Текст книги "Чужое тело (СИ)"

Автор книги: Garickson

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Я шагал по мостовой обратно к замку и внезапно поймал себя на мысли, что этот маршрут стал для меня абсолютно понятным.

Я точно знал, где у поворота лежит скользкий валун.

Знал, у каких ворот сидит злобная, но беззубая собака, которая заходится лаем, но никогда не цапнет за сапог.

Знал, в кабачке какого переулка младший писарь Освальда по утрам покупает подогретое пиво с пряностями.

Месяц назад я пришёл в себя на соломенном тюфяке, не понимая, как удержать деревянную ложку.

А сегодня я аргументированно спорил о латинских текстах с приходским капелланом и выстраивал логистику отношений с церковной инспекцией.

Во мне снова заговорил учитель.

Мысль сформировалась спокойно. Без пафоса. Скорее как привычное узнавание давней профессиональной боли. Историк объясняет прошлое, учитель объясняет смысл текста ученику. Суть ремесла не меняется от смены веков.

Когда над головой поднялись серые стены замка Дерстен, из глубин внутреннего двора вновь ударил тяжёлый кузнечный молот.

Гулко.

Ритмично.

Надёжно.

Куно починил мехи. Кузница работала.

И я шёл на этот металлический звук, чувствуя, как ритм замка окончательно становится моим собственным пульсом.

Глава 9

# Глава 9. Погрешность расчёта

1

У Конрада в кабинете всегда пахло ледяным, застоявшимся морозным воздухом и старым железом.

Даже сейчас, когда в глубоком каменном очаге гудело и потрескивало, раздуваемое сквозняком из дымохода, жаркое пламя двух смолистых сосновых поленьев, а в резной чугунной жаровне посреди комнаты упрямо тлели тяжёлые дубовые угли, от фигуры графа ненавязчиво, но ощутимо тянуло улицей, конским потом, овсом и промокшей шерстью суконного плаща.

Я стоял у самой дубовой двери, прижав руки к швам своих простых суконных штанов, и молча ждал, пока отец дочитает развёрнутую пергаментную грамоту.

Конрад не спешил. Его широкие, мозолистые пальцы с плоскими, обломанными ногтями медленно скользили по строчкам, выведенным мелкой церковной скорописью. Каждое движение графа отличалось той особой, тяжеловесной экономностью, которая бывает только у людей, проведших в доспехах большую часть жизни.

За окном-бойницей в густеющих сумерках внутреннего двора кто-то зычно, с хрипом крикнул на конюха. Пронзительно и долго скрипнули несмазанные колёса тяжёлой телеги, проехавшей по навозной каше у надвратной башни.

Наконец граф опустил пергамент на столешницу из тёмного, исцарапанного дуба и поднял на меня тяжёлый взгляд.

– Капеллан Ансельм приходил ко мне с жалобой, – ровно произнёс он.

Без предваряющих расспросов. Без барского «садись».

Я замер, выжидая продолжения и не разжимая губ.

– Слово «богохульство» в твоём отношении он выговорил ровно трижды за десять минут, – Конрад едва заметно усмехнулся самым краем тонких, заросших густой седой бородой губ. – А это значит только одно: наш святой отец не на шутку перепугался.

Это было высказано абсолютно спокойно. С сухим, военным прагматизмом человека, который давно научился делить людей на полезных, опасных и бесполезных.

Граф тяжело поднялся из-за стола. Его рослая, чуть сгорбленная фигура на мгновение заслонила свет очага. Он подошёл к узкому окну, затянутому мутным бычьим пузырём в деревянной раме, и замер, заложив большие пальцы за широкий кожаный пояс с тяжёлой серебряной пряжкой. Вгляделся в сумерки двора.

– Священник на всё наше баронство – один-единственный, – заговорил он после затянувшейся паузы, не поворачиваясь ко мне. – Другого епископ из кафедры в ближайший год нам не пришлёт, сколько ни проси. А с церковниками сейчас ссориться совершенно незачем. У нас на южной границе и без епископских кляуз хватает головной боли – бароны Вальдштайна опять тянут полки к перевалам.

Я скупо наклонил голову, сохраняя идеальную выправку:

– Я понял, отец.

– Поэтому держи свой умный язык за зубами.

В этих словах не прозвучало гнева или родительской угрозы. Это было просто рабочее правило службы, инструкция по безопасности в замковом обиходе.

Я разглядывал его широкую спину. Тяжёлые, литые плечи под серым суконным дублетом, подбитым дешёвым куньим мехом. Уверенная хватка правой руки на поясе – ладонь покоилась ровно там, где привычно висит рукоять тяжёлого полутораручного меча, хотя устав замка требовал снимать оружие для внутренних покоев донжона.

– А если отец Ансельм искажает богословский текст? – тихо спросил я, тщательно подбирая интонацию.

Конрад слегка повернул голову вполоборота, одарив меня сухим, пронизывающим взглядом серо-голубых глаз:

– Значит, пусть искажает. Но делает это тише. И без твоих указаний при всём классе.

Он выдержал длинную паузу, вглядываясь в моё бледное лицо, и добавил тяжёлым, раскатистым баритоном:

– Запомни, Марк: умный человек никогда не спорит прилюдно с тем специалистом, которого он в данный момент не может выгнать взашей или заграбастать на его место другого. Если поп начнёт коверкать молитвы – кузнецы всё равно не перестанут ковать подковы, а крестьяне не перестанут пахать. Но если поп озлобится и уйдёт – мне придётся самому отпевать покойников и крестить младенцев. Мне оно надо?

Граф снова отвернулся к бойнице, давая понять, что разговор окончен.

В этот момент на винтовой лестнице башни послышался суматошный, частый топот окованных сапог. Кто-то взбегал наверх через две ступени, гремя железом.

Тяжёлая дубовая дверь кабинета распахнулась без предварительного стука. На пороге вырос запыхавшийся стражник в помятом стегаче, со сбившимся набок кожаным шлемом и перемазанными грязью поножами. Он низко склонил голову, хватая ртом воздух:

– Господин граф! Из Ротвальда гонец. Срочный пакет с дальней заставы. На тракте замечены чужие дозоры.

Конрад тихо, с оттяжкой выругался сквозь зубы и потянулся за плащом.

– Жди здесь, – бросил он мне уже на ходу, быстро расправляя складки тяжёлой суконной накидки. – Вернусь через пять минут. Ничего не трогать.

Он выскочил из комнаты. Тяжёлая дубовая створка захлопнулась с глухим, раскатистым стуком, от которого дрогнуло пламя свечей.

2

Я остался в кабинете один.

Эта комната выглядела удивительно скромной для правителя объединённых графств и баронств. Никакого лионского шёлка, никаких фландрских гобеленов или резной итальянской меблировки, которой так любили хвастать южные владетели. Чисто рабочий кабинет боевого командира.

Массивный дубовый стол, глубоко иссечённый ударами кинжала, запятнанный въевшимися чернилами и воском.

На каменной стене висела подробная карта наших земель – не ювелирная работа столичного картографа, а грубый пергамент, испещрённый заметками свинцовым грифелем, с наплывами красного сургуча по краям, отмечавшими сторожевые вышки и замковые амбары.

Над неоштукатуренным очагом висел старый клинок в потёртых ножнах из сыромятной кожи. Не коллекционное оружие – запасной, обильно промасленный меч, готовый к бою в любую секунду.

На широком деревянном подоконнике покоились перчатки для верховой езды – кожа на пальцах ссохлась и потемнела от конского пота и въевшейся в поры грязи.

В помещении стоял густой, плотный дух канифоли, овечьего жира, сгоревшего сала, воска и старой, выдубленной кожи.

Я немного постоял на месте, чувствуя, как затекает повреждённое бедро после утренней тренировки у Каллигана, а затем бесшумно опустился на край жёсткой деревянной скамьи у стены.

На столе у Конрада осталась стопка неразобранных бумаг. Граф выскочил в спешке, даже не подумав накрыть или запереть свои рабочие документы. В своём замке он привык чувствовать себя абсолютным хозяином, а меня, по-видимому, всё ещё считал безопасным, нерадивым подростком.

Я вовсе не собирался заниматься шпионажем или лезть в чужие тайны.

Но мой взгляд совершенно случайно скользнул по верхнему пергаментному листу, прижатому тяжёлым бронзовым пресс-папье в виде гербового грифа.

Аккуратный, машинный почерк Мастера Освальда Клемма я научился узнавать с первого взгляда. Ровные, каллиграфические линии. Чёткие, выверенные латинские цифры и буквы. Ни одной помарки, ни единой случайной кляксы. Идеальная, почти образцовая бухгалтерия позднего Средневековья.

Это был сводный отчёт по налогам, натуральным податям и числу дворов нашего северного административного округа.

Я машинально пробежал глазами по аккуратным колонкам:

Хольцберг – 31 двор. Подать зерном уплачена в полном объёме. Задолженности по скоту нет…

Клайнфельд – 16 дворов. Задолженность по фуражу за прошлый квартал погашена дровами…

Чуть ниже страница содержала следующую запись:

Нидерхольм – 23 двора. 91 душа мужского пола. Подать зерном и серебряной монетой занесена в амбарные книги полностью…

Я замер, всматриваясь в эту строчку.

В глубине моего сознания что-то споткнулось. Какая-то невидимая шестерёнка в уме заклинила и отказалась проворачиваться дальше.

Нидерхольм.

Где я совсем недавно слышал это название?

Память умершего Марка подала слабый, смутный сигнал. Не ясное воспоминание, а фантомный отголосок чужого разговора.

Две недели назад отец Конрад стоял на нижнем дворе с капитаном Ральфом. Они обсуждали состояние лесных дорог после затяжных осенних дождей и ремонт моста. И граф мимоходом упоминал про Нидерхольм – про то, что там добавляется работы замковым лесникам и сборщикам.

Но цифра дворов там звучала совершенно иначе! Или мне это просто показалось с непривычки к местным мерам учёта?

Я нахмурился, подался чуть вперёд и перечитал мелкие буквы Освальда ещё раз.

Внизу таблицы подводился итоговый налог по этой деревне. Сумма выглядела абсолютно привычной, стандартной для такого региона. Не слишком завышенной, чтобы вызвать бунт крестьян, но и не заниженной. Обычная рядовая подать с двух десятков нищих крестьянских подворий – столько-то мешков ржи, столько-то овса, десяток овец и фиксированная сумма в серебряных монетах.

Я ещё раз перечитал строку и откинулся спиной на холодный камень стены.

Тишина. Конрад задерживался на заставе – видать, присланный пакет потребовал вызова офицеров или сбора конных дозорных.

За дубовой дверью прошагали слуги, с тяжёлым сопением тащившие водовозные вёдра. С нижнего двора донёсся злой, пронзительный лай замковых волкодавов.

Я подождал ещё около десяти минут, а затем неторопливо поднялся на ноги. Задерживаться в кабинете барона без его присутствия дольше необходимого было верным способом вызвать лишние подозрения у замковой стражи. Тренировка в оружейной у Каллигана должна была начаться со минуты на минуту.

Бумаги так и остались лежать на столе в том же порядке.

Но сухая строка про деревню Нидерхольм застряла в моей голове, словно мелкая, но острая стальная заноза.

3

Во дворе заснеженная крупа окончательно растаяла под январской оттепелью, превратив утоптанный настил в густое, грязно-серое месиво.

Капитан Каллиган сегодня гонял меня по замкнутому кругу с молчаливой, свирепой методичностью.

Стойка.

Шаг со смещением центра тяжести.

Жёсткий блок.

Тычок дубовым комлем в плечо.

Повтор.

Моё левое плечо горело привычной, глубокой болью – словно в сустав забили тупой железный костыль. Пальцы правой руки после каждого соударения деревянных мечей онемевали, превращаясь в негнущиеся деревяшки.

Чтобы отвлечься от жжения в мышцах и не потерять сознание от усталости, я начал мысленно вести счёт каждому движению, накладывая его на рычажные законы механики:

Двадцать…

Тридцать…

Сорок…

Тяжёлый деревянный меч – тот самый, утяжелённый дубовый брус, который Каллиган велел мне взять в прошлый раз – ощутимо мелко дрожал в моём хвате. Но я больше не пытался удерживать его исключительно силой бицепса. Я научился использовать инерцию собственного веса, компенсируя нехватку мышечной массы короткими, точными смещениями корпуса.

Каллиган всего один раз подошёл ближе, наблюдая за моими движениями своим единственным зрячим глазом.

Он коротко поправил мой опущенный локоть дубовой вицей, а затем жёстко ткнул деревяшкой по левому колену, когда я слишком широко расставил ноги:

– Ногу не заваливай, барчук! Упадёшь на камни – Винсент из тебя всю спесь выпустит за два счёта!

Больше он не произнёс ни единого слова за весь час.

Пот застилал глаза солёной пеленой, въедаясь в ссадины на лбу. Мозг постепенно освобождался от лишних эмоциональных шумов, оставляя лишь чистую физиологию: вдох через нос, выдох через рот, контроль дистанции, устойчивость стопы на скользкой глине.

Каллиган заметил, как я экономлю амплитуду движений, избегая размашистых замахов.

– Ишь ты… – пробурчал капитан себе под нос, расправляя плечи. – Кость экономит, сукин сын. Соображать начал.

Когда капитан наконец скомандовал отбой, я шатающейся походкой вышел из полумрака оружейной на свежий воздух и поплёлся к глубокому колодцу у кухонного корпуса.

Вода в дубовой бадье была ледяной, покрытой тонкой корочкой свежего льда. Я зачерпнул воду ссаженными ладонями и с наслаждением сунул туда горящее лицо. Кожа моментально вспыхнула от ледяного шока, но в голове прояснилось.

В этот момент из-за угла кухонного сарая долетели женские голоса. Замковые кухарки вышли вытряхнуть ветошь и выбросить очистки.

Я сначала не придавал их бытовой болтовне никакого значения, продолжая вытирать мокрое лицо и шею рукавом пропотевшего дублета.

– …я тебе как перед Богом говорю, Эльза, опять подать задрали! – ворчал первый, грубый женский голос. – Почти на четверть против прошлой осени вышло! Муж с выселок приезжал – сам не свой ходит!

– Так всем подняли, девка, – вздохнула вторая женщина, постарше. – Война на юге скоро вдарит, графу солдатам да наёмникам платить надо. Вон и конюхам жалованье добавили.

– Всем-то всем, да только где её брать, эту подать? Чем платить-то, если рожь побило?

Зазвенела сбрасываемая в деревянную бадью оловянная посуда.

Вторая женщина качнула головой, приглушив голос:

– Хорошо хоть в том же Нидерхольме народу прибавилось. Погорельцы с Вайсбаха туда прошлым месяцем подались, когда их деревенька от лесного пожара сгорела. Семей шесть или семь, не меньше, на новые выселки встали. Деревья валят, избы рубят.

Я мгновенно замер, прекратив вытирать лицо.

Рука с рукавом так и застыла у подбородка.

– Да какие там шесть! – отмахнулась первая кухарка. – Больше! Я сама видела, когда их староста на прошлой неделе в замок привозил закуп на соль: телег было не меньше десятка! Народу там теперь – не протолкнуться, полна деревня изб.

Голоса начали постепенно отдаляться в глухое нутро кухонного коридора:

– Ну и ладно. Пусть строятся. После того пожара людям же надо где-то прислониться… Лишь бы налог исправно платили, тогда и граф их не согонит.

Тяжёлая дверь кухни захлопнулась.

Я медленно выпрямился, чувствуя, как ледяная капля стекает с подбородка за воротник льняной рубахи.

Нидерхольм.

В отчёте Мастера Освальда Клемма, который лежал на столе у графа Конрада не далее как два часа назад, чёрным по белому было написано каллиграфической латынью: 23 двора.

Если с вайсбахского пожарища туда перебралось минимум восемь-десять семей и встало на землю, расчистив выселки – это означает как минимум тридцать один или тридцать три двора!

Даже если этот рекрутский и налоговый отчёт составлен с небольшой задержкой…

Налог.

Налоговая сумма в ведомости Освальда была посчитана строго исходя из двадцати трёх дворов!

Оставшиеся восемь или десять подворий – это почти треть всей обновлённой деревни! Треть неучтённой подати зерном, скотом, курами, воском и серебряной монетой, которая просто… растворилась в воздухе. Не дошла до графской казны. Не попала на страницы официальных книг.

4

Я стоял у колодца абсолютно один.

Сырой ветер доносил со стороны кузницы запах раскалённого угля – Куно качал мехи, выковывая очередную партию подковных гвоздей.

Вода с мокрого каната медленно, с редким, гулким стуком падала обратно в глухую, тёмную глубину сруба.

Тук… Тук…

Я заставил себя сделать глубокий вдох и выдох, сохраняя абсолютное хладнокровие.

Аналитический разум историка включился на полную мощность, отбрасывая эмоции.

Так. Давай без скоропалительных выводов. Это пока ничего не доказывает. Абсолютно ничего.

Одна случайно подслушанная фраза кухарок. Одна цифра в неразобранном отчёте на столе у отца. Слишком мало данных для того, чтобы предъявлять кому-то обвинения или делать системные выводы.

Возможно, погорельцев Вайсбаха освободили от уплаты податей на первый год по личному указу самого графа Конрада – чтобы дать людям встать на ноги и срубить избы. Нормальная средневековая практика освоения пустующих земель.

Возможно, Мастер Освальд ещё просто не успел внести новые выселки в главный земельный кадастр графства из-за бюрократической волокиты.

Возможно, староста Нидерхольма сам скрывает новых поселенцев от графских сборщиков, кладя разницу себе в карман или просто покрывая односельчан.

Причин могло быть с десяток.

Но внутри меня уже проснулось то самое знакомое, чисто профессиональное чувство контролёра.

Так чувствует себя преподаватель или архивист, когда при беглой проверке огромного финансового отчёта случайно натыкается на мелкую арифметическую ошибку на третьей странице. Ошибку, которая кажется слишком аккуратной, слишком симметричной, чтобы быть случайной опечаткой уставшего писаря.

Ты ещё не знаешь, намеренный это подлог, хитрая растрата или банальная халатность исполнителя. Но ты уже чётко понимаешь: весь документ, вся цепочка ведомостей нужно перепроверять с самого начала.

Я взял пустую бадью, вылил остатки воды в колодец и медленно побрёл к винтовой лестнице донжона.

5

Вечером, сидя в своей узкой каморке при свете единственной чадящей сальной свечи, я не мог сосредоточиться на пергаментных листах.

Перед глазами стояли не латинские строки отца Ансельма о смирении.

Перед глазами стояли идеальные, каллиграфические колонки Мастера Освальда Клемма.

Ровные, безупречные цифры.

Нидерхольм – 23 двора.

Я закрыл книгу, отложил костяной стиль и положил ладони на колючее одеяло.

Управляющий графства Освальд Клемм был человеком невероятной, почти болезненной педантичности. Он помнил цену каждого фунта гвоздей в замковой кузнице. Он помнил наперечёт каждый мешок ржи и овса в закромах. Он знал в лицо каждого подмастерье и каждого лесника.

Человек такого склада не мог «забыть» или «не успеть» внести в главные книги целый выселок из десятка дворов.

Значит, эти десять дворов платят налог. Староста исправно собирает с них зерно и серебро. Но эти ресурсы платятся мимо главных книг.

Куда они уходят?

В карман самому Освальду?

Или Освальд ведёт двойную бухгалтерию, создавая тайный фонд для особых нужд графа Конрада, о котором не должны знать соседние бароны и церковные инспекторы?

Или же староста Нидерхольма делится с младшими писарями канцелярии, а сам Клемм просто слеп к тому, что происходит у него под носом?

Каждый из этих вариантов требовал совершенно разной тактики поведения.

Если Освальд вор – у меня появляется смертоносный компромат на управляющего, способный стереть его в порошок или превратить в моей руке в послушное оружие.

Если Освальд выполняет тайную волю Конрада – любое моё неловкое вмешательство вызовет гнев отца и превратит меня в опасного носатого выскочку.

Если Освальд просто стар и не замечает воровства подчинённых – я могу открыть ему глаза и стать для него незаменимым помощником.

Я достал свою восковую табличку и вывел стилем простые математические расчёты.

При среднем налоге в 2 серебряные монеты и 2 мешка ржи с двора в год:

10 неучтённых дворов дают:

20 серебряных монет и 20 мешков зерна.

С одной маленькой деревни!

А если прогнать через этот анализ все 14 деревень и выселков нашего баронства?

Какова суммарная погрешность расчёта? Сотни серебряных монет! Тонны зерна, которые растворяются в серых схемах местной администрации!

Я посмотрел на тлеющий язычок свечи.

Мне нужны были факты. Настоящие, сухие, первичные цифры. Главные кадастровые и приходо-расходные книги графства, которые хранились в замковой канцелярии за тяжёлой железной дверью.

Завтра мне предстоит первый официальный визит к Мастеру Освальду Клемму.

И этот визит больше не будет простой формальной экскурсией благородного недоросля в мир скучных бумаг.

Завтра я переступлю порог канцелярии как аудитор.

Глава 10

# Глава 10. Арифметика скрытой маржи

1

Снег у рыночной площади Штадт-Дерстена уже почти сошёл под влажным январским ветром.

Остались лишь грязные, ноздреватые островки серого льда у глухих каменных стен купеческих складов да под тяжелыми кузовами стоящих без движения телег – там, куда за весь короткий зимний день так и не пробилось скупое северное солнце. Между этими островками тянулась непролазная, глубокая каша из талой воды, лошадиного навоза, гнилой соломы и древесных опилок.

Я шёл от приходской школы медленно, бережно прижимая локоть к боку. Правое плечо и левое бедро после утренней каторги у Каллигана ныли тупо, глубоко и непрерывно – ровно так, как выли мышцы каждый раз после двух часов работы с утяжелённым дубовым мечом.

Рыночная площадь, зажатая между ратушей и мрачным фасадом церкви Святого Иакова, жила своим привычным, многоголосым и хаотичным шумом.

Скрипели на поворотах несмазанные дубовые колёса крестьянских возов.

Две бабы в засаленных суконных плащ-палатках наперебой и со звонкой бранью спорили с торговцем из-за куска заплесневелого голландского сыра.

У самой церковной стены мальчишка лет восьми – босой, несмотря на оттепель, в рваном кожухе не по размеру – судорожно удерживал обеими руками плетёную корзину с живыми, зашибленными курами. Одна из птиц истошно вырывалась, хлопая засаленными крыльями прямо ему по лицу, а мальчишка тише воды ругался сквозь сжатые зубы, испуганно косясь на матушку, торговавшую неподалёку сушёной грибной стружкой.

Из распахнутых дверей городской пекарни густыми волнами валил пьянящий, тёплый дух свежевыпеченного ржаного хлеба и горелой соломы.

Раньше – в первые недели после своего пробуждения в этом мире – я проходил через этот рынок быстрым шагом, уткнув подбородок в воротник и почти не глядя по сторонам. То незнакомое, дикое средневековье оглушало меня своей грязью и вонью.

Сегодня я остановился.

Мой разум, переключившийся после вчерашних открытий в режим въедливого аудитора, требовал физической проверки абстрактных цифр.

У северной стороны площади стояла глубокая телега, загруженная доверху пузатыми пеньковыми мешками с яровой рожью. Рядом на двух чурбанах покоился навес из грубого, промасленного полотна, под которым на низком дубовом столике выстроились бронзовые и чугунные гири, запятнанные зелёным окислом.

Торговец зерном оказался мужчиной немолодым – с тяжёлым, иссечённым ветром лицом, широким красным носом, заплывшими глазами и седой, колючей щетиной на массивном подбородке. В этот момент он как раз с усилием затягивал горловину очередного мешка прочной бечевой.

Я подошёл ближе, шагая по хлюпающей грязи.

Торговец поднял голову, заметил моё серое сукно, суконную сумку с восковыми табличками и мгновенно выпрямился.

Он не стал кланяться в грязь – торговцы зерном знали себе цену, но его спина привычно и ощутимо согнулась в пояснице:

– Молодой господин Марк… Доброго здоровья.

– Добрый день, – ровно ответил я, останавливаясь у столика с гирями. – Чьё зерно? Из южных деревень?

Торговец оживился чуть заметно. Простые люди в этих краях всегда любили, когда господа из замка задавали им понятные, хозяйские вопросы, вместо того чтобы просто орать или требовать поборы.

– Из Хольцберга и Клайнфельда зерно, молодой господин, – охотно отозвался он, вытирая засаленные пальцы о фартук. – Рожь в этом году уродилась плотная, зернистая. Сырая только немного – сушильни в Клайнфельде осенью подвели, плахи перегнили. Но хлеб из неё выходит тяжёлый, сытный.

Я кивнул, делая вид, что приглядываюсь к товару, и взял со стола небольшой, с кулак размером, брусок технического воска, который торговец использовал для затирания щелей в мерных вёдрах.

– Сколько просишь за меру зерна? – спросил я.

Он назвал цену. Обычную, розничную городскую цену – четыре серебряных пфеннига и шесть медяков за меру.

Я отсчитал из своего кошелька пару монет и забрал воск:

– Отец вчера за ужином упоминал осенний урожай, – заговорил я промеж делом, небрежно перекладывая восковой брусок из руки в руку. – Говорил, что закрома забиты. Я вот и думаю: замок скупает у вас зерно по такой же высокой цене, как вы держите на рынке, или крестьяне отдают дешевле?

Торговец коротко и суховато фыркнул, качнув седой головой:

– Для кого дешевле, молодой господин? Для нас с крестьянами или для Мастера Освальда?

– А разве есть разница?

Мужик усмехнулся углом рта, но в его заплывших глазах мгновенно блеснула мужицкая хитринка:

– Для замка, молодой господин, у нас всегда всё дёшево. Потому что если замок не купит оптом – зерно в амбарах до весны сгниёт или мыши сожрут.

Сказал это – и тут же спохватился, настороженно прикусив язык. Не ляпнул ли лишнего перед сынком самого графа Конрада?

Но я лишь спокойным, заинтересованным взглядом скользнул по пеньковым мешкам на телеге, всем своим видом показывая полный нейтралитет.

Тогда торговец расслабился и продолжал уже спокойнее, понизив голос до доверительного шёпота:

– Нам за меру ржи из скупщиков Мастера Освальда дают ровно три серебряных и восемь медяков. Ни медяком больше! А потом в городе замок продаёт это же зерно ремесленникам почти за пять пфеннигов.

Три серебряных и восемь медяков.

Я зафиксировал эту цифру в памяти мгновенно, словно выжег калёным железом.

В сводной ведомости Освальда Клемма, которую я вчера лично видел на столе у отца Конрада, закупочная цена ржи по северному округу числилась ровно в четыре серебряных и шестнадцать медяков!

Разница составляла ощутимую сумму на каждую закупленную меру! На сотнях мешков это превращалось в колоссальную сумму.

– Не густо дают, – заметил я, сохраняя невозмутимое лицо.

– Всегда не густо, – вздохнул торговец привычно, возвращаясь к бечеве. – Но у замка – весы, у замка – сухие каменные склады, у замка – стража с копьями. Что тут поделаешь… Против замка не попрёшь.

Он говорил это совершенно без ярости или обиды. Как говорят о затяжном осеннем дожде, о ранних заморозках или о падеже скота. О заведённом порядке вещей, который невозможно изменить смертному человеку.

Я кивнул ему:

– Спасибо за воск.

– Вам спасибо за покупку, молодой господин.

Я пошёл дальше по площади, чувствуя спиной его долгий, задумчивый взгляд. Не подозрительный – скорее довольный тем, что младший баронский сын поговорил с ним без барской спеси, как хозяин с толковым работником.

2

На юго-западном углу рыночной площади у старой дубовой коновязи возились двое мужчин.

Они ремонтировали развалившееся колесо тяжёлой грузовой телеги. Один из них – дюжий парень в ободранном кожаном фартуке – судорожно удерживал железный обод, а второй ритмично забивал свежий деревянный клин массивным дубовым молотом.

Стук! Стук! Стук!

Я узнал второго мужика сразу. Я видел его несколько дней назад на нижнем хозяйственном дворе замка. Это был один из графских возчиков, регулярно привозивших в донжон дрова и фураж с лесных делянок.

Я подошёл к коновязи и замер в шаге от них.

Возчик тяжело отдулся, вытер рукавом засаленного дублета взмокший, грязный нос и поднял на меня глаза:

– А, господин Марк! Доброго дня вам.

– Здорово, – ответил я. – Далеко ездил на этой колымаге?

– Да уж не близко, – возчик криво усмехнулся, сплюнув густую слюну под ноги. – С Вайсбаха тащился. Вернее… с того, что от этого Вайсбаха после недавнего пожара осталось.

Пожар в лесной деревне Вайсбах случился ещё в начале зимы. Я помнил отрывочные разговоры кухарок и слуг у очага – тогда сгорело с десяток дворов.

– Там совсем всё плохо? – спросил я, разглядывая сломанную ступицу.

– Да уж хорошего мало, – пожал плечами возчик. – Полдеревни в пепел ушло. Народ, понятное дело, на гари сидеть не стал – кто куда подался. Кто к родственникам в город прибился, а кто дальше пошёл.

Он снова взялся за молот, примериваясь к клину.

– Многие в Нидерхольм ушли. Там земли побольше, да и лес рядом – есть из чего избы ставить.

Я опёрся плечом о затёсанный столб коновязи, стараясь выглядеть максимально непринуждённо:

– И много людей туды перебралось?

– Да семей восемь точно! А то и все девять, – возчик всадил молот в дерево. – Я сам туда две недели назад брёвна из замкового леса возил по приказу управляющего. Народу там теперь – как муравьёв в куче. Новые избы ставят, дым над балкой столбцом стоит.

Восемь-девять семей.

Я смотрел, как он ритмично, с оттяжкой забивает клинья в рассохшуюся ступицу.

Точно. Выверено. Без суеты.

– А Нидерхольм сам по себе большой был? – спросил я.

– Да кабы большой… – хмыкнул возчик. – Раньше тесновато там было, два десятка подворий от силы. А сейчас – шум, гам, стройка идёт вовсю, бабы ор поднимают с самого утра, дети бегают. Настоящий выселок образовался.

Он говорил об этом абсолютно легко, без задней мысли. Для него это была простая деревенская новость, обычная хозяйственная суета.

Я записал эти данные на свой внутренний «жёсткий диск».

Двадцать три официальных двора в ведомости Освальда.

Плюс восемь или девять новых семей, активно строящих избы из графского леса.

Итого – минимум тридцать один двор.

А налог Освальд продолжает списывать и подавать Конраду строго за 23 двора.

– Понял, – кивнул я возчику. – Спасибо за разговор.

Мужик снова вытер нос рукавом и усмехнулся:

– Да за что спасибо-то, молодой господин? Обращайтесь, если что по дорогам узнать надо – я всю округу до последнего байрака знаю.

3

Я пошёл дальше через рынок, огибая мясные ряды, где на крюках висели синие, обветренные туши баранов.

В голове уже абсолютно чётко выстроились два независимых факта:

Первый: официальная численность Нидерхольма – 23 двора.

Второй: реальная численность с учётом вайсбахских погорельцев – не менее 31 двора.

Эти две цифры категорически не складывались в легальную финансовую модель. Восемь неучтённых дворов – это не иголка в стоге сена. Это около двух десятков взрослых работников, сотня мешков зерна и солидный объём натуральной подати, которая проходит мимо графской казны.

У южной стороны рыночной площади, в тени надвратной башни, старик в ободранном овчинном тулупе продавал дублёные овчины, сыромятные ремни и куски солёной воловьей кожи.

Я остановился у его лавки скорее из привычки профессионального аудитора к тройной проверке гипотезы, чем из реальной необходимости.

– Хорошо товар идёт? – спросил я, тронув подушечками пальцев край жёсткой, грубо выделанной овчины.

Старик прищурил единственный зрячий жёлтый глаз, разглядывая моё сукно:

– Когда как, господин… Когда как. Холода отступают – овчина падает в цене. А вот соль да закуп кусаются так, что хоть петлю на шею накидывай.