Текст книги "Прощай, предатель! (СИ)"
Автор книги: Гайдэ
Соавторы: Алёна Амурская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)
♀️Глава 17. Такой мужчина понимает только язык поступков...
Даша
– Даша! Дашенька!.. – голос санитарки Люси выдергивает меня из состояния беспокойной дремоты прямо посреди ночи.
Я тревожно приподнимаюсь на локте и сонно моргаю.
– Мой малыш..?
– В порядке он, милая, уф-ф... по другому я поводу пришла!
Пожилая женщина дышит так часто, будто бежала изо всех сил. Наверное, так и есть. У нее даже лоб взмок от испарины... и пальцы трясутся заметней обычного.
– Люся, что случилось?
– Ты только не волнуйся сильно, девочка, – предостерегает она. – Молоко свое сбереги... Дыши ровно и держи себя в руках.
Я послушно киваю и показательно спокойно вдыхаю и выдыхаю – именно так, как она мне советовала недавно, чтобы меньше нервничать. На раз-два-три вдох, на раз-два-три задержка, потом – выдох на раз-два-три и раз-два-три задержка. И так несколько раз.
Это действительно меня успокаивает.
А ради благополучия своего мальчика я готова не то, что дышать по Люсиным инструкциям и релаксировать, а вообще... да хоть качаться вверх тормашками на люстре, как обезьяна!
Только бы мой маленький Василëк окреп поскорее. Только бы стал сильным и по-настоящему здоровеньким! А что может быть лучше для иммунитета недоношенного ребëнка, чем грудное молоко его родной мамы?..
– Я держу себя в руках, Люся. Говорите. Это... как-то связано с моим мужем? Он едет сюда?
Догадка об этом пришла еще в тот момент, когда санитарка попросила не волноваться. А что еще может меня так сильно взволновать, кроме состояния моего сына? Но раз он ни при чем, то вывод напрашивается сам собой.
– Он уже здесь, милая! – Люся говорит торопливым шепотом. – Ждет на разговор Александра Леонидовича... Мы ему сказали, что все в палатах спят! Не должен сейчас потревожить тебя... но ты уж постарайся себя не выдать. Я тебя разбудила – ну а вдруг полезет сюда муженек твой? Подумала, как бы шок тебе не устроил! Он у тебя прет, как танк непрошибаемый, а на лицо так и вовсе глаза поднять страшно! Люто смотрит... ох, и звериная же натура у него!
Чувствую, как губы кривит болезненная, горькая улыбка.
– Да, он по жизни такой с другими людьми... был. А теперь, наверное, и со мной свою – как вы говорите..? – звериную натуру показывать начнет.
Санитарка вздыхает и, то и дело прислушиваясь к громким голосам из родильного зала, быстро шепчет:
– Лежала тут одна до тебя девочка после выкидыша... хотела от мужа уйти, да тот был зверюга вроде твоего с виду! Она ему и так, и эдак втолковывала, что не может и не хочет с ним больше жить, а ему как горох об стенку. За руку взял да утащил с собой. Как с таким сладить? А у тебя и маленький еще.
Я укладываюсь обратно на кровать ничком и сжимаю подушку. Искусственное спокойствие всë еще со мной, но его уже по клочкам разъедает и разъедает нарастающее ощущение собственного бессилия.
Еще вчера у меня был план. Я очень рассчитывала на него... И как теперь с ним быть? Ведь я понятия не имею, как всë сложится из-за преждевременных родов! Господи...
– Ради здоровья сына... – шепчу я, кусая губы. – Ради его здоровья я попытаюсь потерпеть... но не знаю, как долго смогу прятать правду, что помню его измену. Может быть, со временем, если с ним всë-таки поговорить, у нас как-то отношения наладятся... или получится тихо-мирно развестись...
Обрываю себя и морщусь, чувствуя отвращение к собственной мягкотелости.
Это ведь та еще сделка с собственной психикой. Когда приходится себя ломать, чтобы втиснуться в отталкивающие обстоятельства. Смириться. Затоптать чувство собственного достоинства ради того, кто зависит от тебя больше всего на свете.
Материнский инстинкт – самый безжалостный ко всем, кроме ребенка. И особенно он не щадит свою собственную носительницу.
Такая жестокая правда жизни...
Санитарка Люся смотрит на меня с состраданием и качает головой.
– Не смотрите на меня так... – прячу лицо в подушку, глотая слëзы. – Живут же как-то люди вокруг. Изменяют и живут... договариваются, наверное...
– Нормальные люди договариваются, – отзывается она. – Если чувства поблекли, если уже не так больно, можно и махнуть на всë рукой... Но я вижу, не твой это случай, Дашенька. Не твой. А муж твой – из тех, кого нельзя убедить в чем-то простыми разговорами.
– Нельзя... – зачем-то повторяю я сама себе этот приговор тихим шепотом.
– Не услышит он тебя. Ему гордость и власть слишком громко напевают в уши то, что для него приемлемо. Такой мужчина понимает только язык поступков. Язык действий, которые напрямую влияют на его жизнь...
В коридоре раздается громогласный голос Александра Леонидовича, удаляющегося в сторону кабинета заведующего. Мы испуганно переглядываемся.
– Побегу! – Люся сжимает мне руку и торопливо семенит к выходу, а оттуда оглядывается. – У меня последняя смена закончилась, но я пока еще задержусь... поговорить потом с тобой хочу. Дождись меня, Дашенька. И будь сильной.
Я с замиранием сердца прислушиваюсь к ее удаляющимся шагам.
В послеродовой комнате темно, но с улицы бьет тусклый свет фонаря через корявое переплетение облетевшего тополя за окном. Холодный ночной ветер безжалостно треплет его, и от этого кажется, что на полу возле кровати вовсе не тень от него пляшет... а скрюченные руки какого-то несчастного существа трепещут в жалобной мольбе и тянутся в сторону выхода.
Отчаянно тянутся. Почти безнадëжно...
И на какое-то мгновение я вижу в этом жалком беспомощном трепете отражение своей раненой души.
Да, сейчас мне остается только стиснуть зубы и тянуть время. Мириться с обстоятельствами во благо ребенка, держать свои чувства в ежовых рукавицах. И терпеть, терпеть, терпеть общество отныне ненавистного мужа...
Но что потом?
Что сделает Влад, когда поймет, что никакие его «разумные разговоры взрослых людей» не заставят меня проглотить его измену?
Когда осознает, что его жена уже твердо решила уйти от него? Рано или поздно, так или иначе... когда позволят обстоятельства и состояние малыша? Это же просто неизбежно, потому что я никогда не смирюсь с его отношением к своему поступку! И забыть никогда не смогу!
«Даша, это ничего не значит... люблю только тебя...»
Господи, это же бред. Что у мужчин творится с мозгами, когда они так рассуждают про измены?
Из коридора вдруг доносится какой-то странный шум, и я застываю, лежа ничком и продолжая сжимать подушку обеими руками.
Всë это время через стену издалека доносились тихие мужские голоса. В особенности хорошо было слышно желчный бубнеж Александра Леонидовича...
А теперь он вдруг заткнулся в непонятном грохоте.
Что бы там ни произошло, но минут через пять Князев всë-таки входит в мою дверь. Один. Почти бесшумно. Он делает всего пару резких широких шагов и так же внезапно останавливается.
И тишина...
Темная густая тишина, аж вибрирующая от дикого напряжения в моей голове. И звуков собственного дыхания.
Я не вижу, что делает Князев.
Просто хмуро разглядывает мое похудевшее тело? А может, цинично обдумывает, что со мной, беспамятной, теперь делать и как ему будет удобнее вывернуть ситуацию в свою пользу..? Планирует сделать вид, что не было никакой измены и убедить меня, будто у нас идеальная счастливая семья, как на красивой рекламной картинке?
Наверняка Александр Леонидович сообщил ему, что у меня провал в памяти...
Лежу с зажмуренными глазами, наполовину зарывшись лицом в подушку, и мысленно заклинаю: «Только не подходи ко мне. Только не трогай! Пожалуйста... »
Жужжание его мобильного в кармане бьет по моим нервам мелкой дрожью. К счастью, покрывало надежно скрывает мой трепет, да и внимание самого Князева явно переключилось на входящий звонок.
Слышу, как он достает телефон, чтобы взглянуть на экран... потом коротко, еле слышно матерится сквозь зубы. И выходит в коридор.
Я тихо выдыхаю и немного расслабляюсь, непроизвольно прислушиваясь к низкому неторопливому голосу мужа за дверью. Но слова никак не разобрать.
Кто ему звонит в такое позднее время? Посреди ночи?
Кажется, его секретарша кричала, что ее уволили... но разве это помеха тому, чтобы продолжать «регулярно и качественно отсасывать» Князеву? Так им будет даже удобнее, без свидетелей-то.
Несмотря на то, что из принципа я уже отказалась от мысли, что нашу семью можно как-то «починить», образы новых и новых измен, которые подкидывает разбушевавшееся воображение, терзают сердце новой болью. И этот яд на уровне домыслов – настоящая пытка.
Я хочу услышать, с кем он разговаривает!
Я должна знать...
...Действительно ли Князев вышвырнул свою секретаршу и перестал ее сексуально пользовать... или это было только для отвода глаз?
Кусая губы, тихонько встаю с койки и на цыпочках подхожу к двери. Она прикрыта, но совсем не плотно – есть тонкая щель. И голос Князева отсюда хорошо слышно.
Спокойно, уверенно и с какими-то странными – будто в раздумье, – интонациями он говорит в трубку:
– ...и забудь о моей жене, Нонна. Твое увольнение было неизбежно, но я уже решаю для тебя жилищный вопрос. О таком варианте ты даже не мечтала. Завтра поедем туда – собирай вещи.
Князев говорит что-то еще, но я уже не вслушиваюсь. Меня как обухом в голову по новой ударило, и от внезапной слабости начинает шатать.
Врал. Он всë-таки мне врал даже насчет «случайной слабости». Господи... за что?!
Я судорожно приваливаюсь спиной к стене и сползаю вниз, пряча слëзы в ладонях.
♂️ Глава 18. Князь. Коса на камень
«Прекрасный» заведующий родильным отделением Александр Леонидович появляется очень скоро – уже оперативно умывшийся и в свежем халате.
Выглядит это хамло вполне себе солидно – плотный матерый мужик в годах с циничным прищуром маленьких цепких глазок и размашисто болтающимися длинными ручищами по бокам. По нему сразу заметно, что он не привык почти ни перед кем фильтровать свой базар...
Особенно перед отчаянно страдающими в родах женщинами.
Пока он приближается ко мне подпрыгивающим энергичным шагом, я смотрю на него тяжелым немигающим взглядом.
Стараюсь держать в голове мысль, что его нельзя пока трогать – по крайней мере во время его смены, когда помощь может понадобиться роженицам в любую минуту... но кулаки так и чешутся сделать этому докторишке хор-р-роший массаж морды. Вправить ему мозги как следует...
Может, тогда поймет, что родильный зал – это не то место, где можно свое воспаленное ЧСВ перед слабыми бабами прокачивать.
Герой кверху дырой, блядь!
– Так... – Александр Леонидович нетерпеливо проскакивает мимо меня и щелкает замком, оставив дверь распахнутой настежь. – Вы, я так полагаю, тот самый... м-м... Владан Романыч? Прошу. И дверь за собой прикройте!
Его требование я игнорирую, плечом привалившись к деревянному косяку.
Слежу исподлобья, как он подходит к своему столу, на котором валяется пачка сигарет и почему-то еще младенчески розовая маленькая груша-клизма. Ее назначение становится понятным, когда я замечаю рядом с ней на столе пепельницу в брызгах потушенных водой окурков.
Наглое курение в отделении роддома. Ну-ну...
– Тяжелые роды? – интересуюсь у него нарочито спокойно.
– А? Да нет, – равнодушно пожимает заведующий плечами, открывая форточку в окне. – Обычные срочные роды, без осложнений. Рутина.
– Понимаю. А у Дарьи без документов как прошли роды несколько часов назад, припоминаете..?
– Припоминаю, – бросает он через плечо рассеянно. – У нее посложнее были. Первородящая, да еще и преждевременно... пришлось повозиться. А потом еще и травму головы с постамнестическим синдромом диагностировали... Могу вам дать контакты невролога, если подробности интересны.
Я стискиваю зубы так, что они едва не крошатся.
Вот как. Посложнее, значит. То есть, если для него орать на роженицу в родах без осложнений – это рутина... то как он ведет себя, когда «пришлось повозиться»?
Интересно. Мне очень это... блядь... интер-р-ресно...
– Где она? – спрашиваю глухим от злобы голосом.
– В послеродовой инфекционке пока спит, тут рядом, напротив родильного зала. Утром переведем в общую...
Даже близко не догадываясь о нехороших мыслях, которые бродят в моей голове по его адресу, Александр Леонидович всë это время то роется в пачке, то зажимает в зубах сигарету, то ищет в ящике стола зажигалку и прикуривает. И только потом замечает, что демонстрирует этот процесс всему коридору.
– Владан Романович, вы дверь-то прикройте! – нагло требует он, уставившись на меня с сигаретой в зубах. – Я же сказал...
– Прикрою! – перебиваю я многообещающе, а затем в два шага оказываюсь рядом с ним, с грохотом отодвинув в сторону стул. Встряхиваю его за воротник на весу, как куклу. – Если ты принимал роды у моей жены так же весело, как и у этой рыдающей бабы... то я тебя так прикрою... мразь... что зубы по всему роддому собирать на хуй будешь!
Взрыв моей ярости застает его врасплох.
То ли этот Леонидович совсем тут расслабился, то ли просто не привык, чтобы кто-то прессовал его вообще... в любом случае реакция одна.
Неверяще разинутый рот.
Зажженная сигарета выпадает из его зубов и продолжает дымиться уже возле наших ног. Я принудительно сажаю остолбеневшего мужика на стул и, недолго думая, тушу огонек на полу единственно доступным источником воды – розовой клизмой.
Затем раздраженно швыряю ее в руки докторишки.
– Позже с вами побеседуем... Александр Леонидович. Подробно и обстоятельно, – говорю ему с нехорошей кривой ухмылкой.
И выхожу в коридор.
***
Послеродовая палата – а точнее самая настоящая тесная каморка с двумя узкими койками, – едва освещена, и то исключительно за счет уличного фонаря прямо напротив окна.
Фигурка моей спящей жены еле-еле просматривается в рваном полумраке. Такая маленькая, вся съежившаяся. И такая беззащитная под тонким покрывалом. Девочка моя хрупкая, как же ты всë это пережила? ..
Первый порыв – сесть рядом и в привычной жадной ласке провести рукой по ее шелковым волосам, – я в себе давлю. Сжимаю дернувшуюся к ней руку в кулак, пока костяшки не начинают ныть от перенапряжения.
Стоп, сука, стоп. Нельзя...
Вдруг Дашка проснется и испугается?
Тем более, что тот врач-укурок говорил, что у нее проблемы с головой после травмы. Я, конечно, в этих делах не спец, но то, что при сотрясении мозга необходим покой – ежу понятно по умолчанию... Но не менее важен и еще один вопрос.
Как она отреагирует, когда увидит меня?
На этот счет предположения у меня самые нерадужные, и я морщусь. Нет смысла гадать об этом до утра. Лучше пока посмотреть на ребëнка и вытащить из врача все официальные и неофициальные прогнозы.
Сын...
У меня родился сын!
Впервые осознаю это по-настоящему. И глубокая тихая радость-предвкушение начинает понемногу распирать грудь волнением... пока что в тисках затаенных мрачных опасений за здоровье ребенка. Дашка ведь раньше времени родила...
Заберу их утром из этого вертепа. Как можно скорее! В частную клинику, где со вчерашнего дня так и лежит в пустой Дашкиной вип-палате ее прозрачная сумка с вещами и обменной картой...
Настойчивая вибрация в кармане прерывает поток моих бурных мысленных планов внезапно. Нетерпеливо хватаю свой мобильник, чтобы скорее отключить шум несвоевременного жужжания... и вижу имя на светящемся экране.
Нонна.
Как не вовремя.
– Блядь... – вырывается сквозь зубы.
Бросив быстрый взгляд на спящую Дашу, я выхожу в коридор. Дрожаще-тусклый свет лампочек, давно требующих замены, странным образом подчеркивает каждую трещинку на потолке и стенах этой общественно-больничной клоаки, но при этом абсолютно не дает ощущения нормальной освещенности. Аж в глазах рябит от проклятого мерцания.
Звонок бывшей секретарши я принимаю на автомате с мыслью обматерить суку за то, что она вытворила в парке, и обещанием скорой расправы. Но она меня опережает визгливо-истерическим и прямо-таки пулемëтным воплем:
– Влад, помоги, пожалуйста, помоги! Меня хотят ограбить! Или изнасиловать, не знаю, мне страшно!!!
Чувствую, как мои брови непроизвольно ползут вверх.
– Что за хуйню ты несешь?
– Меня кто-то преследует! – умоляюще частит она, задыхаясь то ли от быстрой ходьбы, то ли от чего покрепче, судя по невнятной речи. – Черный джип с молнией на капоте! Он преследовал меня от проспекта, а потом подрезал дорогу, когда я шла домой!
– И что тебе сказал водитель? – хмыкаю я, начиная наконец что-то понимать.
– Ничего! – всхлипывает она. – В смысле... я его не видела! Бросилась в кусты и побежала через задний двор! Но он где-то рядом рыщет, я знаю, я...
– Успокойся, – перебиваю ее раздраженно. – Никто грабить или насиловать тебя не собирается. Это личная тачка начальника службы безопасности.
– Дениса Николаевича? – ахает трубка и после небольшой запинки, природу которой я сейчас отлично понимаю, настороженно уточняет: – А-а... что он хочет?
– Для начала найти тебя и кое-что передать от меня, – медленно говорю я, обдумывая внезапно проклюнувшуюся мысль. – Твой мобильный был недоступен.
– Я... э-э... просто я... решала свою проблему с жильем, – быстро поясняет она, чуть расслабившись, но всë еще очень неуверенно. – Теперь, когда ты меня уволил, я не могу себе позволить аренду нормальной квартиры и смотрю другие варианты... Кроме того, я теперь не знаю, получится ли дальше выплачивать ипотеку на жилье для моих старых родителей... – она шумно выдыхает и, судя по хрусту каких-то веток, останавливается прямо в кустах. – Ладно, что это я всë о себе... раз опасности нет, то и говорить не о чем. А-а как... – она слегка сглатывает, – ... как у тебя дела? Помирился с женой? Знаешь, мне действительно очень жаль, что...
С-сука лживая. Жаль ей, ага. Так и жалела, когда в парке к Дашке прицепилась.
– Так, тихо, – прерываю ее сквозь зубы, еле сдерживаясь. – Лучше сейчас внимательно послушай, что я скажу. Никаких разговоров на личные темы я больше не потерплю. И забудь о моей жене, Нонна. Твое увольнение было неизбежно... но я уже решаю для тебя жилищный вопрос. О таком варианте ты даже не мечтала. Завтра поедем туда – собирай вещи.
– Влад... – в голосе Нонны слышится нескрываемый потрясенный восторг. – Ты это серьезно? Значит... значит, между нами всë останется по-прежнему?
Я криво усмехаюсь.
– Посмотрим на твоë поведение.
– О-о... Владан Романович, я обещаю вам клятвенно, что буду очень, очень хорошей и послушной девочкой...
– Да, что-то в этом духе. Дэну я сейчас скажу, чтобы тебя не беспокоил больше. А ты пока собирайся. Всë, до связи.
♀️Глава 19. Окошко в клеточку
Даша
Утро встречает меня головной болью и ощущением усталой разбитости. Не говоря уже о болезненной промежности с остаточным послеродовым кровотечением. Набухшая грудь непрерывно ноет, и кажется, что у меня даже небольшая температура... Но сейчас этот дискомфорт меня совершенно не волнует.
Я думаю. Очень напряженно и усиленно думаю о том, что мне вообще предпринять, глядя в унылое зарешеченное окно.
Санитарка Люся, как и обещала, заглянула ко мне ночью после ухода Князева. Сказала, что нервы он тут всем основательно потрепал – особенно заведующему. Тот потом еще пару часов шумно топал туда-сюда в кабинете и периодически матерился.
– Говорят, главврача после обеда ждут теперь, совещание какое-то будет, – шепнула она украдкой. – Мне тут нельзя оставаться, Дашенька, на пенсию уже отправили... но я хотела сказать тебе – бумажку вот возьми, с адресом моим и телефоном. В любое время звони, да и в гости, если будет желание, заглядывай – хоть днем, хоть ночью... помогу чем смогу! У меня теперь времени много, девать некуда.
Я удивленно моргнула. Днëм и ночью? Ничего себе... от пожилого человека это очень и очень щедрое предложение.
– Спасибо, – обняла ее, пряча бумажку в карман больничного халата, и с легким замешательством пробормотала: – Вы так добры ко мне, Люся, а я ведь вам совсем посторонняя. Не перестаю этому поражаться...
Санитарка тяжело вздохнула и посмотрела на меня усталыми светлыми глазами из-под морщинистых век, слегка набрякших от долгой бессонной ночи.
– Раз уж ты спросила... причину скрывать не стану, Дашенька. На дочку ты мою похожа очень. Глаза... волосы... даже манеры и характер – всë напоминает о ней. Даже страшно как-то такого сходства. Любила я ее... так сильно любила...
– А что с ней сейчас? – осторожно спросила я.
– Погибла она давно, уж два десятка лет с лишним назад как прошло. Авария, – Люся понимающе качнула головой, заметив ужас на моем лице. – Ты меня не жалей, пережила я боль свою и смирилась. Такова жизнь. Но настоящее материнское сердце свое дитя всегда помнит. Не существует для него времени.
– Двадцать лет назад... Господи, я так вам сочувствую. Извините, что напомнила.
– Двадцать пять, если быть точной. Самая черная осень за всю мою жизнь, Дашенька. То тринадцатое сентября мне никогда не забыть.
Мой день рождения!
Я закусила губу, чтобы не усугубить своим восклицанием эхо чужого страдания. Но совпадение меня действительно поразило. Дочь санитарки погибла в тот самый день, когда родилась я.
Это что – насмешка судьбы такая?
– Пора мне, Дашенька, – сказала санитарка. – Насчет мужа мой тебе совет – не слушай ты его, когда судьбу свою решаешь. Мужики горазды языком молоть. Ты на дела его реальные только смотри! Они всë о нем скажут. Бумажку с контактами моими не потеряй, девочка.
Она обняла меня на прощание, и я вдохнула ее теплый, какой-то неуловимо уютный запах.
– Спасибо, Люся. Не потеряю.
После ее ухода уснуть мне так и не удалось. Так и рефлексировала, пока в мыслях наконец не сформировался новый план. На базе старого, но с некоторыми корректировками. Правда, пока что вероятность его исполнения болтается где-то на уровне плинтуса.
– Доброе утро, Дарья! – зачем-то стучат в приоткрытую дверь.
В комнатку неторопливо входит Александр Леонидович в белом халате. И с парой подобострастных медсестер-акушерок в своеобразном варианте свиты.
Он нависает над койкой и критически оглядывает меня.
– Хмм... как ваше самочувствие?
– Получше, – уклончиво отмазываюсь я.
Мало ли, вдруг опять ему что-то не понравится, орать начнет. Конечно, Князев наверняка ночью прессанул его своим авторитетом, но от этого врача-грубияна всего можно ожидать. Даже того, что плевать он хотел на таких людей, как мой муж.
– Прекрасно. Весьма рад, – растягивает тонкие губы заведующий в не очень естественной улыбке. – Сейчас вас временно переведут в более комфортную палату. А мы пока оформим перевод...
Вероятно, он так пытается казаться дружелюбным, но на его обрюзгшей от вечно презрительной гримасы физиономии такое «дружелюбие» скорее пугает, чем расслабляет.
– Не очень поняла насчет перевода...
– Да, ваш супруг объявился и подтвердил вашу личность. А также выразил... м-м... настойчивое желание сменить для вас учреждение.
– Супруг..? – эхом повторяю я.
Итак, Князев уже начал принимать за меня первые серьезные решения. И даже не задумался о том, насколько вообще разумно перевозить куда-то женщину с ребенком сразу после преждевременных родов. Не навредит ли им это.
– Я не хочу, – качаю головой. – Никуда не поеду, пока мой сын не окрепнет.
Кустистые брови Александра Леонидовича подпрыгивают аж до самых волос. А сам он заметно мрачнеет – наверное, из-за перспективы не так быстро избавиться от проблемной пациентки.
– Тогда отказ в свободной форме пишите, – не очень довольно говорит он. – Чтобы у нас было основание для этого перед вашим мужем.
– Напишу! – быстро соглашаюсь я и неуверенно интересуюсь: – Скажите, а вообще... он может использовать мои проблемы с памятью, чтобы принимать такие решения за меня? Объявить недееспособной..?
Заведующий на секунду снова превращается в самого себя. Смотрит на меня сверху вниз, как на полную дуру.
– Недееспособным человека можно признать только через суд. Зачем эта ерунда вашему мужу? Сериалов поменьше смотрите! Так... давайте быстренько глянем вас... потом еще разок окситоцином прокапаем...
Женщины из его «свиты» суетливо измеряют мне температуру и давление, мнут живот, проверяя состояние матки, и ставят капельницу. И после ряда стандартных вопросов Александр Леонидович уходит.
А спустя час – ровно в девять утра, когда меня наконец переводят в стационар, – в роддом снова врывается Князев.
Я не сразу узнаю его в больничном халате, тесно облепившем широкие плечи. И испуганно вздрагиваю, когда он вдруг опускается рядом на мою кровать.
– Даша... – шепчет, жадно заглядывая в лицо. – Маленькая моя, ну как ты..?
От неожиданности я вжимаюсь спиной в стенку и даже немного цепенею, уставившись на него широко распахнутыми глазами. Неудивительно, что он понимает мою реакцию абсолютно неправильно.
Пару мгновений Князев жестко играет желваками. Потом встает, выдавая внутреннее смятение... и наконец, рвано взъерошив пятерней свои густые темные волосы, напряженно интересуется:
– Ты боишься меня?
– Н-нет, – осторожно отвечаю я и быстро роняю взгляд на собственные руки.
После того, что я слышала ночью о планах мужа насчет этой его ненормальной Нонны, у меня нет ни малейшего желания беседовать с ним по душам. Пусть думает обо мне, что хочет. Так для меня даже лучше. Пусть Владан расслабится, считая, что его наивная фиалковая женушка ничего не понимает, и сам покажет себя во всей красе.
Правильно Люся советовала, что нельзя сейчас позволить ему запудрить мне мозги красивыми словами. Или угрозами. Важны лишь действия. Они – отражение его истинной натуры, которую мне, как оказалось, только сейчас предстоит узнать по-настоящему. Без розовых очков пылких чувств к нему.
Да...
Лучше я сейчас обезоружу его своей временной беспамятной тупостью. И лучше понаблюдаю со стороны, что он еще вытворит, чем позволю ему терзать меня сомнениями и прочими эмоциональными разборками – словом, втягивать в заведомо проигрышную игру под названием «Веришь-не-веришь».
Повезло, что моя первая реакция на его появление так сильно смазалась от неожиданности. Иначе бы я себя сразу выдала.
Слышу, как Князев шумно вздыхает. Чувствую на себе его тяжелый огненный взгляд. Он чуть ли кожу не прожигает.
– Я знаю, что у тебя травма головы и небольшой амнестический синдром, но не думал, что... – он обрывает себя с резкой досадой и, помолчав, тихо сообщает: – Ты моя жена, Даша. А я – твой муж. Ты ведь помнишь меня?
– Мне говорили, да, – уклончиво отзываюсь я и, собравшись с силами, наконец поднимаю на него пустые глаза. – Князев Владан Романович...
Спокойно, Даша, спокойно. Дыши медленно – так, как учила Люся. Надо просто представить, что рядом вовсе не предатель, разбивший твое сердце, а... очень качественное 3D-кино. Красивая говорящая картинка с очень мужественным – но таким лживым! – лицом.
– Хорошо. Ладно, – отрывисто произносит Князев, но его тон откровенно противоречит сам себе. – Я всë понимаю, тебе сейчас очень не по себе. И поэтому ты хочешь находиться в привычной и понятной обстановке. Поэтому ты написала заявление... Но в частной клинике условия гораздо лучше. Поверь мне.
«Поверь мне».
Я закусываю губу, чтобы скрыть болезненно горькую усмешку. Да уж, для меня эта фраза от него теперь звучит как издевка какая-то.
– Нет, – отворачиваюсь и снова смотрю на руки. – Я хочу остаться. Мне здесь... спокойней. Пожалуйста, не надо никаких перемен. Невролог сказал, что так я быстрее поправлюсь.
Князев молчит. Потом тянется к моей руке... и я с ужасом понимаю, что почти готова на автомате ляпнуть: «Я же просила меня не трогать!»
...но, к счастью, именно в этот момент в палату приносят на кормление нашего хныкающего малыша. Я беру его на руки и выразительно смотрю на дверь.
– Мне надо побыть наедине с ребëнком. Можно?
– Я тебя понял, Даша, – спокойно произносит Князев. – Расслабься. Ты останешься здесь, раз так хочешь.
