Текст книги "Четыре жены моего мужа. Выжить в гареме (СИ)"

Автор книги: Иман Кальби

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

Глава 25

Стены темницы давят на меня физически.

Отчаяние шпарит с пульсом, разгоняя кровь, смешивая ее с лютым отчаянием.

Я устала плакать.

Я больше не могу.

Внутри пустыня– меня иссушила реальность этой красивой и жестокой страны…

Я понятия не имею, что с Хамданом, насколько сильно я его травмировала.

Понятия не имею, что ждет меня– но сердце чует, что ничего хорошего…

Со мной не говорят.

Меня просто схватили и кинули в это затхлое темное помещение.

Снаружи, в мрачных лабиринтах подземелья дворца, шепот и стоны. Сколько тут узников? Сколько тут боли? Сколько тех, кто не примирился со своей участью, осмелился бросить вызов их реальности?

Я пытаюсь уговорить свой разум отключиться хотя бы на пару десятков минут. Просто потому, что иначе организм не выдержит, а я почему-то дико хочу выдержать. Мне нужны силы противостоять… В роли рабыни, четвертой жены или приговоренной на смерть мне хочется стоять лицом к лицу со своей судьбой, высоко подняв голову…

И все-таки удается забыться. Тревожная, тяжелая реальность, женские голоса, сливающиеся в единое журчание– шипение…

Я чуть приоткрываю глаза и понимаю, что мне не зря они снятся. Надо мной три тени… Три женщины, облаченные в черное и закрытые с ног до головы…

– Она красива… Поэтому он потерял рассудок, – шепчет одна из них тонким, слегка истеричным голоском.

– Ты глупа, Ширин. Неудивительно, что он быстро тобой насытился, – отвечает вторая. Ее голос я узнаю. Это Фатима, старшая жена, с которой мы уже сталкивались, – в этой девке есть большее, чем просто красота. Она интригует его. И судя по всему, она муалляма (араб. – знающая). Это самое опасное сочетание. Нет ничего опаснее женщины с глубиной моря…

– Что делать, сейида Фатима, – обратилась к старшей жене Ширин с нотками отчаяния в голосе, – когда он придет в себя…

– Если он придет в себя… – произнесла Фатима многозначительно.

Они все вдруг резко замолчали.

– Надо Сабой редко бывают тучи. Но сейчас именно такой день. Улемы в гневе. Члены совета– тем более. Эта чужачка не просто бросила вызов нашим традициям. Своей выходкой, по сути преступлением, она поставила под удар стабильность страны. Если Правитель не оправится? Что будет с троном? Что будет с нами?

– И что же делать? – вдруг послышался голос второй, той, что только смотрела и молчала…

– Все в руках Аллаха, – произнесла протяжно Фатима, – только ему решать…

Я лежала неподвижно, делая вид, что глубоко сплю и даю изучать себя, как насекомое под лупой. Но чутье подсказывало, что «воля Аллаха» будет исполняться здесь и сейчас отнюдь не силой провидения, а решением тех, кто вполне себе приземлен…

* * *

Песок вокруг дрожал от полуденного зноя. Воздух был густ, как смола, и пах медью – кровью старых веков. А может это мне так казалось. Над помостом стояли ряды мужчин в белых бурнусах, лица скрыты тенью. Только глаза – черные, неподвижные, как у хищников. Я догадывалась, что это члены совета. Те, кто еще накануне вынужден был слушать меня, а сейчас… Сейчас они были готовы исполнить приговор, который вынесли сами…

Я старалась не думать о том, что… стою в клетке. Ее решетки нагреты солнцем, словно само небо решило прижечь грешницу. Мое лицо закрыто тонкой вуалью. Надеюсь, им не видно, как дрожат мои пальцы, сжимающие край ткани. Шелк, пропитанный потом и песком, прилип к коже.

По знаку стража с другой стороны клетки открывают узкий люк. Из тени выводят кошек – пятнистых, гибких, с глазами, сияющими янтарем. Не львы и не тигры – пустынные хищницы, которых ловили для зрелищ. Они двигаются бесшумно, как сама смерть – красивая и равнодушная. Жестокая…

Толпа стихает. Только звон колокольчика на шее зверя нарушает тишину. Эти твари не вершат правосудие. Они– инструмент в руках кровожадных хозяев… Один из старейшин выходит из толпы мужчин и торжественное, почти сакрально старейшин произносит:

– Пусть Аллах рассудит, чья душа чище – человеческая или звериная, – произносит злобный старик и зажигает какое-то благовоние. Ладан. Запах вечности. Или смерти… – я говорил ему, что женщина– это порождение шайтана и слушать ее– путь в бездну. Он не послушал… теперь… Теперь мы все под угрозой!

Я узнаю этот голос. Это тот бородач, что увещевал на совете, что сажать за стол женщину и идти у нее на поводу– путь в никуда. Теперь он на коне. Доказал свою правду…

Я поднимаю голову. Не кричу. Не молюсь. Только смотрю на солнце, будто в нем есть ответ.

Кошка приближается, почти ласково, вдыхает мой запах, обходит кругом – и, на мгновение, кажется, что между нами что-то вроде узнавания. Две самки, запертые в клетке мира, где правят мужчины и страх.

Ты ведь тоже тут не по доброй воле, милая… Только ты создана убивать, а я… спасать… Вот вся наша разница…

Снаружи кто-то роняет зерно в песок. Птица взлетает – и этот взмах крыльев звучит громче любых слов. Это сигнал для хищницы…

Скалится. Ее усы дрожат, клыки появляются меж черных десен. Она делает шаг – и я закрываю глаза.

Сейчас будет больно… Смерть не быстрая. Чудовищная.

Возможно, я часами буду истекать кровью.

Отец рассказывал, что в древние времена на территории Сабы изменщиков карали именно так– сначала их тела терзали кошки, потом доедали стервятники. Брошенные в пустыне ошметки человеческой плоти, не достойные того, чтобы быть погребенными до заката, они становились духами, странствующими по желтому безмолвию. Без упокоения. Без надежды…

Я закрываю глаза. Перед мысленным взором– молодой Хамдан. Мы сидим на веранде нашего загородного дома в Подмосковье, играем в русское лото, смеемся… То и дело переглядываемся, пряча свой интерес от всего мира, но не друг от друга… Как жестоко судьба сыграла с нами в лото… на его поле выпали все цифры– дав ему власть. На моем– ни одной…

В этот миг раздается грохот – крик, звон железа.

Что-то острое рассекло воздух. Толпа вскрикнула.

Кошки отскакивают, шипят, прижимаются к решеткам.

Запах ладана сменяется гарью – кто-то бросил горящую тряпку к клетке. От того кошачие начинают жалобно орать и метаться. Жар и дым смешиваются, и я падаю на колени.

Сквозь гул слышу голос. Один, резкий, властный.

– Довольно.

И все стихает.

Сквозь дым я вижу, как к клетке подходит мужчина в черном, лицо наполовину закрыто платком.

Его глаза – такие же, как у кошек: хищные, настороженные, но живые. И я их знаю… Ихаб…

Он подает знак. Стражи не смеют спорить.

Ключ звякает в замке.

Я не понимаю – казнь прервана? милость? игра?

Стою на коленях. Одно отчаяние сменяется другим.

Меня рассматривают. Медленно, властно, вальяжно…

Его ноги широко разведены. Бутсы в пыли. На руке, сжимающем кинжал, кровь. Он поднимает сталь и проводит ее острием по моей коленке, ведет выше– по груди. Не надавливает, но и не нежничает…

Наши глаза пересекаются.

– Сегодня ты живешь, русская. Песок еще не насытился твоим дыханием. А я – усмехается он, отодвигая клинком ножа край никаба с лица, – не рассмотрел твое тело и не вкусил его…

Глава 26

– Куда мы едем? – спрашиваю я Ихаба, когда кортеж выезжает на магистраль, утопающую с двух сторон в бескрайних песках. Их так много.

Кромка асфальта неровная. Ее волнами заносят дюны, красноречиво намекая, что именно пески здесь– единственные властители всего сущего.

И человек может сколь угодно внедрять сюда свою цивилизацию, пытаться обуздать природу, но пустыня все равно победит.

Мы на заднем сидении. Я полностью закрыта никабом. Это вариант, который называется буркой– когда даже на глазах сеточка. Она блерит вид, делает пейзаж ее более темным и размазанным.

Таким же темным и размазанным предстает передо мной и Ихаб.

– Откуда ты выучила арабский, женщина? – спрашивает он меня с интересом, совершенно игнорируя вопрос.

– Так получилось, – отвечаю сдержанно и отвожу глаза. Ему не следует знать правды. В нашем случае правда способно еще сильнее закопать в пески.

Сердце словно бы вынули и оставили на обочине у дворца. Я не знаю, что с Хамданом. Мне тревожно, страшно, боязно… Возможно, было бы лучше сгинуть в песках в ту самую первую роковую ночь, когда меня вывез в черное безмолвие Аккерт. Возможно, тогда бы удалось избежать еще большего отчаяния, а оно ведь везде, повсюду…

– Поспи, Виталина. Через два часа мы будем на месте. Впереди бессонная ночь…

Я беспомощно откидываюсь на кресле.

Понимаю, что в одном он прав– я реально беспомощная тут. И никак не могу ни на что повлиять…

Меня увозят. Не в ту сторону, откуда можно вернуться, а туда, где песок встречается с воздухом и домов почти нет…

Когда открываю глаза, даже сначала пару раз моргаю. Это не мираж? Только один дом, как корабль из стали и стекла, застывший в пустыне. Я все еще в машине, но Ихаба тут уже нет. Как только я просыпаюсь, водитель делает кивок и мою дверь открывают. Они не крадут меня в ночи, как в старых книгах; все по-взрослому, по-деловому. Сопровождающая стража, вежливый жест, без лишних слов. В голове играет хладнокровный механизм: надо сохранять силы, надо смотреть, слушать, запоминать.

Дом не похож ни на дворец, ни на лагерь. Это хай-тек: стекло, сталь, воздух внутри кажется печально прохладным, как в музее, где экспонаты трогать нельзя. Но снаружи – пустыня, редкие кусты и ночное небо, черное и бесконечное. Контраст режет. Комната, в которую меня ведут, продолжает эту тему: минимализм и роскошь одновременно, ровное освещение, мебель без лишних деталей, как будто паника от всего лишнего здесь издавна выжжена.

– Отдыхайте, – говорит закутанная в черное женщина, – вечером за вами придут…

Я остаюсь один на один с неизвестностью.

На краю кровати лежит платье– темное платье, простая, но дорогая ткань, приятно касающаяся тела.

В нее и переодеваюсь, когда вечером меня приводят на ужин. Стенка из стекла открывает вид на пустыню, где под луной кажется, что песок сам светится. За столом – Ихаб. Он сел напротив. Кроме нас в огромном зале никого, но я точно знаю– каждый сантиметр здесь пышет настороженностью в мою сторону… Пусть антураж здесь совсем иной, чем во дворце Хамдана, но напряженность в адрес чужачки та же.

– Здравствуй, Виталина. Надеюсь, тебе понравится кухня Юга моей страны, – кивает на стол, – угощайся. Это мясо. Немного адаптированное под европейский флер. Я много лет жил в Европе и не готов полностью отказываться от ее благ.

По антуражу оно и видно…

Я начинаю для вида что-то клевать. Нет аппетита. От слова совсем.

– Ты из России, – говорит Он внезапно, не церемонясь с началом беседы. – но не просто девочка, прилетевшая мотыльком с Севера в поисках счастья на Юг… Мне интересно… Очень…

– Моего мужа захватили в плен. Я не искала тут счастья.

Он усмехается.

– А если копнуть глубже? Что тебя связывает с Хамданом?

– Россия, – отвечаю максимально пространно… – Он жил там. Мы… пересекались.

– Твой отец руководил протекторатом… Значит, ты не бродяжка…

Определение колет. Высокомерное, пафосное…

Он считывает раздражение на моем лице.

Потом улыбается широко

– Давай о России… Я тоже люблю эту страну. Видишь, как много у нас общего с Хамданом…

Я удивляюсь, что он знает так много мелочей. Я отвечаю уклончиво, но честно: Россия – это длинный разговор, в котором я – лишь пассажир. Он слушает, будто собирает пазл.

– Почему эпидемиология? Мне сказали, что ты можно сказать, спасла целую деревню. Удивляешь, Виталина… И не только меня…

– Хотела помогать людям…

– Или славы? Тщеславие?

– Скорее интерес к миру. В эпидемиологии важнее всего – понимание населенной среды. Вирусы – лишь маркеры слабых систем.

Он кивает, не делая выводов. В его взгляде – намеренная отстраненность: он слушает не ради любопытства, а ради игры. Игра эта – большая.

– Что там в той деревне, где ты была? – спрашивает он вдруг. – Нарочно спрашиваю прямо: какая у нее история?

Я тут же вспоминаю лица в пыльных домах, запах коровьей мочи и старых трав, пустые глаза детей и тихие, как шёпот, рассказы стариков. Там было что-то странное: лихорадка, сыпь, странные провалы в памяти. Я говорю об этом сухо, как врач: симптомы, тесты, предположения. Но когда проговариваю имена болезней, он поправляет, как будто у него есть свои данные.

– Ты думаешь, это природное? – спросил он. – Или кто-то помог этому появиться?

Я молчу. Вопрос опасный. Я не наивна. На Востоке, как и в политике, многое делается руками тех, кто привык держать власть. Я видела, как болезни могут быть и следствием, и инструментом.

– Я думаю, что эта земля слишком древняя, чтобы давать ответы слишком прямо…

Он отставляет вилку, и в его движении – пауза, в которой прячется то, ради чего весь этот спектакль и создан: правда.

– Тебе хочется узнать, что ты здесь делаешь, Виталина. Я привык к прямолинейности и в тебе тоже вижу к ней склонность. Я вошел во дворец при помощи оружия, – говорит Он спокойно. – Когда Хамдан был без сознания. Это позволило мне быстро установить над ним контроль.

Мое сердце делает шаг к горлу, но мозг выдыхает и предлагает рационализацию: он не пришел насиловать порядок, он пришел привести порядок. Но это тонкая линия.

– Ты думал захватить? – спрашиваю я вслух, потому что не люблю молчание, которое пахнет угрозой.

Он улыбается без улыбки.

– Нет, – отвечает он. – Захват власти не приносит мне того, что мне нужно. Я пришел, чтобы укрепить ее. Чтобы увести риск в сторону. Мы – не те, кто срывает корону, – говорит он, – мы те, кто ее полирует. Я хочу, чтобы эта земля была цельной, мирной и процветающей. Обеспечить себе я это могу только укреплением власти законного правителя. Хамдан здоров. Сотрясение мозга оказалось несильным. Он приходит в себя. Так что теперь можно поговорить о государстве, а не только об эмоциях…

Он рассказывает о расчетах: о силах, которые могли бы ввести хаос, о маргинальных группах, которые могли бы воспользоваться слабость Хамдана, о том, как внешние игроки смотрят на Сабу и как важно сохранить лицо, чтобы не впустить иностранный интерес. Для него власть – инструмент баланса. Для меня – ответственность, которую я почти по ошибке разделила…

– Почему я здесь? – спрашиваю прямо. Он сам предложил такой формат…

Он отвечает. И его ответ сжимает воздух в комнате до боли:

– Ты останешься у меня аманатом.

Слово – аманат – ударяет по мне, как острый край ножа. Это не просто «гость». Это залог, заключение, обязанность чужой совести. Это означало: ты – гарантия сделки. Ты – предмет, чья жизнь зависит от соглашения между мужчинами. В этом статусе был когда-то Хамдан в России в доме моего отца…

– Я не принцесса. У меня нет ценности, чтобы стать залогом…

Он гладит бокал, и в его жесте – мужская усталость и арбитраж. А еще улыбка.

– У тебя есть ценность, Виталина. И ты сама это прекрасно понимаешь…, – говорит он ровно. – Моя цель – укрепить Хамдана. Если он женится на моей сестре – это будет выгодно и для меня, и для страны… Вопрос в том, что именно ты заставишь его на ней жениться…

– Как?

– Тем, что я оставлю тебя живой, – режет, – если он и правда тебя любит, то он пойдет на размен… А я, со своей стороны, отпущу тебя на родину. Это, можно сказать, моя благодарность тебе за благоразумие…

Я смотрю на него и вижу не просто человека, который торгует судьбами. Ему нужна третья сила, альянс через браки, как в старых сказках; он играет свадьбой как картой. Он запустил механизм, в котором я – пешка и одновременно ключ.

– Ты угрожаешь мне, – говорю я спокойно, но где-то в голосе проскальзывает лед.

– Я даю выбор, а это намного ценно. В нашем мире выбор есть только у тех, кого уважают, – поправляет он. – Реальность часто маскируется под угрозы. Аманат – это не только плен. Это гарантия. Ты – гарантия, что договор состоится. Я сохраняю твою жизнь, потому что интересы моей семьи и интересы региона важнее любого человеческого желания.

Слова звучат почти как комплимент, но я слышу за ними раскладку фигур на доске. Я – идеальная, потому что моя жизнь не имеет здесь корней, и по ней можно считать цену. Я – ошибка, в которой они нашли выгодный рычаг.

Я молча пью вино. Видимо, вольнодумство и свобода Ихаба и в том, что в его пространстве не действуют косные законы Сабы. В моем профессиональном кодексе – не делать поспешных выводов. Я проверяю факты. Он говорил, что входил в дворец с вооруженными силами. Это правда. Значит, у него были ресурсы. Значит, его слова – не пустые угрозы, а предписание возможностей. Он не будет действовать чрезмерно, если его планы не нарушат интересы. Но если интересы не совпадут – он легко может уничтожить меня, как лишний фрагмент.

– Вернемся к той странной болезни в нашей стране, Виталина, – резко переводит тему. Специально…

Мы ведем долгий, внимательный разговор. Он расспрашивает меня о детальном течении эпидемии, когда начались первые симптомы, какие лекарства были в этой деревне. Я рассказываю, осторожно и подробно, потому что это моя профессия и моя защита. В ответ он дает свои наблюдения: кто мог организовать искусственное распространение паники, кто мог закрыть пути поставок, чтобы создать ощущение изоляции. Его слова – как тест на мою внимательность. Я понимаю, что он использует мои знания не только ради информации, но и ради проверки: не слишком ли я эмоциональна, могу ли я быть расчетливой. Он хочет знать, с кем имеет дело.

Ночь становится глубже, и разговор уходит в тени. Мы говорим о том, что значит власть для региона, о том, как семья и политика переплетаются. Он рассказывает о своей сестре, о её тихой горечи от того, что семейные планы делаются без её согласия, о её желаниях быть кем-то ещё, не просто рамкой для альянса. Я начинаю видеть людей за фигурами: сестру – как живой человек, Хамдана – как культ. Ихаб – как архитектор с угловатой душой. Во всей этой партии нет места для любви…

Я чувствую прилив тупой ярости – не к нему, а к тому миру, где человеческая жизнь – инструмент.

Он наклоняет голову, и в том движении – уважение и презрение одновременно.

– Не питай бессмысленных чувств, Виталина. Смирись и стань мне соратником. Ты все равно не станешь для него единственной…

Мы заканчиваем ужин в молчании, полном смысла. Я возвращаюсь в свою комнату в доме-корабле, и ночь обволакивает стекло, делая мир тёмным и безразличным. В постели я долго не могу уснуть. В голове снова деревня, дети, мои записи, и холодный голос Ихаба, который превратил меня в пазл чьей-то большой стратегии.

Песок за стенами шепчет о времени, которое идет независимо от договоров. Он единственный сейчас кажется в гармонии с тем, что на сердце…

Глава 27

Пробуждение было тяжелым. Словно бы весь песок Хадрамаута пропустили через голову.

Воспоминания всполохами. Ее отказ, моя ярость, моя похоть, ее удар…

Смела девочка…

Отчаянная девочка…

Непокорная девочка…

Я зову Лейса, а он… падает ниц и блеет нечто нечленораздельное.

Когда мозг догоняет смысл слов с опозданием, обмираю.

«Захват, штурм, паника, увез»…

– Ихаб Шавар воспользовался ситуацией, мой господин, он забрал ее… Забрал, но не как трофей. Как аманат… – евнух знает, что каждое слово, которое он говорит, его смертный приговор… Каждое…

Поспешно рассказывает все, что стремительно завертелось после. Про то, как меня вырубило, как ее схватили и… хотели убить. Казнить варварским, бесчестным образом…

Я зову к себе еще двоих шейха и главу охраны. Того, кто выносил приговор, и кто его выполнил, вместо того, чтобы охранять дворец…

Они кидаются мне в ноги, умоляют, просят…

– В клетку, – приказываю я беспристрастно, – к кошкам…

Сбоку слышу сдавленный стон двух черных теней. Фариза и Ширин. Две мои жены, связанные с этими собаками родством. Они отцы моих жен. И, наверное, это в их понимании дало им право решать участь женщины, посмевшей бросить тень на их положение…

– Наш господин! – кричат обе, валяясь в ногах. Впервые за эти годы я вижу такую пассионарность от меланхоличной Фаризы. Впервые вижу такой растерянной и отчаянной Ширин.

Они срывают с голов никабы, умоляют, рвут на себе волосы…

Я выдергиваю края кандуры из захвата и ухожу прочь из зала, оставляя позади крики и стоны.

Внутри ярость.

Она разрастается до размеров Вселенной, взрывается на миллионы острых осколков.

Он осмелился забрать ее… Она у него… Он…

Я закрываю глаза и в моменте прокручиваю самые жуткие развязки. Он может взять ее силой или уже взял. Я помню, как он заинтересовался ю. Он может… обаять ее, очаровать, влюбить… Он может убить…

Что страшнее?

Понимать, что она с ним против воли? Понимать, что с ним по своей воле? Думать о том, что он держит нож у горла.

– Господин, – слышу низкий стон рядом, оборачиваюсь. Пресмыкающийся Лейс подлез, – там… сестра Ихаба Шавара. Она пожаловала с караваном… Ждет вас и… вашего приговора…

Я оборачиваюсь на него. Раздумываю, поступить ли с ним так, как поступали спартанцы с глашатаями плохих новостей…

– Она просила передать вам это, – протягивает мне кулон с сухейром, который я сам одел на шею Виталине.

Внутри все снова переклинивает…

– Приведи ее, – произношу, сжимая парапет машрабии.

Спустя пять минут двери снова распахиваются.

На пороге черная тень.

Проходит внутрь. Замирает, стоит дверям за ней захлопнуться.

Я оборачиваюсь на Нивин.

Между нами вся тяжесть мира.

– То, что брат прислал меня к Вам, правитель аль-Мизири, говорит о том, что его намерения мирны, а не воинственны. Если она аманат, то я тоже.

– Значит он не бережет тебя, Нивин, раз опрометчиво прислал… Кто сказал, что меня устроит такой аманат?

– Но ведь она вам дорога… Значит, Вы сделаете все, чтобы она жила… – тянет девица и проходит внутрь… – женщины в нашем мире лишь пешки… Черные фигуры на доске…

Останавливается в полуметре. Трогает края черного полотна и поднимает его, оголяя идеально красивое лицо. Лицо, на которое мне было совершенно равнодушно смотреть. В следующую минуту она расстегивает заколку на накидке и скидывает ее вниз, оставаясь совершенно голой. Идеальное тело. Мягкие изгибы, женственные формы– покатые бедра и высокая большая грудь с темно-коричневыми сосками.

– Этой мой аманат, правитель Хамдан. Никто не спросил меня, чего хочу я, но я отвечу. Я хочу тебя… Я дам тебе стабильность, лояльность брата, стану покорной и рожу наследников. А еще я помогу тебе ее забыть…