Текст книги "Четыре жены моего мужа. Выжить в гареме (СИ)"

Автор книги: Иман Кальби

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)

Глава 28

Сон не шел, несмотря на усталость. Я стояла у огромных окон в пол, смотря на то, как в пустыне занимается рассвет.

Мелкий озноб бежал по коже неизвестностью и отчаянием.

В словах Ихаба была надежда– у меня есть шанс на спасение, есть шанс вернуться на родину, но… мысль о Хамдане резала по-живому.

Что он выберет? Та девушка, Нивин, красивая. Я видела ее на приеме.

Почему он должен отказываться от меня?

Дверь в комнату скрипнула, я резко дернулась и начала отступать назад.

Волнение завибрировало и запенилось в каждой клетке.

– Не бойся, – усмехнулся Ихаб, видя мое смятение, – если бы я пришел в твою комнату за тем, о чем ты сейчас подумала, это было бы намного раньше, а не на рассвете.

Легко сказать– не бойся.

Я напряженно и молча продолжала смотреть. Подошел, встал рядом.

Тоже посмотрел на пустыню…

– Для европейского взора этот пейзаж– олицетворение безнадежности и смерти. Для нас– прекрасный мир с его бесконечными перспективами…

Пустыня для ее жителей не бесплодна. Она прекрасная, живая, гордая, смелая… Что чувствуешь ты, когда смотришь на пустыню, Виталина?

– Я осознаю ее могущество и уважаю его…

Он обернулся на меня. Слегка улыбнулся.

– Ты интересная женщина… Сложная и не всегда понятная. Упертая… Ты бывала в пустыне с отцом? Тогда, когда он надзирал над этими землями?

– Бывала, но не помню… мы вернулись в Россию, когда мне было пять.

Воспоминания из детства очень смазанные. Скорее ассоциации, впечатления… Нет чего-то одного…

– Хамдан поехал с вами. Ты росла с ним?

– Да, – врать и выкручиваться сейчас было бессмысленно. То, о чем говорил Ихаб, не было чем-то секретным, – мы выросли вместе.

– И ты стала его первой любовью… – продолжил он свою мысль.

Я лишь пожала плечами. Способны ли были любить эти жители пустыни? Как работало их сердце? Что видели они, глядя на женщину?

Почему мы так самонадеянно уверены, что те, кто видят в пустыне благословение, в отличие от нас, и на эту часть мира не смотрят иначе?

– А для тебя? Что говорит твое сердце, Виталина, ты любишь его?

Я молчала. Никто не имел права лезть в мое сердце. Они держали меня в плену, делали рабыней, похищали, но… даже если я теперь и вещь, я все равно не обязана открывать им свое нутро…

– Снова молчишь… – усмешка Ихаба.

Я впиваюсь в пейзаж за окном еще более остервенело. Нас отделяет от бескрайних песков только окно. Луч восходящего солнца уже играет с нашими тенями, отражая их в стекле. Я вижу нависающую тень Ихаба сзади в отражении. Боюсь даже двинуться…

– Он предложил тебе место своей четвертой жены, ты отказалась…

Почему, Виталина? Это небывалая честь. Даже для женщины высокого происхождения в нашей стране, рожденной править…

– Потому что это не про честь, происхождение и место… Это про другое,

Ихаб. Это про чувства… Я не смогу делить своего мужчину…

Он кладет руки на мои плечи и разворачивает.

– Самонадеянно… А уверена, что он готов довольствоваться только тобой? Женщине легче разделять внимание мужчины. Тогда у нее есть больше козырей показывать ему только лучшие свои стороны, а несовершенства прятать… Прими его трижды в неделю. В лучших своих ипостасях. Останься для него сказкой, а не реальностью…

– Тогда это уже не любовь… Сказка– это мираж. А реальность– это солнце, которое может и согреть, и испепелить, но без него все равно нет жизни… Моя любовь не про картинку, она про искренность. Я хочу принимать его любым. Слабым, сильным, несчастным, счастливым… Победителем и проигравшим… И он тоже… Иначе это снова про корысть и интерес…

Политика, интриги, выгода, но не любовь…

Он слушал напряженно. Его лицо переливалось разными эмоциями. От откровенной насмешливости до напряжение и вдумчивости…

– Думаешь, он пойдет на твой ультиматум? Сделает невозможное и станет только твоим?

Я снова молчала, а он снова усмехался.

– Хамдан вчера провел ночь с моей сестрой, Виталина. Через три дня они заключат никях. Она станет его четвертой женой. Я пришел к тебе для того, чтобы сказать об этом.

Я замерла.

Сердце дико колотилось в груди. И я не могла понять– что там больше.

В этих разрывающих чувствах…

– Ты поедешь со мной на их свадьбу.

– Нет…

– Да, – снова жестко усмехнулся он, – ты аманат, помнишь? Сыграют свадьбу – и тогда поговорим…

– Ты обещал, что тогда я буду свободна…

– Да, – усмехнулся он в дверях в комнату, обернувшись через плечо, – обещал…

Глава 29

Ночь над Сабой неподвижна и бездонна. Ветра стихли, будто и они внимали дыханию звезд. А может быть, затаились, ожидая увидеть, что же будет дальше между нами…

Они горят высоко, как глаза древних джиннов, изгнанных из света. Иногда мне кажется, что они смотрят прямо в мою душу – видят все, чего я не смею произнести вслух. Насмехаются, сочувствуют, злорадствуют… Их сердца спят. В отличие от моего, кровоточащего…

Я стою на террасе дворца и думаю о ней. Виталина.

Моя не моя.

Русская, в фиалковом взгляде которой северный лед и небо в метель. Когда-то мы сидели в одной гостиной у камина, греясь после заездов на кавдрациклах по снегам. Я слушал рассказы ее отца о своей молодости. О песках, жаре и зное. Смотрел на нее и обещал взглядом– я отвезу тебя туда. Там ты станешь моей… Она лишь надменно отвечала встречным строптивым взглядом.

В ее душе гордость, которую не в силах усмирить ни власть, ни время. Она была, как ветер над степью: дикая, неуловимая, непокорная. Я, повелитель Сабы, человек, перед словом которого склоняется целый народ, не смог склонить ее. Одно е «нет» оказалось тяжелее всех клятв и побед, добытых мною.

Йеменский Дху-ль-Румма говорил, что любовь – это джинн, изгнанный из света, ищущий тепло, но при этом сжигающий того, кто его приютил.

Я понял эти слова слишком поздно.

Любовь к ней выжгла во мне все – гордость, веру, покой, человечность. На мисахе, центральной площади, висят тела трех моих ближайших сподвижников, которые допустили ее кражу. Народ негодует. Я нарушил баланс… А мне плевать.

Где-то далеко она, возможно, уже смеется ему. Он говорит с ней, завлекает, сулит то, что я не мог дать. Эта мысль невыносима – она жжет сильнее солнца пустыни. Я ловлю себя на том, что хочу проклясть ее и тут же молю звезды о ее благополучии.

На моей ладони лежит ее медальон. Застывшая в бриллианте звезда моей страсти.

Я сжимаю его, и острый камень врезается в кожу, оставляя след, как память о ее прикосновении к моему сердцу. Кровь выступает между пальцев, и я не вытираю ее. Пусть течет – быть может, вместе с ней уйдёт хоть толика этой безумной тоски.

За моей спиной – покои, пропитанные запахом ладана и пота.

На шелке моей постели – дыхание другой. Волосы Нивин рассыпаны по подушке, кожа еще хранит следы моей грубости.

Полчаса назад я сделал ее женщиной, десять минут назад приказал возвестить о браке с дочерью Шаара.

Так совершается судьба – не из любви, а из договора.

Входит евнух Лейс. Его шаги неслышны, как дыхание ночи.

– Забери ее, – приказываю ему. – Пусть готовят ее к утренней церемонии. Созови совет улемов. Они мне понадобятся все.

Он склоняется и исчезает, словно тень. Мрачный и задумчивый, как всегда.

Я остаюсь один. Только ветер касается плеча, и где-то далеко уже брезжит свет нового дня.

Скоро прибудет Ихаб, а с ним– его аманат. Моя Виталина.

Моя русская. Моя непокорная.

Она думает, что этот мир был с ней жестоким, но красавица глубоко ошибается. Всевышний оберегал ее от жестокости наших традиций, но возможно, наш с ней единственный шанс– встретить лицом к лицу эти традиции, как самум в пустыне.

Они еще не догадываются, что я собираюсь сделать. Один неловкий шаг, один просчет, одна самодеятельность дали мне маневр, который только и возможен в этой ситуации. Но законы военного времени на то и пишутся кровью. У нее больше не будет выбора. У меня больше не будет выбора. Этот день не закончится без больших потрясений ни для кого…

Глава 30

Перед самумом пустыня становится безмолвной, как зверь перед прыжком. Это напряжение настолько осязаемое в воздухе, настолько завораживает своей неподвижностью. Наверное, потому что заставляет разом понять твою ничтожность перед лицом стихии. Дикой, необузданной…

Я чувствую, как воздух замирает – горячий, тяжелый, словно сама земля перестала дышать. Горизонт тускнеет, песок будто покрывается ртутной дымкой. Верблюды, ее верные жители, мост миров между вечным желтым безмолвием и человеком, начинают беспокоиться – переступают с ноги на ногу, хрипло фыркают, чуя то, что человеку не дано увидеть заранее.

Я стою и смотрю на нее – на эту безмерную, златую, мертвую, великую… И мне, грозному правителю, кажется, что я песчинка, ничтожная пылинка в дыхании великого джинна. Самум – это не ветер. Это гнев Аллаха, когда он шепчет пескам: «Идите». И они идут.

В песне старых бедуинов говорилось, что каждый самум – это знамение, посланное тем, кто забыл, что жизнь в пустыне держится на страхе. Без страха нет уважения, а без уважения – смерть. Все еще висящие на центральной площади трупы осмелившихся дать слабину моих соратников– прямое тому свидетельство. Наказ всем тем, кто посмеет пойти против впредь. Будут и еще смерти. Я чую кровь. Пустыня чует кровь. Вчерашний закат был алым…

Я чувствую, как сердце мое колотится – не от ужаса, а от трепета перед силой, которую нельзя постичь. Это как с властью. Как бы ты ни мечтал сделать ее своим оружием, в итоге сам становишься ее орудием…

Скоро небо рухнет в песок. Солнце исчезнет. И путник вместе с верблюдом прижмется к земле, укывшись плащом, зарывшись в горячую глину, молясь, чтобы духи ветра прошли мимо, не заметив его.

Но в тот миг, когда самум встанет стеной – рыжей, ревущей, живой – он поймет, безумец, что человек в пустыне не живет. Он лишь гостит здесь, пока пески не вспомнят о нем.

С утра я отдал приказ дожидаться прихода Ихаба на дальнем фортпосте. Эту стену из песка они не преодолеют. Мы встретимся там. Через полчаса, пока я еще могу, покину дворец. Я и Инана. А еще улемы. Сегодня мне нужны свидетели…

Дверь жалобно скрипит, а потом я слышу стук.

– Великий Правитель, там глава службы докторов-эпидемиологов. Он хотел бы с вами переговорить перед тем, как вы покинете дворец. Могу ли я его пустить? Он настырен. Говорит, есть нечто важное, – говорит мой личный помощник.

Я молча киваю, так и не в силах оторваться о пустыни.

Каждая ночь для меня, когда она не со мной, это сомнения, страх и боль.

Понимаю наивно, что то, чего я боюсь, можно сделать и не ночью, но… Именно ночь заставляет чувствовать злость и беспомощность.

– Правитель, – слышу голос сзади. Слегка резкий, уверенный, глубокий. Удивительно, сколько в нем решительности. Разворачиваюсь… – есть нечто важное, что я должен вам сказать!

Мы встречаемся глазами.

Высокий, молодой. Живой и очень напряженный. Он смотрит со странным вызовом. А еще с живым, почти горящим интересом к убранству моих покоев. Его горящие глаза сейчас такие агонизирцющие, что даже интересно. Что там…

– Как тебя зовут, дуктур?

– Латып Бакдаш, – отвечает он, слегка вскинув подбородок. И снова мне смутно кажется, что в его позиционировании супротив меня есть нечто от противника. Что нам делить? Нелепо…

– Неделю назад эпидемию в деревнях западной провинции удалось локализовать и купировать, но… я более, чем уверен, что эта буря принесет болезнь снова. Я изучил сейсмологические отчеты на рассвет. Не пройдет и часа, как западные ветра покроют всю Сану. Они принесут не только пыль. Они принесут бациллы, скрытые в песках. Люди уже ходят и шепчутся, что джинн в дырке дьявола проснулся…

– Мы с тобой знаем, ученый, что это лишь сказки, – усмехаюсь я. Я думала о том, что любая буря всегда поднимает все самое ужасное– и в природе, и в недрах.

– Что ты предлагаешь?

Его взгляд снова загорается.

Что же это за жизнь в его глазах? Что за азарт?

Жажда славы? Денег? Призвания?

Но не здесь… Не в этой стране…

Может быть, он тоже влюблен в Виталину… Они ведь пересекались, когда работали над вирусом…

Опять внутри сковывающий обруч ревности и сомнений…

– Вы должна отдать приказ запретить перемещения. Все, включая стражников, должны спрятаться и не дышать наступающими песками. Вход в город нужно закрыть. Все, кто останется снаружи, уже потенциально могут быть заразны…

– Это невозможно, – усмехаюсь я, – сегодня я женюсь и жду гостей.

Когда я это произношу, его лицо меняется.

Я, кажется, начинаю нащупывать середину.

– Если чужаки войдут во дворец, гарантировать, что они не принесут с собой заразу, нельзя. Пришедший из недр пустыни опасен.

– Где ты учился, Латып? – спрашиваю я молодого мужчину, – эпидемиологическое образование невозможно получить только в этой стране. Наша школа еще очень слабая.

– В Лондоне. Я учился в Королевском колледже. Моя мать англичанка, а отец йеменец…

– И ты приехал сюда? Будучи имея возможность остаться там? – вскидываю бровь.

– Я приехал по зову крови и сердца, – отвечает он, глядя мне в глаза.

Когда мужчина смотрит в глаза другому мужчине и видит там отражение своей же жажды – между ними рождается тишина. Не слова, не угрозы, а понимание. Мы оба идем по одной тропе, и дорога не примет двоих.

Соперничество – это не война. Это зеркало. Оно показывает, кто ты есть на самом деле, когда рядом тот, кто не склонит голову.

Так что мы делим с тобой? Что или кого? Кто ты, Латып Бакдаш?

Я улыбаюсь ему после некоторой паузы.

– Я услышал тебя, йа дуктур. Но выполнить твой приказ не могу. Сегодня я женюсь.

– Ты пожалеешь, правитель, – произносит врач окаменевшим ртом. Желваки на его лице– как жернова камня, – ты откроешь врата ада…

Глава 31

– Вы уверены, правитель? – обращается ко мне с опаской Лейс, – буря набирает обороты. Может быть, стоило бы и правда переждать.

Я лишь усмехаюсь.

Ждать нечего.

Потому что именно на это ожидание и сделаны все ставки.

– Едем, – произношу я, когда ко мне выводят черную одеревяневшую фигуру.

– Как ты, Нивин? – спрашиваю я девушку, не видя ее глаз.

Она молча кивает.

Я думаю, пустыня тоже пугает ее.

Ничего не поделаешь. Мы ее часть. Мы часть этой игры. Так захотел не только я.

Может быть, именно в этой самой игре и кроется ключ к разгадке сложной загадки наших жизней.

Мы выезжаем в темноте.

Пески завывают, лица закрыты.

Я знаю, что Ихаб с Витой уже на месте.

Крепость– форпост, использовавшаяся нашими предками для охраны рубежей, впервые за много веков снова отворила свои двери не как туристический атракцион, куда съезжались толпы туристов до того, как моя страна погрузилась в пучину гражданской войны. Мы сегодня используем ее по прямому назначению…

Нивин сидит со мной на одной лошади.

Ветер столь сильный, что сама вести поводья на своем скакуне она бы не смогла.

Дрожит.

Я усмехаюсь. Какой страх перед необузданностью природы.

– Напомни мне, в каких годах вы с Ихабом учились в Лондоне, Нивин, – перекрикиваю я вой песка.

Она переспрашивает. Когда слышит меня, наконец, всхлипывает.

– Какая разница! Мы тут, на отшибе мира!

Я смеюсь.

– Думаю, спрашивать тебя, где тебе нравится больше, смысла нет? И так все понятно.

Не проходит и часа, как деревянные, покрытые песком ворота перед нами распахиваются, пропуская внутрь.

Электричества нет. По старинке тут горят масляные лампы.

Люди начинают суетиться и бегать, встречая путников.

Наша охрана облегченно вздыхает, тоже слезая с коней.

Позади пыхтят улемы, которых заставили поднятья с мягких перин, оторваться от их молодых четвертых жен и бросить вызов самим джиннам.

Когда мы поднимаемся наверх, направляясь в центральный зал, мое сердце начинает учащенно биться.

Мгновение. Еще одна. Темные пятна перед глазами. Затаенное дыхание…

Я захожу в зал– сердце вздрагивает.

Вита видит меня раньше Ихаба и резко вскакивает. На ней тоже абайя, но волосы не закрыты.

В моменте– укол злости, что он видит волосы, что она не прикрывает свою красоту, но я тушу эмоции.

Сейчас есть вещи поважнее…

– Рад, что ты прибыл в обозначенное время, Ихаб, – произношу мужчине, который тоже видит теперь меня, подается и жмет руку.

Мы перекидываемся взглядами, а потом переводим глаза на вошедших Нивин и улемов.

Ихаб замирает.

Сейчас должно произойти то, чего он так ждал.

– Я правильно понимаю, правитель Хамдан, что сейчас все исполнится? Я привел аманат. Показать, что она в сохранности. Исполни и ты часть уговора.

– Уговора, – усмехаюсь я, – невольно скользя глазами по Вите, которая сейчас мертвецки бледна, – это ты так называешь? Уговор? Не шантаж…

– Я лишь хотел сохранить честь своей сестры… Ты ведь обещал, что женишься на ней…

Он произносит это, а я начинаю смеяться…

Смех отражается по стенам, отбивается от него бисером и снова вонзается в нас.

– Сейчас будет очень важное, Ихаб. Прошу всех подойти поближе. Нам есть что обсудить прежде, чем будет проведен свадебный обряд. Итак, к делу…

Я поворачиваюсь к улемам так, чтобы они не только видели меня, но и хорошенько слышали. Это важно на исламском суде шариата. Каждое мое слово– это клинок. Либо защитный меч… Но ничего, обраненное в суе, не будет утеряно.

– Вчера в мои покои привели Нивин. Дочь Шаара. Достойнейшую из невест. Ее брат отправил мне ее, требуя, чтобы я исполнил часть уговора. Изначального уговора. И тут он прав, я и правда собирался брать в жены дочь Шаара. Нивин, как я сначала решил, из-за неопытности и отчаяния, желая показать свой серьезный настрой, предложила мне себя, – по залу прокатились возгласы, я выждал паузу, но продолжил, – в нашу постель она взяла кинжал…

Возгласы прокатились вновь.

Я улыбнулся.

– Не для того, чтобы меня убить, достопочтенные улемы. Нивин опасалась за свою честь… И за сердце…

Я посмотрел на ее брата.

– Ты проиграл, Ихаб. Жизнь в Европе тебя ничему не научила. Ты недооцениваешь женщин. Они тоже умеют думать, чувствовать и могут сказать тебе «нет» даже в самый неожиданный момент, – на этих словах я перевел глаза на Виталину. – Нивин любила, когда жила в Европе. Она хотела этой любви и впала в отчаяние от твоих планов. Настолько… Что не побоялась разбудить древних джиннов..

– Вы говорите загадками, правитель, – вмешался один из старших улемов.

Я молча кивнул. Он прав. Загадочность затягивается. Если бы наша история была романом, то я бы уже устал ее читать и рекомендовал бы своим читателям пойти и переключиться на нечто более короткое и незамысловатое. Но раз уж есть те, кто все еще тут, с нами, то самое время открыть все карты.

– Заходи, Латып! – говорю громко, зная, что тень доктора сопровождает нас с самого выхода из дворца. Возможно, если бы не охрана, он бы попытался в отчаянии напасть и выцепить из моих рук свою любимую, но он ведь доктор. Кому, как ни ему, здраво оценивать свои риски, силы и перспективы.

Он выходит из тени. Как ассасин. Лицо скрыто черной тканью. Глаза налиты кровью. Он кидается враждебными взглядами от меня к Ихабу и обратно. В руках сжимает оружие…

Ихаб тоже хватается за пояс, но я его останавливаю.

– Сегодня не будет крови, Ихаб. Как минимум, не сейчас. Достопочтенные улемы, вы здесь. Как свидетели. И только ваш суд определит, какова будет судьба всех участников этой истории любви. Говорят, власть ее сильнее. Говорят, любовь– слишком слабое чувство, чтобы влиять на судьбу целого государства… Жизнь же показывает, что только любовь и толкает людей к настоящему прогрессу, открывает глаза, заставляет смотреть на этот мир шире и под другим углом, чем ты бы смотрел по привычке, думая только о власти и ее благах.

Латып Багдаш познакомился с Нивин, Ихаб, когда вы оба жили и учились в Лондоне. Ты, видимо, слишком в то время был увлечен европейскими женщинами, чтобы следить за тем, что происходит в жизни и на сердце у своей сестры. А она просто влюбилась, как бывает всегда в таком возрасте, в студента, учившегося на том же факультете… Влюбилась и нырнула в эти чувства с головой…

– Что ты хочешь сказать? – процедил Ихаб, – моя сестра была не невинна, когда пришла к тебе?

Ответа не требовалось. Он был очевиден всем.

Ихаб злобно сверкнул глазами на Нивин.

– Шармута…

– Придержи язык, – бойко и устрашающе вмешался Латып.

Я продолжал.

– Внезапно возникшая перспектива брака со мной поставила пару перед тяжелым выборов. Шок, неверие, неприятие… Нивин колебалась между долгом, страхом того, что ее честь уже взята другим, желанием быть свободной в своих чувствах. Латып был непреклонен… Но кто он перед лицом правителей государства, в котором он в последний раз был только в детстве? Так ведь, Бакдаш? Я проверил после нашего разговора. Ты приехал в Сабу только год назад, а не пару лет, как зачем-то мне наврал, желая оперативно замести следы… Когда ты понял, что все-таки любовь не может противостоять силе власти, ты решил использовать единственное оружие, которое было у тебя в руках… Знание…

Виталина вскрикнула. Да, девочка. Теперь ты тоже понимаешь… Моя Зарка Имама. Моя лучезарная, увидевшая угрозу там, где ее никто не заподозрил… Бакдаш– хороший эпидемиолог. Когда ты понимаешь, как работает вирус, ты можешь не только гасить его, но и возрождать… Это ведь ты соединил два штамма со схожей природой и распространил через родниковые воды в районе дыры дъявола, зная, что от подземных колодцев, питающихся этой водой, зависит сразу несколько деревень… Что они находятся по маршруту следования торговых путей, что болезнь сможет быстро распространиться… А еще ты знал, что я буду в этом районе в инкубационный период…

– Твои слова без доказательств… – произнес он сипло.

– Они мне и не нужны. Все написано в твоих глазах и биографии, Латып. До Сабы ты работал в американской биолаборатории в Ираке. Именно использованием штаммов как оружие ты и занимался. Не забывай, что у меня есть возможность копнуть и узнать намного глубже, чем может обычный смертный… Признаюсь, я бы не подумал о таком развитии событий, я бы и дальше ломал голову, что за неизвестная эпидемия охватила страну, если бы не научные рассуждения Виталины, которая первая подумала о соединении разных штаммов и определила источник распространения заразы… Грамотный ход, кстати, сыграть на первобытном страхе людей. Испокон веков здесь боялись и дыры дъявола, и легенды о джинне… Не ничего более мудрого, чем сыграть на инстинктах самосохранения, правда же? У меня только один вопрос– на что ты рассчитывал? Хорошо, штамм мог убить меня, посеять хаос в стране, спутать планы, но ты же давал клятву Гиппократа… Неужели не страшно было подспудно убить столько народу?

– Этот штамм легко поддавался лечению простейшими антибиотиками. Его бы быстро удалось купировать. Рассчет был на то, что…

– Что пострадаю я, – усмехаюсь, – но со мной была Вита. Ты этого не просчитал. А еще удивительным образом штамм меня не взял, хоть я и контактировал с заболевшими в первой волне, в самой агрессивной форме инфекции.

– Нивин, это правда?! – вмешался Ихаб, – ты действительно пошла на такой кошмар только потому, что хотела бежать с этим… – он презрительно поджал губы.

– Я…я… – ее голос дрожал… – ты не оставил мне выбора… Я люблю Латыпа… Я не понимаю, почему я должна стать жертвой твоих интриг… Ведь и Хамдан не любит меня…

Она прикрыла глаза, пряча слезы, и отвернулась.

– Когда Нивин столь смело и дерзко пришла предлагать меня себя, она не рассчитывала на то, чтобы очаровать. А вот на банальную мужскую похоть рассчитывала… Этот клинок должен был войти в мою плоть, поотму что вирус не убил раньше. Находившийся в то время Латып помог бы ей бежать с ним… Но мы начали говорить. И знаешь, что удивительно, Ихаб. Именно разговор и исцеляет. Знаешь, что произошло в итоге? В итоге кровь действительно пролилась. Моя кровь. Я капнул ею на простынь, чтобы сплетник Лейс разнес слух о том, что между нами было, по всему дворцу. С этого момента нашу договоренность с тобой можно было считать консумированной. Я понимаю, на что был твой расчет– между нами произошла, зина (араб. добрачная связь), в результате чего я обязан был жениться. Но Нивин во всем созналась. Она лишь отказалась выдавать имя своего избранника и весь их план, включая историю с вирусом.

– Потому что я боялась, что ты его убьешь! Ты ведь обещал, что отпустишь!

– Тебя– да, но не преступника, который в угоду плоти захотел уничтожить половину моей страны! – ярость вибрировала во мне.

Ихаб дышал тяжело и часто.

– Ты тут, сын Шаара, потому что являешься представителем уважаемого племени. Вы тут, улемы, потому что ваше решение авторитетно. Я вынес на ваш суд произошедшее и сейчас все должны сказать свое слово. А я скажу свое– на Нивин, разумеется, я не женюсь. И в этом нет оскорбления. Она пришла ко мне не моей женщиной. Ихаб, твои претензии ничтожны теперь. И я забираю аманат. А ты, Виталина, – перевожу горячий взгляд на ту, кто сейчас статуей стояла и слушала, – сегодня станешь моей женой. И у тебя нет права голоса. Ихаб, который стал твоим вали (араб. – опекун, надзиратель), так как обязался сохранять твою безопасность по исламу, теперь отвечает за тебя, а не ты сама. Что скажешь, Ихаб? – усмехаюсь я, понимая, что он загнан в тупик и сейчас скажет любое, что я прикажу и захочу…