Текст книги "Чужое тело (СИ)"

Автор книги: Garickson

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Так один рабочий человек, отпахавший смену у печи, признаёт труд другого.

Я качнул головой в ответ. И поплёлся дальше.

Винтовая лестница донжона показалась мне адским испытанием, по сравнению с которым оружейная была лишь прелюдией. Каждая каменная ступень требовала отдельного, осознанного усилия воли.

На середине подъёма я вынужден был остановить движение. Стоял, тяжело упёршись лбом в холодную кладку. Дышал. Слушал, как бешено молотит пульс в висках.

Но я не сел на ступеньку. И не опустился на колени.

Преодолел оставшиеся марши сам.

Когда я шагнул через порог своей каморки, сил оставалось ровно на то, чтобы захлопнуть за собой дубовую створку.

После чего я просто рухнул плашмя на соломенный тюфяк лицом вниз.

Тело забила мелкая, неуправляемая судорожная дрожь от перенапряжения.

Через пять минут в комнату вошла Гертруда.

Она взглянула на моё распростёртое тело. Не всплеснула руками. Не запричитала.

Молча и умело стащила с моих ног тяжёлые сапоги Дитриха, расстегнула боковые ремни безрукавки и протёрла моё мокрое лицо прохладной влажной ветошью.

– Болит? – тихо спросила она.

Я выдавил из себя сухой хрип:

– Всё болит.

Старуха коротко усмехнулась:

– Вот и славно. Раз болит – значит, ещё жив.

Я запомнил эту словесную формулу сходу. В ней закладывалась вся суровая философия этого мира.

Когда нянька ушла, притворив дверь, я остался лежать на спине, уставившись в низкий потолок.

Мозг, освободившись от шока нагрузки, начал привычно и холодно анализировать прошедший час.

Сегодня я выяснил свой реальный физический лимит. И определил вектор.

Я не воин по природе. Я никогда не стану природным рубакой вроде Арнольда или мощным копейщиком как Дитрих. Это не мой психотип и не моя генетика.

Но у этого тела есть одно колоссальное преимущество: оно молодое.

Каллиган абсолютно прав. У меня есть время. До момента, когда Марк Дерстен станет полноправным дворянином и получит право на собственный лен или команду, у меня в запасе есть около четырёх лет.

Четыре года, чтобы методом системных, последовательных нагрузок выстроить совершенно другое тело.

Не тело рыцаря-турнирщика. А функциональный, выносливый, неубиваемый инструмент.

Мысли впервые за всё время начали выстраиваться не в панический страх перед смертью, а в чёткую, структурированную систему.

Изометрическая статика.

Постепенный прогресс весов.

Ежедневная системная адаптация.

Без рывков. Без глупого героизма. Без травм.

Через год – удерживать этот проклятый дубовый комель в статической стойке не двадцать секунд, а полторы минуты.

Через два года – уверенно отбивать хотя бы половину быстрых выпадов Каллигана.

Через четыре года – не выглядеть позорным чучелом в реальном боевом строю и уверенно сидеть в седле.

Этого будет более чем достаточно.

Великим фехтовальщиком мне не быть. Но превратить это тело в надёжный механизм для выживания своего разума – я смогу.

Я закрыл глаза.

И последняя чёткая мысль перед погружением в тяжёлый сон прозвучала абсолютно спокойно: завтра – снова оружейная. А потом нужно начинать разбираться с замковой экономикой и книгами Освальда. Иначе я навечно останусь лишь пушечным мясом в чужой игре.

А далеко внизу, во внутреннем дворе, всё так же тяжело и неумолимо бил кузнечный молот.

Ритмично. Надёжно.

Под этот металлический пульс я и заснул.

Глава 5

# Глава 5. Школа и железо

1

Каждое утро в оружейной я ронял меч.

Сначала – на двадцатом ударе, когда пальцы просто сводило удушливой судорогой, и дубовый комель со стуком валился на избитую глину.

Потом – на тридцатом.

А потом Каллиган, оценив мой прогресс, заставил меня удерживать стойку сразу после силовой серии – и я снова стал ронять его на десятом.

За две недели ежедневных истязаний тело заметно окрепло.

Оно не стало сильным или атлетичным – для этого требовались годы системного питания и нагрузок. Оно просто перестало непрерывно умирать от каждого бытового движения.

Теперь я мог сбежать по крутой винтовой лестнице донжона без вынужденных остановок. Мог пересечь весь замковый двор – от тяжёлых надвратных башен до глубокого колодца и обратно – по чавкающей грязи, не садясь от одышки на первый попавшийся мокрый камень. Мог удерживать тяжёлый дубовый меч на пару секунд дольше, чем в проклятый первый день, и уже не валился плашмя на колени сразу после третьей статической стойки.

Но после каждого занятия у Каллигана руки всё равно дрожали так мелко и неуправляемо, что Гертруде приходилось двигать деревянную миску к самому краю сундука, чтобы я не пролил горячую похлёбку себе на штаны.

Оружейная с жестокой наглядностью вбивала в меня простую истину: теоретическое знание не имеет ни малейшего веса в реальном мире, пока оно не переплавится в плотность мышечных волокон.

В то утро Гертруда принесла из сундука не привычные промасленные тренировочные обноски Дитриха.

На крышке разложили выходной серый шерстяной дублет из плотного сукна, тёмные штаны-шоссы, короткий дорожный плащ с застёжкой-фибулой и маленькую кожаную суму через плечо. Из раструба сумы выставлялись две полированные восковые таблички и длинный, подточенный стиль – костяная палочка для письма по застывшему воску.

Я разглядывал эту суму куда дольше, чем следовало.

Школа.

В моей прежней, московской жизни тридцатипятилетнего преподавателя это слово ассоциировалось с запахом мела, пыльными шторами, мокрыми курточками на горячих батареях, криками на переменах и дешёвыми шариковыми ручками, которые пятиклассники вечно забывали на партах.

Здесь, в пятнадцатом веке, слово «школа» пахло совсем иначе.

Оно пахло прогорклым воском, кислыми чернилами, дешёвым мылом, ледяным камнем церковных стен и размоченными в рассоле ивовыми розгами.

– Не опоздай, – произнесла Гертруда, бережно поправляя суконный воротник моего дублета.

Она разгладила складку на моём плече, на секунду замешкалась и тихо добавила:

– Отец Ансельм любит, когда мальчики отвечают тихо. Покорно. И никогда с ним не спорят.

Я посмотрел старухе прямо в глаза:

– Значит, самое мудрое – просто молчать?

– Лучше внимательно слушать, – поправила она меня с неожиданной суровостью. – Молчание, соколик мой, иногда выглядит куда большей дерзостью, чем дурное слово.

Это было глубокое наблюдение. Я внёс его в свою память.

У замковых ворот Гертруда остановилась. Дальше сопровождать меня было нельзя – дворянский сын шёл на занятия без мамки.

2

Штадт-Дерстен расположился под стенами цитадели, словно грязное, покрытое шрамами животное, проснувшееся от дыма кузниц и утренних колоколов.

Узкая улица круто сбегала вниз между хаотично расположенными деревянными и фахверковыми домами. Верхние этажи выступали над нижними настолько агрессивно, что лоскут серого январского неба между крышами казался узкой, колючей лентой. Чёрные дубовые балки каркасов почернели от многолетнего нагара и постоянных дождей. Мутная, грязная вода капала с соломенных и черепичных навесов прямо в глубокую колею.

Под носками моих сапог хлюпал подтаявший снег, обильно перемешанный со свежим конским навозом и кухонными отбросами.

Воздух здесь стоял плотный, тяжёлый, насыщенный густым запахом сырых дров, нечистот, варёной капусты, кислятиной дешёвого эля из распахнутых дверей кабака и отвратительной вонью сточной канавы, прорубленной ровно посередине улицы.

На углу переулка баба с красными, распухшими от холода руками продавала из плетёной корзины мелкую, земляную репу.

Двое дюжих подмастерьев-строителей тащили на плечах сырое дубовое бревно, сочно ругаясь матом на каждом скользком камне.

Босоногий мальчишка лет шести проскочил через грязевую кашу, судорожно прижимая к голым рёбрам краденую кукарекающую курицу.

На ступенях возле купеческой лавки стоял тощий, заросший человек в выцветшем плаще флагелланта. Он орал во всё горло о скором конце времён, о кровавой длани Господней и о том, что богачи в день Суда будут взвешены легче сухой золы.

Прохожие шествовали мимо, не поднимая голов. Никто его не слушал. Или делали вид, что привыкли к этим воплям.

Я шёл медленно, экономя силы.

Память умершего Марка вела меня по маршруту без ошибок: вниз по главной улице, мимо дымного кожевенного ряда, затем налево у чугунного гидранта-колодца, и далее к приходской церкви Святого Иакова.

А вот историк внутри меня разглядывал эту картину с почти болезненным, исследовательским жаром.

Вот она. Настоящая городская среда Средневековья.

Не стерильный музей.

Не костюмированная реконструкция.

Не красивая иллюстрация из академического фолианта.

А натуральная грязь, ледяной сквозняк, отвратительный мат, дым, навоз, шелудивая собака у мясной лавки, распухшие пальцы старухи на репе и маленький ребёнок, бегущий босиком по январской грязи.

Обычный человек во мне мечтал развернуться и бежать обратно под защиту высоких стен замка. Потому что этот город был не просто суров – он был смертельно опасен в каждой своей мелочи. Любая мелкая царапина на ноге могла обернуться заражением крови. Любой глоток местной воды – дизентерией. Любая вспышка лихорадки – зачисткой половины квартала.

Я миновал дымящуюся сточную канаву, чувствуя, как к горлу подступает знакомый ком тошноты.

В этот момент колокол церкви Святого Иакова ударил один раз. Глухо. Низко. Густо.

На короткую долю секунды этот одиночный звук показался мне сигналом вибрации смартфона на рабочем столе.

Я замер как вкопанный посреди улицы.

Всего на одно мгновение.

Смартфона больше нет.

Московской квартиры нет.

Школьного класса с зелёной доской и интерактивным экраном нет.

Была лишь церковь из серых каменных блоков, низкая дубовая дверь, мокрые от изморози ступени и промозглый январский день.

Я выдохнул и шагнул к порогу.

3

Церковь Святого Иакова отличалась крайней сдержанностью. Никакого пафоса. Низкая, приземистая башня, узкие бойницы окон, тяжёлая деревянная дверь, потемневшая от тысяч человеческих прикосновений.

Приходская школа располагалась в длинной пристройке с задней стороны – в низком каменном мешке, больше похожем на хозяйственный амбар, чем на храм науки.

Я толкнул дверь и вошёл.

Внутри стоял тяжёлый холод. Три ряда длинных, нетёсаных дубовых скамей. Низкий потолок с обугленными балками. Маленькие окна-щели под крышей не давали нормального света.

У дальней стены возвышался массивный стол учителя. На нём покоилась огромная, обтянутая свиной кожей Псалтирь, тяжёлая бронзовая чернильница, пучок гусиных перьев и длинный кожаный футляр. Из футляра выглядывала связка ивовых розг.

Розги никто не пытался спрятать. Они лежали на самом видном месте – как ключевой элемент педагогической системы.

В классе находилось двенадцать мальчиков.

При скрипе двери никто не повернул головы – дисциплина здесь вбивалась намертво. Но я кожей ощутил, как замерло всё помещение.

Социальная топография класса читалась с первого взгляда:

Первый ряд – двое упитанных, богато одетых мальчиков в дублетах из хорошего сукна. Сыновья старшин гильдии сукноделов и богатых купцов.

Второй ряд – ремесленные и мещанские дети одёжонкой попроще.

Третий ряд – сироты, церковные причетники и бедные бастарды.

Моё место располагалось в самом первом ряду. Отдельно от остальных. Справа от учительского стола.

Сын графского вассала или сам барчук не имел права смешиваться с городской чернью.

Я прошёл к своей скамье. Каждый шаг моих сапог гулко отдавался под сводами. Скамья скрипнула, когда я опустил на неё своё уставшее тело.

Отец Ансельм стоял у стола.

Чёрная суконная ряса делала его худую фигуру ещё более вытянутой и сухой. Лицо бледное, аскетичное, с практически отсутствующими губами. Глаза – серые, цепкие, лишённые малейшего тепла. В правой руке он держал длинную ивовую розгу – не как орудие наказания, а как дирижёрскую указку.

Капеллан разглядывал меня долго. Без ненависти, но и без малейшей радости. Так смотрит педантичный чиновник на тяжёлую проблему, которую судьба зачем-то снова вернула на его рабочий стол.

– Рад видеть тебя в полном здравии, молодой господин Марк, – ровно произнёс он.

Голос прозвучал сухо, формально. Обязательный реверанс в сторону графской фамилии.

Я лишь молча склонил голову, помня совет Гертруды.

Ансельм развернулся к классу, стукнув розгой по столу:

– Псалом восьмой. Domine, Dominus noster… Читаем по очереди!

Голоса мальчиков поднялись разноголосым, неровным хором.

Кто-то глотал окончания.

Кто-то коверкал гласные.

Кто-то просто механически повторял заученные звуки, вообще не понимая смысла латинских фраз.

Я сидел и слушал этот заученный гул, и это было настоящей мукой для человека с университетским образованием.

Латынь они коверкали беспощадно. Это была не классическая латынь Цицерона и даже не чистая ватиканская каноническая речь, а дикая, вульгарная смесь местного немецкого диалекта и церковных заучиваний. Сам отец Ансельм знал язык ровно в том объёме, какого требовал местный служебник. Никакой грамматической системы здесь не преподавали. Понимания смыслов не требовалось.

Здесь вбивали навык механического повторения. Строка за строкой. Покорность за покорностью.

Я понял: для этих людей святое слово вообще не должно было иметь понятного логического смысла. Его сила заключалась именно в его непостижимости. Это была школа не знаний, а школа идеальной дисциплины.

Мальчик во втором ряду – веснушчатый сын пекаря – запутался на длинном слове admirabile.

Отец Ансельм мгновенно замер.

– К столу, Йохан.

Мальчик встал без единого слова. Без плача, без попыток оправдаться. Он давно знал правила этого мира. Подойдя к столу, протянул правую ладонь ладонью вверх.

Розга рассекла воздух с коротким, сухим свистом.

Хрясь!

Удар был дозированным, привычным. Мальчик лишь вздрогнул всем корпусом, но не издал ни звука. На чистой коже ладони моментально вздулась багровая полоса.

– На место, – отчеканил капеллан. – Читать заново.

Мальчик вернулся на скамью. Никто из учеников даже не повернул головы. Ни жалости, ни удивления. Обычный элемент обучающего процесса.

Я опустил взгляд на свою восковую табличку.

Главный урок этого заведения прост: не выделяться и не провоцировать.

4

Когда черёд чтений дошёл до моего места, отец Ансельм медленно повернул голову.

– Молодой господин Марк. Ваша очередь.

Я поднялся со скамьи и подошёл к учительскому столу.

Псалтирь лежала открытой на массивно выделанной странице. Пергамент пожелтел от времени, заглавная буква D была выведена красной киноварью.

Строка была элементарной: Quoniam videbo caelos tuos, opera digitorum tuorum…

Я знал эту строку безупречно. Не из памяти мальчика Марка – из своего прежнего, университетского прошлого. Я мог прочитать её с идеальным классическим произношением, перевести каждое слово и разобрать синтаксический строй предложений.

И именно поэтому я категорически не имел права этого делать.

Если пятнадцатилетний барчук, известный своей нерадивостью, вдруг заговорит на идеальной академической латыни – это вызовет у церковников не восторг, а дикий ужас. В лучшем случае объявят одержимым бесами. В худшем – запрут в монастырском карцере.

Я сделал глубокий вдох, имитируя телесную слабость после болезни.

И начал читать. Медленно. По складам.

На слове digitorum намеренно запнулся, сделав паузу. В окончании следующего слова нарочно смазал гласную, выдав ту самую грубую местную ошибку, которую делали все ученики.

Отец Ансельм слегка приподнял левую бровь.

– Из-за тяжёлой лихорадки забыли грамоту, молодой господин?

Его тон прозвучал обманчиво мягко. Но под этой мягкостью угадывался тонкий, ядовитый расчёт.

Я опустил глаза в пол, сделав вид, что смущён.

Капеллан всматривался в меня ещё несколько секунд. Ударить меня розгой он не мог – статус графского сына защищал мою шкуру от прямого насилия мелкого священника. Но уколоть словами он был мастер.

– Перечитайте строку заново, – отчеканил он.

Я повторил текст. Чуть ровнее, но всё так же неловко, с заминками.

– Достаточно, – сухо резюмировал Ансельм. – Вернитесь на место. Дома изволите повторить псалом десять раз.

Я развернулся и пошёл к своей скамье.

И в ту секунду, когда я опускался на дубовые доски, из дальнего угла третьего ряда донёсся негромкий, развязный голос:

– Эх, Йохан… Кому-то Господь даровал светлый ум для умных книг, а кому-то – крепкие кулаки для драки. Каждому своё отмерено. Кому-то – ни того, ни другого.

По классу прошёл тихий, сдавленный смех.

Я не стал оборачиваться. Голос был мне незнаком, но память Марка мгновенно идентифицировала обладателя.

В самом дальнем углу третьего ряда сидел рыжеволосый парень.

Винсент.

Признанный бастард лорда Тита – одного из вассальных рыцарей графства.

Я заметил его ещё в начале урока. Яркие, огненные волосы сильно выделялись в сумерках класса. Острое, усыпанное веснушками лицо, тонкий нос и зелёные, удивительно внимательные глаза.

Социальный статус Винсента был сложным. Сын рыцаря, но незаконнорождённый. Формально – дворянская кровь, по факту – нищий приживал без прав на лен. И поэтому он ненавидел всю законную знать с особым изощрённым азартом.

Его реплика была выстроена гениально:

Без имён.

Без прямого обращения ко мне.

Без формального оскорбления.

Просто случайная мысль, брошенная в пространство.

Если я отвечу прямо – я признаю, что принял его шпильку на свой счёт.

Если промолчу – он поймёт, что я струсил, и следующий удар будет сильнее.

Я ощутил почти профессиональное уважение к его выдумке. Средневековая приходская школа в вопросах словесного стравливания оказалась ничем не хуже современных старших классов.

Я не стал поворачиваться к Винсенту. Вместо этого я слегка нагнулся к сидевшему рядом со мной сыну купца – пухлому парню с вечно влажными губами.

– Скажи-ка мне, Ганс, – произнёс я негромко, но так, чтобы звук отчётливо пролетел по замершему классу. – А правда ли то, о чём говорят старики? Будто среди рыжих бастардов частёхонько встречаются византийские да сарацинские следы? Я слышал, от такой дурной крови у людей вечно язык чешется от бессилия.

Пухлый сын сукнодела мигнул глазами, вообще не уловив сути.

Зато третий ряд всё понял мгновенно.

Тишина в классе стала звенеть, как натянутая тетива.

Рыжий цвет.

Бастард.

Сарацинская дурная кровь.

Клеймо Иуды.

Я не назвал Винсента по имени. Я не посмотрел в его сторону. Я не нарушил канонических правил поведения.

Из третьего ряда не донеслось больше ни единого звука.

Лишь через пару секунд я позволил себе мельком вскинуть взгляд.

Винсент смотрел на меня из своего угла абсолютно неподвижно. На его остром лице не отразилось ни капли ярости. Лишь на губах замерла короткая, почти невидимая усмешка.

Он принял этот удар. И оценил его точность.

Отец Ансельм сжал свою розгу так, что побелели костяшки пальцев. Он слышал каждую букву, но наказать было абсолютно некого – формально правила не были нарушены.

– Тишина в классе! – рявкнул капеллан, с силой стукнув деревом по столу. – Открываем следующую страницу!

Урок продолжился. Но теперь я слушал не сухую латынь. Я слушал внутреннюю механику этого помещения.

Кто шепчется за спиной.

Кто отводит глаза.

Кто до смерти боится розок.

А кто ищет взгляда Винсента, прежде чем выдать реакцию.

Класс на моих глазах превращался в понятную социальную карту.

5

Спустя два часа отец Ансельм с гулким хлопком закрыл тяжёлую Псалтирь.

– Дома повторить текст до указанной строки. Кто завтра запнётся – будет скрести воск с табличек до вечерней службы.

Мальчики моментально пришли в движение: заскрипели скамьи, зашуршали суконные плащи, застучали сапоги.

Я поднимался с места последним. Так требовал этикет: графский сын не должен толкаться в дверях вместе с детьми мещан.

Двор церкви встретил сырой прохладой.

Серое небо висело совсем низко. Снежная крупа растаяла окончательно. У стены пристройки двое мальчишек из второго ряда уже о чём-то спорили, а группа из третьего ряда сгрудилась у самых ворот.

Я неторопливо пошёл к выходу.

И на узкой вымощенной дорожке передо мной вырос Винсент.

Один.

Он шёл спокойно, спрятав руки в рукава потёртого суконного плаща. Увидев меня, аккуратно отступил в сторону – ровно на столько сантиметров, сколько требовал закон о почтении к знатному лицу.

Затем слегка наклонил голову:

– Молодому господину Марку доброго дня, – произнёс он. – Надеюсь, благородные глаза не слишком устали от сегодняшних трудов над сложным текстом?

Слова были выверены идеально. А вот интонация содержала концентрированный яд.

Я остановился и оглядел его с ног до головы.

Вблизь Винсент казался ещё более тощим. Веснушки обильно покрывали его бледную переносицу. Но зелёные глаза не бегали – он умел удерживать прямой взгляд, что было редкостью для его возраста.

Опасный, умный субъект.

– Благодарю доброго Винсента за искреннюю заботу, – ответил я тем же сухим, светским тоном. – Глаза мои в полном порядке. А вот уши слегка устали. Слышались мне сегодня странные речи о рыжих да сарацинах… Видать, сосед мой сукнодел что-то напутать изволил.

Уголок рта рыжего едва заметно дёрнулся.

– Соседи, молодой господин, вообще часто путаются, – тихо ронял он. – Особенно те, кто от рождения не способен отличить искреннего друга от опасного врага.

– Воистину так, – сказал я. – Тяжкое нынче время для тех, кто не умеет различать. По счастью, я различать умею прекрасно.

Винсент замолчал. На этот раз – всерьёз.

Что-то изменилось в его тёмно-зелёных зрачках. Исчезла барская насмешка. Появился чистый, исследовательский интерес.

– А молодой господин оказался удивительно наблюдателен, – проговорил он значительно тише.

– Тяжёлая лихорадка отлично учит смотреть по сторонам, – ответил я. – Когда лежишь пластом – времени на размышления предостаточно.

Мы простояли друг против друга ещё пару секунд. Мимо прошёл сын купца с табличкой под мышкой, суетливо сделав вид, что не замечает нашей беседы.

Винсент наклонил голову ещё раз. На этот раз – без паясничанья.

– Доброго пути в замок, молодой господин.

– И тебе не хворать, Винсент.

Я прошёл мимо него, не увеличивая шага. Не оборачивался. Но спиной отчётливо ощущал его пристальный взгляд.

И я точно знал: это была не окончательная победа. Это был лишь первый ход в долгом партионном раскладе.

6

Обратная дорога вверх к замку Дерстен далась мне нелегко.

После двух часов сидения на жёсткой дубовой скамье поясница гудела, голова раскалывалась от заученного латинского бормотания, а плечо простреливало после вчерашнего истязания у Каллигана.

Но сильнее всего меня выматывали люди.

Необходимость на каждом шагу контролировать каждое слово, каждую интонацию, каждый взгляд. В этом мире ошибка в коммуникации могла стоить не испорченной репутации, а дыры в боку.

В каморке меня ждала Гертруда.

Она моментально прочитала моё состояние по лицу:

– Ну как? Как прошёл первый день у отца Ансельма?

Я сбросил суконный плащ, уселся на тюфяк и выдохнул:

– Тяжело. Но я цел.

Старуха хмыкнула:

– Раз цел – значит, всё сделано верно.

Когда она ушла, я долго сидел в тишине, вертя в пальцах костяной стиль.

Винсент.

У него нет законных прав на землю. Нет денег. Нет права на ошибку. Всё его богатство – это острый ум и умение просчитывать дистанции между людьми.

Кому улыбнуться.

Кого уколоть чужими руками.

Перед кем вовремя склонить голову.

Он не пойдёт на прямое оскорбление – статус графского сына защищает меня от прямой грубости. Но он будет тестировать меня ежедневно. Каждым жестом.

И самое опасное заключалось в том, что в местной системе выживания он был куда опытнее меня. Я знал теоретическую историю век за веком. А он знал этот конкретный грязный город изнутри.

Если я превращу его во врага – я получу хитрого и опасного противника под боком.

Если смогу подчинить или склонить к сотрудничеству – получу сильнейший инструмент в молодёжной среде.

Я лёг на спину, чувствуя, как расслабляются затёкшие мышцы.

Завтра – снова оружейная у Каллигана.

Послезавтра – снова приходская школа.

Я уже почти погрузился в сон, когда в памяти всплыла вчерашняя фраза капитана стражи: скоро на занятия в оружейную станут приходить и другие дворянские недоросли.

Среди них наверняка окажется и Винсент.

А в оружейной действуют совсем иные законы. Там удар деревянным мечом – это не оскорбление. Это элемент учебного процесса. Там он сможет законно отвесить мне пару тяжёлых синяков.

Я открыл глаза и посмотрел на потолочные балки.

Значит, завтра у Каллигана придётся пахать в два раза сильнее.

А далеко внизу, во дворе замка, всё так же тяжело и ритмично бил кузнечный молот.

Под этот звук я и заснул.