Текст книги "Чужое тело (СИ)"

Автор книги: Garickson

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 12

Глава 12. Анатомия объяснения

1

После ужина замок Дерстен всегда звучал совершенно иначе.

Днём его суровая каменная туша жила открытой, гулкой и беспокойной жизнью: внизу без остановки гремели тяжёлые молоты в кузнице Куно, по переходам чеканили шаг сапоги стражников, на хозяйственном дворе отборно ругались конюхи, заходились лаем волкодавы, а в оружейной Каллигана со сухим треском сталкивалось дубовое оружие.

К вечеру весь этот многоголосый шум не исчезал – он просто медленно уходил вглубь каменных стен. Становился тише, глуше, вязче. Словно сам древний донжон, выпитый январским морозом, уставал и погружался в тяжёлый, неспокойный сон.

Я медленно поднимался по узкой винтовой лестнице западного крыла, придерживаясь ободранной ладонью за шероховатую, ледяную стену.

После дневной каторги у Каллигана правая кисть снова ныла глубокой, въедливой болью. Впрочем, это была уже совсем иная боль, чем две недели назад. Тогда, в самом начале, я не мог удержать утяжелённый дубовый брус дольше тридцати секунд – пальцы тупо разжимались сами собой, а в предплечье вспыхивала судорога.

Теперь я держал клинок минуту. Иногда две.

Ступени лестницы были влажными и скользкими. Внизу, за изгибом каменного пролёта, всё ещё доносились отголоски шумного застолья из большого зала. Арнольд хохотал – громко, раскатисто. Дитрих что-то коротко и спокойно отвечал ему. Затем с глухим ударом скрипнула тяжёлая дубовая дверь, отсекая часть звуков.

Я поднялся ещё на несколько ступеней, стараясь не наступать на скользкие наледи.

– Молодой господин Марк…

Голос прозвучал из тени тихо, ровно и неожиданно.

Я замер, не снимая руки со стены.

2

Мастер Освальд Клемм стоял чуть ниже меня, у самого начала лестничного пролёта.

Он появился так бесшумно, будто только что выскочил из узкого бокового коридора, ведущего к архивам канцелярии. В руках управляющий держал тугой свиток пергаментных бумаг, аккуратно перевязанный засаленным суконным шнуром с красной сургучной печатью на конце.

Его бледное, бескровное лицо оставалось абсолютно спокойным. Слишком спокойным для человека, чьи финансовые схемы только что чуть не стали предметом разбора за графским столом.

– Простите меня, молодой господин, – проговорил Освальд с безупречной мягкостью. – Совершенно не хотел вас испугать в сумерках.

Я оперся плечом о камни стены и скупо наклонил голову:

– Вы меня не напугали, Мастер Освальд.

Управляющий медленно поднялся на две ступени вверх. На расстояние трёх шагов. Не слишком близко, чтобы это не выглядело давлением, но ровно настолько, насколько дозволял его статус.

– Я тут подумал… – Освальд слегка улыбнулся самым уголком тонких, бескровных губ, – что за сегодняшним ужином между нами, возможно, произошло небольшое бытовое недоразумение.

Я молчал, не спуская с него глаз.

– Кухонные разговоры и сплетни дворовых баб крайне редко бывают точными, – продолжал он своим ровным, шелестящим голосом. – Особенно в зимнее время, когда людям от скуки хочется приукрасить любую новость. Слуги слышат одно слово на рынке, повторяют другое у колодца, а в результате получается совершенно дикая история.

– Наверное, – тихо откликнулся я.

Освальд всматривался в моё лицо. Не в черты – он въедливо вглядывался прямо в мои зрачки. Так опытный лекарь проверяет температуру у больного лихорадкой.

– Вы начали проявлять интерес к хозяйственным делам баронства, молодой господин? – спросил он мягко.

– Иногда. Когда есть время между школой и оружейной.

– Это очень хорошо, – кивнул Освальд с искренним, казалось бы, одобрением. – Молодому дворянину весьма полезно понимать, как устроена хозяйственная жизнь земель его родителя. Без понимания счетов трудно быть хорошим правителем.

Ни единой фальшивой интонации. Ни одного сбоя в дыхании.

Я искренне восхитился этим человеком. Если бы я лично не видел той микроскопической, оцепенелой паузы, которая сковала его лицо во время ужина при слове «налог», я бы сейчас безоговорочно поверил каждому его слову.

Именно поэтому высококлассные, системные казнокрады живут долго и дослуживаются до седин. Они не паникуют. Они создают иллюзию порядка.

3

Где-то далеко внизу с тяжёлым гулом хлопнула внешняя дверь хозяйственного корпуса.

Освальд чуть повернул ухо на этот звук и снова перевёл свои серые глаза на меня.

– Цифры, молодой господин Марк, – проговорил он тонким, назидательным тоном учителя, – вещь крайне капризная и гибкая. Особенно в зимний период. Различные деревни и выселки у нас принято считать абсолютно по-разному. Старосты одних округов пишут в отчётах количество полных дворов. Другие берут за основу число дымов и реальных очагов. Третьи включают в списки временных наёмных работников и батраков, а четвёртые – категорически их игнорируют.

Он говорил спокойно, размеренно, почти устало.

– В том же Нидерхольме сейчас действительно находится больше людей, чем было прошлым летом, – продолжал Освальд, чуть поглаживая пальцами сургучную печать на свитке. – После того печального пожара в Вайсбахе несколько семей нашли там временный приют. Наверное, именно оттуда и поползли эти глупые слухи среди кухарок о «повышении налогов».

Я смотрел на него молча, сохраняя выражение наивного, слегка уставшего внимания.

– Господин граф Конрад категорически не любит путаницы в финансовых ведомостях, – произнёс он наконец с глубоким вздохом. – И я, признаться, тоже её не люблю. Порядок в книгах – это покой в баронстве.

Ложь высокопрофессионального чиновника никогда не выглядит как агрессивная ложь. Она всегда выглядит как простая забота о порядке.

– А когда у нас обычно пересчитывают дворы и очаги в официальных книгах, Мастер Освальд? – спросил я.

Управляющий ответил моментально, без единой доли секунды на раздумье:

– Традиционно – строго после осенней жатвы, молодой господин.

– Почему именно тогда?

– Потому что летом людской поток крайне нестабилен, Марк. Люди приходят на сезонные работы, уходят на выселки, нанимаются на стройки. А вот зимой, когда выселки заносит снегом, проводить полный кадастровый учёт куда проще и надёжнее.

– Но ведь главный налог графство собирает тоже зимой?

– Совершенно верно, – улыбнулся Освальд.

– Тогда получается… что новые семьи, пришедшие с Вайсбаха, пока не вписаны в книги и не платят прямой налог в графскую казну?

4

Управляющий усмехнулся легко, естественным движением человека, снисходительно разъясняющего глупости юнцу:

– Иногда они платят напрямую хозяину того двора, у которого временно пустили постой. Иногда отрабатывают проживание на расчистке леса. А иногда и вовсе уходят обратно до наступления весны. Такие плавающие вещи крайне трудно учитывать в главных ведомостях без риска создать путаницу.

Я понимающе и глубоко кивнул. С таким видом, будто его объяснение полностью уложилось в моей голове.

– Понятно… – протянул я.

И именно в этот момент Освальд Клемм едва заметно, на пару миллиметров расслабил свои напряжённые суконные плечи.

Это микроскопическое движение сказало моему разуму куда больше любых слов. Это был не страх. Это было глубокое, физиологическое облегчение.

Управляющий шёл на эту лестницу готовым к тяжёлому, скрупулёзному разбору. А получил обычный детский разговор. Осторожный. Наивный. Полностью управляемый.

– Я просто очень люблю цифры, Мастер Освальд, – тихо проговорил я.

Освальд тихо и коротко усмехнулся:

– Это весьма редкое и странное качество для благородного дворянина, молодой господин.

– Для хорошего управляющего, наверное, тоже?

На лестнице моментально установилась абсолютная, звонкая тишина. Даже снизу, из большого зала, больше не долетало ни единого звука.

Освальд Клемм замер. Его серые глаза сжались в две узкие, ледяные щёлки. Он смотрел на меня очень долго, не мигая, словно пытаясь заново пересчитать всю конструкцию этой беседы.

Затем он медленно, тяжеловесно наклонил голову:

– Совершенно верно, Марк… Особенно для хорошего управляющего.

Он выговорил это спокойно. Но теперь в его шелестящем голосе прорезалась совершенно иная нота. Не паника. Не суетливая защита. А суровая, холодная оценка равного соперника.

В этот момент Освальд Клемм впервые за весь этот месяц окончательно перестал видеть передо мной болезненного, слабого подростка.

5

– Вам искренне стоит побольше отдыхать после упражнений у мастера Каллигана, – проговорил управляющий, слегка меняя позицию и перехватывая пергаментный свиток. – Вид у вас сегодня крайне усталый и бледный.

– У меня всегда усталый вид после его дубового меча, – ответил я, опираясь о стену.

– Это хороший знак, – ровно произнёс Освальд. – Железо и дуб формируют характер.

Я чуть пожал левым плечом, и оно суставом отозвалось тупой, глубокой болью.

Освальд заметил этот микросигнал моментально.

– Доброй ночи вам, молодой господин Марк, – произнёс он наконец, сделав аккуратный шаг назад и вниз по ступеням.

– Доброй ночи, Мастер Освальд.

Я развернулся и продолжил подниматься по винтовой лестнице. Медленно. Бережно переставляя гудящие ноги. Не оборачиваясь назад. Но я физически ощущал его холодный, тяжёлый, сканирующий взгляд между своими лопатками до самого поворота каменного пролёта.

Только когда густая тень верхнего коридора окончательно скрыла меня от глаз управляющего, я остановился и оперся лбом о холодный, покрытый изморозью камень стены.

Он не стал отрицать.

Эта мысль прозвучала в моём сознании с абсолютной, звенящей ясностью. Ни один невиновный человек на месте Освальда Клемма не стал бы вести подобные разговоры на ночной лестнице. Невиновный управляющий при первых же намёках сказал бы жёстко: «Это ошибка! Какие кухарки?! Покажите мне эти ведомости! Кто конкретно распускает сплетни?!»

Освальд действовал совершенно иначе. Он не отрицал расхождение в цифрах. Он системно объяснял его объективными причинами. Пожаром в Вайсбахе, разницей между дворами и очагами, особенностями зимнего учёта.

Это была классическая тактика опытного казнокрада: если тебя поймали на несоответствии данных, не пытайся доказывать, что ошибки нет. Доказывай, что эта ошибка является естественной погрешностью сложной финансовой системы!

Впервые за весь этот сумасшедший месяц после своего пробуждения в теле Марка Дерстена я ощутил под ногами не зыбкую трясину паники, а настоящую, твёрдую почву. Тонкую. Смертельно опасную. Но абсолютно реальную почву для системной игры.

6

Я добрался до своей каморки, закрыл тяжёлую дубовую дверь на деревянный засов и не стал зажигать сальную свечу.

В узкую бойницу под потолком пробивался бледный, холодный свет январской луны, выхвативший из сумерек простой дубовый стол, ржаной тюфяк и умывальный кувшин.

Кузница на нижнем дворе окончательно замолкла. Лишь где-то в самых глубоких подвалах донжона тихо потрескивали прогорающие угли в печи.

Я опустился на край жёсткого тюфяка и сунул руку за пазуху. Пальцы нащупали прочный кожаный шнурок, на котором покоилось тяжёлое серебряное кольцо с гербом Ротернов. Металл моментально отдавал коже собранное за день тепло моего тела.

Все кусочки мозаики постепенно начинали складываться в единую, чёткую картину.

У меня имелась физическая база: каторжные уроки Каллигана, заставлявшие тело накапливать силу. У меня имелся технический ресурс: кузница Куно, где ковалось настоящее железо. У меня имелся политический запасной козырь: память графини Матильды и герб дома Ротернов. И теперь у меня появился главный рычаг управления: компромат на управляющего Освальда Клемма.

Освальд думает, что заболтал меня. Он убедил себя, что я удовлетворён его историями про вайсбахских погорельцев и зимний учёт очагов.

Но завтра я переступлю порог его канцелярии. И я буду просить у него книги не как любопытный барчук. Я буду работать с его ведомостями как человек, который точно знает, где именно в этих книгах спрятана погрешность расчёта.

Глава 13

# Цена тишины

1

После вечерней молитвы замок Дерстен погрузился в тугую, морозную тишину.

В скриптории Северной башни стоял въедливый, пробирающий до самых костей холод. Эта древняя каменная ротонда удерживала сырость даже в сухие январские дни, а при закрытых дубовых ставнях воздух казался неподвижным, тяжёлым и липким, словно остывшее овечье сало.

Одинокая сальная свеча в глиняном подсвечнике на углу стола горела неровно, истекая желтоватыми наплывами – её язычок непрерывно вздрагивал от невидимого сквозняка, будто пламя тоже замёрзло в этом каменном мешке.

Бумаги и вещи лежали передо мной в идеальном, продуманном порядке: несколько потемневших пергаментных свитков с древними инвентарными описями, сухая самшитовая счётная дощечка с костяными костяшками, заточенное гусиное перо, фаянсовая чернильница да восковой брусок.

Обычный, безопасный рабочий беспорядок заново открытого для себя учения. Ни единой детали, которая кричала бы об опасности или выбивалась из привычного образа выздоравливающего барчука.

Я сидел на высоком табурете, подложив под поясницу сложенный суконный плащ, и молча смотрел на тонкую струйку сизого дыма, поднимавшуюся от нагара фитиля. Левое плечо после утренних каторжных упражнений у Каллигана ныло тупой, глубокой болью, но сознание оставалось удивительно ясным, сухим и прозрачным.

Освальд Клемм пришёл вовсе не сразу. И это было с его стороны абсолютно логично и правильно.

Человек уровня и ума Освальда никогда не прибегает на вызов слишком быстро, если его позвал пятнадцатилетний подросток. Слишком быстрый приход выглядит открытым паническим страхом и выдаёт слабость перед собеседником. Слишком поздний – откровенным вызовом и проявлением неуважения к графской семье.

Он выверил своё появление с филигранной точностью, выбрав идеальную золотую середину – ровно сорок минут после того, как младший слуга передал ему мою просьбу.

Когда подкованный сапог тихо звякнул о каменный порог и тяжёлая дверь с едва слышным скрипом подалась внутрь, я медленно поднял глаза.

2

Освальд переступил порог скриптория бесшумно, словно тень.

Под мышкой он держал тонкую, стянутую кожаным шнурком связку канторских бумаг – привычный атрибут занятого чиновника, создающий идеальное алиби для ночного визита.

Строгий чёрный суконный дублет без единой соринки. Безупречно ровные, накрахмаленные льняные манжеты. Узкие, длинные пальцы, чуть потемневшие на фалангах от въевшихся чернильных орешков.

– Молодой господин Марк желал видеть меня? – его шелестящий голос прозвучал ровно, без малейшей дрожи или суеты.

– Да, Мастер Освальд. Благодарю, что нашли время прийти.

Он наклонил голову в полупоклоне – ровно настолько, насколько требовал жёсткий сословный этикет замка. Ни миллиметром ниже, ни миллиметром выше.

– Вы упоминали перед ужином, что хотели бы сверить последние записи по центральным складам и амбарам?

– И по ним тоже, – тихо ответил я, указав подбородком на противоположный стул. – Присаживайтесь, Освальд. Нам предстоит весьма обстоятельный разговор.

Управляющий на мгновение замер, считывая моё спокойствие, затем молча отставил свёрток бумаг на край стола и опустился на дубовый стул напротив.

Между нами покоился только тлеющий подсвечник. Скупой, желтоватый свет свечи делил лицо Освальда строго надвое: одна половина – живая, подсвеченная огнём, с въедливым, сканирующим зрачком; другая – полностью погружённая в глухую, каменную тень, неподвижная, словно посмертная маска.

Несколько секунд в низкой ротонде стояла гулкая, абсолютная тишина. Снаружи, за толстыми стенами башни, тоскливо выл январский ветер, перебирая сухие ветви яблоневого сада.

Затем я медленно выдвинул выдвижной ящик дубового стола и извлёк на свет тетрадь.

Небольшую. Без золотого тиснения или дорогого кожаного оклада. Обычную тетрадь из серого, дешёвого пергамента, слегка потемневшую от пыли и частых прикосновений моих пальцев.

Я положил её на чистую столешницу ровно посередине – прямо между мной и управляющим. Не стал двигать её к его локтям. Не стал хлопать ладонью. Просто положил.

Освальд скользнул серым взглядом по серой обложке, а затем перевёл глаза на моё лицо.

– Дорогой Мастер Освальд… – заговорил я тихо, почти шёпотом, словно делился давней школьной тайной. – Сколько лет вы ведёте книги и управляете всеми землями моего отца? Пятнадцать?

– Семнадцать лет и четыре месяца, молодой господин, – поправил он без колебаний.

– Семнадцать лет… – я понимающе наклонил голову. – Я тогда ещё даже не появился на этот свет. А вы уже ходили по этим коридорам с перьями, знали цену каждому мешку зерна и каждой подкове в кузнице.

Освальд молчал, превратившись в слух.

– Отец вам полностью доверяет, – продолжал я, опершись подбородком на сцепленные пальцы. – Братья считают вас бессменным замковым инвентарём. Можно сказать, вы стали почти членом семьи Дерстенов. Негласным, но абсолютно незаменимым.

Его бескровное лицо не вздрогнуло ни единым мускулом. Только серые зрачки в глубине глазных впадин едва заметно сжались, превратившись в две ледяные точки.

– Я всего лишь честно служу вашему дому, молодой господин, – ровно отчеканил он.

– Безусловно, – согласился я и лёгким касанием пальца подвинул тетрадь ближе к его рукам. – Именно поэтому я хочу, чтобы вы лично взглянули на эти записи.

3

Освальд помедлил долю секунды, затем вытянул руку и взял тетрадь.

Его длинные пальцы суховато прошлись по шершавому пергаменту. Он раскрыл первую страницу. Перевернул. Затем вторую. Третью.

Нидерхольм. Закупочные цены на яровую рожь. Списания замковой соли. Дорожные сборы на южном выселке. Реальная стоимость дубового леса для вайсбахских погорельцев.

Колонка за колонкой. Сводка за сводкой.

В этой тетради не было эмоциональных обвинений или ученических проклятий. В ней содержалась сухая, жестокая, математически безупречная арифметика теневых финансовых потоков графства за последние три года.

Я разложил его систему с холодной, почти хирургической точностью, вскрывая слой за слоем: разница между тем, что реальные крестьяне отдавали старостам на местах, и тем, что в конечном итоге попадало на пергаменты главных книг в канцелярии.

Я не смотрел на Освальда. Я разглядывал пламя свечи. Оно тихо трещало, вытягивалось тонкой иглой вверх, плавило жёлтый воск и снова оседало под порывом сквозняка.

– Это очень маленькие и скромные цифры, Освальд, – проговорил я спокойным, будничным тоном. – Каждая из них по отдельности – полная ерунда. Подумаешь, пара неучтённых мешков зерна с выселка. Подумаешь, сорок медяков разницы на бочке соли. Ни один барон в Империи не станет пачкать руки и разбираться в такой мышиной возне.

Страницы пергамента тихо и сухо шуршали под его ногтями.

– Но маленькие цифры, Освальд… они обладают удивительным свойством. Как крошечные горные ручейки, в конце своего пути они сливаются в единую, очень широкую и полноводную реку. Полноводную реку, которая ежедневно питает вас. Очень сытно и надёжно питает.

Я выждал короткую паузу, давая словам опуститься на дно его сознания.

– И, смею предположить, питает не только вас одного.

Освальд дочитал последнюю итоговую страницу. Медленно и аккуратно закрыл тетрадь. Положил её обратно на дубовый стол. Не слишком быстро, чтобы не показать суеты, но и не слишком медленно, чтобы не выказать искусственной выдержки.

Затем поднял глаза и посмотрел мне прямо в лицо.

– Это колоссальный и редчайший труд, молодой господин Марк, – проговорил он. Голос управляющего прозвучал суховато, абсолютно спокойно, и в нём впервые прорезалась нотка искреннего, глубокого профессионального уважения. – Вы проделали работу, на которую в нашем графстве не способен больше ни один человек.

Я скупо склонил голову:

– Ваша профессиональная оценка весьма ценна для меня, Мастер Освальд.

– Я также не мог не заметить, – продолжал он, слегка расправив суконные плечи, – что я сижу сейчас здесь, в сухом скриптории, а не вишу на дыбе в подвале у кастеляна Шонборна. А это значит только одно: вы чего-то хотите от меня. Лично.

На моих губах вспыхнула едва заметная, холодная улыбка.

– Вы чертовски быстро схватываете самую суть вещей, Освальд. Именно эту оперативность мышления я всегда в вас и ценил.

Управляющий тяжело откинулся на резную спинку дубового стула. Его узкие ладони легли на столешницу – ровно, параллельно друг другу. Но он больше не переплетал пальцы в замки и не делал вид, что учит барчука жизни.

– В таком случае – говорите прямо, молодой господин. Без иносказаний.

4

– Я человек сугубо учёный, Освальд, – произнёс я, слегка наклонившись вперёд над свечой. – Или, по крайней мере, я искренне пытаюсь им стать в этих сырых стенах. У меня есть свои собственные изыскания. Практические опыты. Наблюдения. И для этих опытов мне в самое ближайшее время потребуются вещи, которых нет и никогда не было на складах у Шонборна или в закромах у кухарок.

Освальд слушал, не меняя выражения лица.

– Пергамент высшего качества, – перечислял я, загибая тонкие пальцы. – Точные измерительные инструменты из бронзы. Латинские книги по естествознанию и механике. Редкие минеральные соли. Чистое аптекарское стекло. А главное – регулярные и негласные услуги заезжих купцов из Кёльна и Гамбурга.

– Всё это стоит весьма солидных денег, Марк, – ровно заметил Клемм.

– Совершенно верно.

– Какова ваша цифра?

– Половина.

Освальд не стал переспрашивать или наигранно вытаращивать глаза. И это стало его первым настоящим знаком признания меня как равного партнёра. Он моментально понял масштаб и физическую суть предъявленного требования.

– Половина от всего объёма, что течёт по вашей реке, – уточнил я, глядя ему прямо в зрачки.

Управляющий опустил глаза на серую тетрадь. Он не стал раскрывать её заново. Он начал считать в уме. Быстро, привычно, с точностью человека, держащего в голове всю теневую бухгалтерию баронства.

– Это выйдет около пятисот золотых гульденов в год, – произнёс он спустя десять секунд.

– Примерно так, – подтвердил я. – Плюс-минус полсотни в зависимости от урожая.

– Чертовски огромная сумма для пятнадцатилетнего мальчика, запертого в северном замке.

– Мелочь из вашего кошелька меня бы категорически не устроила, Освальд. Я не занимаюсь вымогательством медяков.

Клемм снова поднял взгляд:

– Пятьсот золотых гульденов в год вас устроят?

– Пятьсот гульденов в форме монет, товаров и редких материалов меня полностью устроят.

Свеча тихо треснула, выпустив синеватый язычок чада. Где-то далеко внизу, у подножия башни, прошёл ночной дозор – их тяжёлые окованные сапоги простучали по камням и затихли в глуши переходов.

Освальд молчал долго. Не меньше двух минут. Затем ровно произнёс:

– Я в этой системе не один.

5

Это было высказано не как жалобная попытка оправдаться и не как просьба о снисхождении. Это была сухая, технологическая информация.

Я понимающе кивнул:

– Я знаю.

– Вы не можете знать всей глубины, Марк, – качнул он седеющей головой. – Там завязаны старосты трёх ключевых округов. Там завязан младший писарь епископской канцелярии, закрывающий глаза на дорожные сборы. Там сидит помощник кастеляна, списавший прошлым летом две тонны лесного железа как ржавчину. Если я резко урежу их долю – цепочка лопнет.

– Я прекрасно это понимаю, Освальд, – ответил я, опираясь подбородком на руку. – Но меня категорически не интересуют ваши внутренние взаиморасчёты с мелкой сошкой. Как вы устроите перераспределение внутри своей сети – это исключительно ваша профессиональная забота. Меня интересует только ровный поток моей половины.

Освальд разглядывал меня так, будто впервые за этот вечер пытался разглядеть не мой интеллект, а моё реальное физическое тело.

Тонкие, бледные кисти рук с ссадинами от дубового меча. Болезненная, юношеская худоба. Свежий, багровый рубец у левого виска от падения с яблони. Обычный, слабый подросток пятнадцати лет.

И эта серая тетрадь, лежащая между нами как заряженная бомба.

– Вы невероятно молоды, молодой господин Марк… – тихо шепнул он, и в его голосе прорезалась едва уловимая горечь. – И пугающе развиты не по годам.

– Я знаю, Освальд, – ответил я и с лёгким сухим треском коснулся ногтем обложки тетради. – Но цифры в этой тетради абсолютно настоящие. И если она попадёт на стол к моему отцу вместе с моими комментариями… Конрад не станет разбираться в тонкостях бухгалтерского учёта. Он просто повесит всех участников списка на надвратной галерее.

Освальд Клемм медленно, тяжело выдохнул через нос. Едва слышный, свистящий звук.

– Если объёмы списания зерна и соли изменятся слишком резко, – проговорил он, возвращаясь к делу, – это непременно привлечёт внимание кастеляна или самого графа.

– Именно поэтому, Освальд, вы нужны мне абсолютно живым, спокойным, сытым и находящимся строго на своём месте, – ответил я с искренней улыбкой. – Если бы я хотел вашей смерти – я бы отдал тетрадь Конраду ещё вчера за ужином. Но мне нужен не ваш труп на виселице. Мне нужен сильный, работающий на меня управляющий.

Впервые за всю эту встречу лицо Мастера Освальда Клемма изменилось по-настоящему. Не улыбка. Но нечто невероятно близкое к ней – сухой, едва заметный прищур умного человека, оценившего безупречную логику своего оппонента.

– Весьма разумный и взрослый подход, – проговорил он.

– Я очень стараюсь оправдать ваши ожидания.

– Когда вам понадобятся первые ресурсы и деньги?

– Скоро. Но без суеты и суматохи. Мне не нужны мешки с золотыми монетами, сгруженные у дверей моей каморки на показ слугам. Мне нужны возможности. Мне нужен открытый кредит у городских купцов и беспрепятственный доступ к ресурсам замковой кузницы Куно.

Освальд весомо наклонил голову. Теперь он больше не сидел как обвиняемый на допросе или казнокрад перед эшафотом. Он сидел как крупный деловой партнёр, только что заключивший тяжёлую, неприятную, но абсолютно понятную и прозрачную сделку.

И это было в тысячу раз лучше. Потому что униженный, загнанный в угол человек начинает мстить при первой же возможности. А системный партнёр, включённый в новую схему – садится и начинает считать риски.

6

– Я подготовлю первые средства и открою счёт у гамбургского купца на рынке, – произнёс Клемм, выпрямляя спину. – Но делать это придётся частями. Небольшими траншами под видом закупа материалов для ремонта крыши донжона.

– Разумеется, – кивнул я. – Конспирация – залог нашей общей долговечной работы.

– И, полагаю… – Освальд скользнул взглядом по серой тетради, – ваши глубокие научные изыскания потребуют абсолютной тишины от канцелярии?

– Очень часто, Освальд. Вы будете моим официальным прикрытием перед отцом и братьями, если у них возникнут вопросы, почему младший сын проводит столько времени в кузнице или заказывает странные колбы у аптекарей.

Управляющий медленно поднялся со стула. Забрал со стола свои канторские бумаги, аккуратно прижав их локтем к боку. Ни разу больше он не попытался протянуть руку к тетради.

У самой дубовой двери он на секунду замер и повернул ко мне свою сухую, седеющую голову.

– А тетрадь? – спросил он тихо.

– Тетрадь останется лежать в моём надёжном тайнике, – ровно ответил я.

Пауза.

– На тот редкий случай, если мои научные изыскания внезапно прервутся по какой-то случайной или печальной причине, – добавил я.

Освальд Клемм оценил этот ход без малейшей обиды.

– Весьма мудрая и профессиональная предосторожность, молодой господин, – произнёс он с глубоким уважением.

– Я учусь у лучших специалистов этого замка, Освальд.

Управляющий в последний раз всмотрелся в моё лицо – долго, внимательно, словно окончательно запечатлевал в памяти образ своего нового настоящего хозяина.

– Доброй ночи вам, молодой господин Марк.

– Доброй ночи, Мастер Освальд.

Дверь канцелярии закрылась за ним с тихим, мягким щелчком защёлки.

Я остался в скриптории абсолютно один. Сальная свеча на углу стола почти догорела – язычок пламени плавал в жидком, прозрачном сале, бросая длинные, дёргающиеся тени на каменные своды потолка.

Серая тетрадь продолжала спокойно лежать на дубовых досках. Словно в ней были записаны не чужие преступления и смертные приговоры, а простые школьные задачи по арифметике.

Я взял тетрадь со стола, поднялся с табурета и аккуратно задвинул её в глубокую, сухую щель за дубовой обшивкой стены у самого пола – ровно туда, где уже покоилось опечатанное письмо графини Матильды.

Щепа встала на место без единого звука.

Снаружи за закрытыми ставнями Северной башни ледяной январский ветер с тихим свистом тёрся о камни кладки.

Чёрная река замковой экономики продолжала течь по своим скрытым каналам.

Только с сегодняшней ночи её главное русло поворачивало строго в мою сторону.