась Маша.

– Ну да. А где же ещё?

– В родовом поместье, конечно. До деревеньки, Терентьевки, отсюда всего-то километров семь, если напрямую. А по дороге – там все пятнадцать выйдет.

– Ну, это уже будет завтра, – отметил Терентьев, разливая по мискам густой наваристый супец.

Нынче ради разнообразия ужинали не сидя на лапнике у костра, а за складным столиком, удобно разместившись в складных креслах.

– Так что там с аномалией? – спросил Иван, опустошив свою миску.

– Ты знаешь, никто до конца не знает, что это такое. Но точно известно, что людям в ней жить невозможно. Когда такая аномалия появляется, все животные и растения быстро и необратимо мутируют, превращаясь в хищных монстров. Даже мыши и белки, даже осот и лопухи. Едва появившись, она одним скачком расширяется километра на три в радиусе, и на какое-то время рост прекращает. А затем начинает потихоньку, ползуче увеличиваться, пока не упрётся в преграду. Например, в реку. Или в стену.

– И стена нужна, как я понимаю, для того, чтобы монстры не разбегались, – уточнил егерь.

– Ага. А ещё вокруг дежурят военные, караулят, чтобы никто не ходил ни внутрь, ни наружу.

Терентьев поднялся, убрал посуду. Выставил вазочку с шоколадными конфетами, кружки. Разлил из фарфорового чайника чай, на этот раз настоящий, китайский. И добавил из туеса по чайной ложечке сыта.

– Обычно группы охотников берут задания в гильдии, платят некую сумму, получают пропуск и смело топают через КПП. И выходят обратно, если выживут, – продолжала девушка.

Иван понимающе кивнул:

– Да, ты говорила: части тел монстров могут стоить очень дорого.

– Именно.

Маша отпила глоточек чаю и вновь, уже не первый раз за этот удивительный день распахнула во всю ширь глаза. Рот раскрывать не стала: грех проливать такую вкуснотищу даже в результате сильного шока.

– Что это? – спросила она, вернув, наконец, дар речи.

– Это – чай, – с улыбкой ответил Иван.

С чувством глубокого удовлетворения понаблюдав за реакцией девушки, он прибавил:

– С мёдом.

– Это за такой мёд тебе отвалили столько деньжищ?

Маша обвела взглядом поляну.

– За такой, – утвердительно кивнул Терентьев. – Но давай вернёмся к аномалии. Твоя группа, несмотря на посты, как-то прошла внутрь. А потом ты выбралась наружу, да ещё и поросёночка с собой прихватила.

– Ну… есть места, где можно пробраться. Иногда, если не повезёт столкнуться с охраной, приходится откупаться. В общем, знающий человек пройдёт. А незнающий отправится обычным порядком, через КПП.

– То есть либо платишь много князю, либо мало охране?

– Именно. Только не князю. А тому, на чьей земле находится аномалия.

– Очень интересно, – навострил уши егерь. – А эта, в которую ты ходила, она чья?

– Была помещиков Свиридовых. Но теперь там новый хозяин, а куда девался старый Свиридов, я даже не знаю. Ой, гляди, уже смеркается!

Маша вскочила из-за стола. За разговором да за чаем время пролетело незаметно.

– Мне домой пора. Если затемно вернусь, бабушка беспокоиться станет.

Иван тоже поднялся.

– Езжай, конечно. Не заставляй бабушку волноваться. Сама-то не боишься? По ночам тут лихие люди не бродят?

Маша в ответ лишь рассмеялась. Продемонстрировала прицепленный к рулю мотоцикла самострел, на этот раз заряженный: снизу был пристёгнут магазин, в окнах которого красовались короткие металлические стрелки.

– Если не отобьюсь, то сбегу.

– Лучше с такими не встречаться, – заметил Иван. – Скажи лучше, что ты делаешь в субботу.

– Ого! Уже свиданку назначаешь? – засмеялась девушка.

– Вроде того, – не стал отпираться егерь. – Хочу в банк зайти, проверить, что у меня за душой имеется,да телефончик себе прикупить. Буду тебе по вечерам названивать, на романтические темы трепаться.

– Да ладно тебе, – отмахнулась Маша. – Придумал тоже – на романтические темы! Разоришься счета за связь оплачивать. Но так и быть, съезжу с тобой. По субботам в Селезнёво ярмарка, народ со всех окрестных сёл и деревень собирается. Порою даже из Волчанска приезжают, за мёдом.

При этих словах она хитро подмигнула Ивану и собралась отчаливать.

– Погоди секунду.

В руках Терентьева словно по волшебству появился берестяной туесок.

– Вот, передай бабушке гостинец. Только имей в виду: употреблять совсем по чуть-чуть, на кончике чайной ложки. Иначе может быть передозировка, и как это повлияет на организм, предсказать невозможно.

– Это что, мёд? Тот самый?

– Мёд, – подтвердил егерь. – Тот самый. А теперь езжай, пока совсем не стемнело.

Маша понадёжней прибрала драгоценный подарок, махнула рукой, топнула кик-стартер, крутанула ручку газа и, наконец, уехала. Звук мотора вскоре затих, заглушенный лесом, и на пасеке воцарилась тишина.

Иван отошел к своей лежанке. Небо сегодня плотно затянуло тучами, а, значит, ночь должна быть тёплой. В доме ночевать ещё рано: в нём сохнет печь, в нём сыро. Лучше уж на улице ночку провести. А что? Комаров уже нет, дождя, судя по закату, не предвидится. Можно даже костёр не жечь, тем более, что имеются шикарный трёхслойный спальник и толстый полиуретановый коврик. В таких условиях замерзнуть – это нужно ещё постараться.

Егерь скинул сапоги, стянул пропотевшую футболку. Дошлёпал до реки, умылся, вернулся к спальнику и, условно чистый, занырнул внутрь, в мягкое уютное тепло. Через минуту ноги придавило тяжелой тушей – Байкал подкатился. Пёс шумно зевнул, поворочался и задремал. Следом уснул и Терентьев.

Проснулся егерь от толчка в бок, мгновенно перейдя от сна к бодрствованию. Рядом с домом слышался осторожный шорох шагов. Если не знать, можно решить, что мелкий зверёк по двору шастает. Так ходят лишь очень опытные люди, и только на серьёзное дело. А что за дело может быть у опытного человека рядом с чужим домом? Если вспомнить, о чём сегодня говорили с Машей, то выходит, что по его, Ивана, душу пришли. Знать бы только, один здесь тать или кто на подстраховке имеется. И едва Иван так подумал, как Байкал, беззвучно ступая, отправился вдоль кромки леса.

Терентьев напряг зрение, пытаясь в ночной тьме разглядеть хотя бы силуэт незваного гостя. И тут привычно теплящийся в груди огонёк полыхнул чуточку ярче, разгоняя по телу мягкую волну. И едва эта волна схлынула, как рядом с домом стал отчётливо виден человеческий силуэт. Ночной пришелец неспешным, стелющимся шагом направлялся к двери. Руки не пустые – значит, имеется оружие.

Стараясь не шумнуть, егерь выбрался из спальника. Подхватил верный лом и как был, в одних трусах, двинулся к дому. Шаг его стал мягче кошачьего, под босой ногой ни веточка не хрустнула, ни листочек не зашуршал. Конечно, белое тело светилось в ночи, но пришелец двигался лицом к двери, спиной к Ивану. Можно было не бояться, и шаг за шагом Терентьев приближался к фигуре, крадущейся впереди. Лишь только поостерёгся: глядел не в спину своему объекту, а ниже – примерно, на ботинки.