Текст книги "Чужое тело (СИ)"

Автор книги: Garickson

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 14

# Ночной сговор

1

Освальд Клемм покинул замок Дерстен через тесную Нижнюю калитку – узкий каменный лаз в толще стены, выходивший к речному наволоку и купеческим складам нижнего посада.

Косогор у подножия стены давно почернел от золы и сажи. Под подкованными сапогами хрустел ледяной наст. Сырой ветер с реки нёс дух ила, пропревшей соломы и близкого печного дыма.

Освальд шёл быстро, но не торопясь. Человек его положения, суетливо бегущий ночью по посаду, воротником прикрывая лицо, всегда выглядит виноватым.

Он нёс эту тяжесть третий день подряд. С той самой секунды за вечерним столом в большом зале донжона.

«Тогда странно…»

Голос пятнадцатилетнего мальчишки прозвучал тогда удивительно спокойно. Почти рассеянно, словно подросток подхватил незначащий разговор про погоду или урожай.

Именно этот ледяной, неестественный покой Освальд помнил хуже всего. Не угрозу, не цифры по Нидерхольму – именно покой.

Вчерашний разговор в скриптории лишь подтвердил то, что управляющий интуитивно понял ещё за графским столом: барчук Марк Дерстен насквозь видел его теневую финансовую схему, выстраиваемую годами. Видел её полностью, в деталях, с коэффициентами списания и дельтами цен. И видел её совершенно один.

Не донос завистливого вассала. Не проверка Конрада. Не ревизор из аббатства.

Худой, болезненный пятнадцатилетний мальчишка с серой пергаментной тетрадью в руке.

Семнадцать лет Освальд был единственным настоящим мозгом этого баронства. Конрад умел воевать, Арнольд – пить и драться, Дитрих учился командовать копьём. Но только Освальд знал цену каждой подкове и каждому мешку ржи в этих землях. И теперь появился человек, прочитавший его мысли, как открытую страницу Псалтири.

2

Освальд свернул в проулок между складами гильдии. Впереди тускло светилось окно на втором этаже старого фахверкового дома – постоянное место их встреч.

Дом был построен ещё при деде Конрада: каменный цоколь снизу, дубовый верх с глиняной обмазкой. Днём здесь купцы хранили тюки шерсти, бочки соли, дублёные овчины. Ночью склад пустовал, опечатанный замком гильдии.

Освальд постучал условным стуком – два коротких удара, пауза, резкий щелчок. Засов отжали почти моментально.

Внутри пахло свечным салом, пропревшей шерстью, дешёвым вином. Комната наверху отличалась чисто функциональной скудостью: дубовый стол, иссечённый ножами, два чурбана, глиняный кувшин, три оловянных кубка.

Они собирались здесь не в первый раз. За семь лет эта комната видела немало расчётов и тихих договорённостей.

Цайдлер – грузный старик с лицом, иссечённым оспинами, старшина купеческой гильдии, контролировавший сбыт замковой соли и неучтённого зерна.

Ульрих – худой, нервный младший казначей канцелярии, отвечавший за списание леса и фуража, с вечно бегающим взглядом.

Третий терялся в тени у очага – молчаливый человек в сером плаще без знаков различия, связной с контрабандистами южного тракта.

Освальд закрыл дверь на задвижку, снял перчатки, сел на свободный чурбан.

Никто не стал спрашивать о погоде или дозорах.

Седой Цайдлер поднял тяжёлые веки:

– Ну?

– Барский сын. Младший, – сказал Освальд. – Он знает. Всё знает.

Тишина длилась один тяжёлый вдох.

Ульрих подался вперёд, задев кувшин:

– Кто сказал?! Кто из наших слил информацию?!

– Никто, – ровно ответил Освальд. – У него на руках тетрадь. Полная сводка по деревням, закупкам ржи, солевой дельте, дорожным сборам. Он сложил весь наш баланс сам.

3

Массивная челюсть Цайдлера едва заметно дёрнулась.

– Откуда у пятнадцатилетнего мальчишки такие цифры?! – заговорил Ульрих, срываясь на фальцет. – Он же месяц назад из каморки не вылезал! Кто-то из канцелярии носил ему дневники?!

– Нет, – отрезал Освальд. – Он работал один. Слушал кухарок у колодца, ходил по рынку, сводил коэффициенты усушки. У него феноменальный, пугающий ум.

– Сколько ему? – спросил Цайдлер.

– Пятнадцать. В конце осени было.

– Проклятый сопляк… – сплюнул Ульрих в темноту угла.

– И чего он хочет? – спросил старик.

– Пятьсот золотых гульденов в год, – выговорил Освальд. – Или половину нашей теневой маржи.

Ульрих коротко и безрадостно расхохотался:

– Половину?! Щенок! Наглый барский щенок!

– Нет, – тихо возразил Освальд, глядя ему в глаза. – Не щенок, Ульрих. Категорически не щенок.

Комната погрузилась в звенящее молчание. Где-то внизу от порыва ветра хлопнула ставня.

Освальд смотрел на глубокую трещину в столешнице, вспоминая вчерашний вечер – тонкие пальцы Марка на серой обложке.

– Что он сказал тебе дословно? – спросил Цайдлер.

– «Меня не интересуют ваши внутренние расчёты с сошкой. Меня интересует строго река».

– Умный ублюдок, – прошептал Ульрих.

– Да, – подтвердил Освальд. Это признание далось ему легче, чем он ожидал сам от себя, потому что было чистейшей правдой. Марк Дерстен обладал редчайшей формой практического разума, который не ищет правых и виноватых, а сразу забирает под контроль ключевые узлы управления.

4

Цайдлер молча считал, шевеля губами – так же, как делал это сорок лет на гильдейских собраниях.

– Раз он пришёл не к отцу, – сказал он наконец, – значит, хочет зарабатывать, а не ломать систему. Понимает: сдай он нас Конраду – хозяйство встанет, а сам не получит ни медяка.

– На данном этапе, – уточнил Освальд.

– Именно! – вскинулся Ульрих. – А через год, когда в нём проснётся дворянская честь или страх перед исповедью у отца Ансельма? Когда он захочет подмять весь замок, выбив табуретку из-под братьев? Да он нас всех на галерее повесит раньше, чем у него борода вырастет!

Никто не стал спорить. Это тоже было правдой.

Человек, отдавший шантажисту половину дохода, становится не партнёром, а рабом. А раб ждёт момента всадить нож в спину хозяина.

Освальд ощутил тяжёлую усталость под рёбрами. Не страх перед виселицей – глубокую, высасывающую силы усталость.

Семнадцать лет их схема работала как безупречный механизм. Без жадности, без крови, без внимания стражи. Каждый строил избы, учил детей, покупал землю.

И теперь всё это зависело от настроения подростка, месяц назад не способного удержать ложку.

– Решать нужно сейчас, – сказал Ульрих, понижая голос до шёпота. – Пока он не сделал копию тетради.

Цайдлер поднял тяжёлые глаза:

– Да.

Человек в сером капюшоне молча кивнул. На его поясе под плащом едва слышно звякнуло железо.

Никакого спора. Просто прагматичное решение товарищества, устраняющего помеху.

Мальчик с математическим складом ума и тетрадью компромата был опаснее любого императорского ревизора. Ревизора можно откупить или обмануть. А эту голову, уже научившуюся видеть невидимые связи, – нельзя.

5

– Сделать аккуратно, – сказал Освальд. – Без ниток к замку. Не в стенах донжона. Граф после первых же подозрений перевернёт весь замок и повесит всех, кто умеет писать.

– Само собой, – кивнул Цайдлер. – Обыски в канцелярии нам ни к чему.

– Несчастный случай? – спросил Ульрих.

– Парень калека, – ответил старик. – Нога прихрамывает, кисть меч почти не держит. Лошадь понесёт на обрыве, сорвётся с кручи, схватит горячку на морозе. Или лесные бродяги из Вайсбаха прижмут у старых складов.

Освальд больше не слушал детали. Не потому, что было противно, – просто способ уже ничего не менял. Колесо было запущено.

Он поднялся первым:

– Держите меня в стороне от исполнения. Я ничего не знаю и ни в чём не участвую.

– Ты сделал свою часть, Клемм, – сказал Цайдлер. – Указал на течь. Дальше сами.

Освальд натянул перчатки, поправил плащ и вышел, спустившись по скрипучей лестнице.

6

На улице было холоднее, чем час назад. Освальд возвращался той же дорогой, мимо тёмных купеческих амбаров.

«А правда, отец, что молодой господин Марк теперь читает по-латыни и поправляет капеллана Ансельма?»

Вопрос его дочери Лины всплыл в памяти без спроса. Тринадцатилетняя девчушка с льняными волосами никогда не спрашивала про замковых господ. Слухи о преображении младшего сына графа уже расползались по посаду, превращаясь в полусказочную легенду о выжившем калеке.

Освальд не сбавил шага. Плотнее запахнул плащ и поднялся по косогору к Северной калитке.

Замок Дерстен высился над посадом чёрной молчаливой тушей. Там спали Конрад, Арнольд, Дитрих и сам Марк.

Чёрная река замковой экономики продолжала течь по своим каналам.

И останавливать её никто не собирался.

Глава 15

# Глава 15. Уличная арифметика

1

К полудню ледяной январский снег на улицах посада почти сошёл.

От него остались только серые, рыхлые, ноздреватые полосы вдоль сточных канав да под северными каменными стенами купеческих складов – там, куда скупое зимнее солнце не добиралось даже в самые ясные часы дня.

Штадт-Дерстен пах слякотью, мокрой гнилой соломой, печным дымом и свежим лошадиным навозом. Из-под тяжёлых дубовых колёс крестьянских телег во все стороны текла и брызгала грязная, маслянистая талая вода.

Я шёл от приходской школы к родному замку привычной, тысячу раз выверенной дорогой.

Псалтирь и восковые таблички тихо похлопывали в кожаной сумочке под полами суконного плаща. Правое плечо и предплечье после утренней каторги у Каллигана ныли тупой, глубокой, непрерывной болью – организму это было уже почти привычно. Капитан сегодня снова заставлял меня держать утяжелённый дубовый меч на вытянутой руке над каменным полом.

Тридцать семь секунд.

На тридцать восьмой секунде кисть неудержимо дрогнула, и клинок со стуком опустился.

– Лучше, – буркнул Каллиган, не меняя сурового выражения лица.

Для старого наёмника это равнялось высшей похвале.

2

Улица у таверны «Святой Бруно» сегодня шумела куда громче обычного.

У дубовой коновязи стояли две заляпанные грязью торговые телеги. Из настежь распахнутой двери заведения густыми волнами тянуло пережаренным луком, жирным бараньим бульоном и забродившим пивным суслом. Кто-то в глубине помещения хохотал – громко, хрипло, пьяно.

Я уже почти прошёл мимо широкого крыльца, когда справа, из узкого неосвещённого переулка между суконными складами, вышли люди.

Не выбежали. Не выскочили с диким криком. Именно вышли.

Быстро, собранно, с той особенной тяжёлой естественностью движения, которая совершенно не свойственна случайным посадским прохожим.

Первый удар я даже не успел толком разглядеть – лишь почувствовал мощный, глухой толчок в правое плечо. Меня крутануло вокруг оси, каблук сапога беспомощно поехал по грязной наледи.

Второй человек уже грамотно заходил сбоку, перекрывая мне путь к открытой улице.

Я инстинктивно успел дёрнуть короткий поясной нож из-за пояса.

Чья-то тяжёлая, жёсткая рука на взлёте снизу впечаталась прямо по моей запястной кости.

Хруст!

Острая боль прожгла руку от пальцев до локтя. Нож выскользнул и со всплеском упал в грязевую кашу под ногами.

– Держи его! – короткий, злой, командный шёпот.

И сразу же – тяжёлый, короткий удар под дых.

3

Воздух с сипом вышибло из моих лёгких.

Я согнулся пополам, судорожно пытаясь сделать хоть один вдох.

Пятеро.

Мой разум, переключившийся в режим первичного аудита угрозы, зафиксировал это число отдельно, абсолютно холодно и отстранённо.

Пятеро. Не пьяные. Работают слаженно, без суеты, коротко переглядываясь.

Один жёстко хватал меня за ворот суконного плаща сзади, фиксируя тело, второй наотмашь ударил кованым кулаком в висок. Мир вокруг качнулся и поплыл.

Тело дёрнулось само – не осознанной мыслью, а вбитой мышечной памятью последних недель. Каллиган на тренировках снова и снова вдалбливал одно и то же: не падать прямо назад, уходить корпусом в сторону, прикрывать сонную артерию и голову плечом.

Я вывернулся из захвата почти случайно, за счёт инерции.

Удар скользнул по скуле, не задев кость.

Но третий нападавший уже бил снизу коленом прямо в живот.

Боль пришла сразу вся – острая, тошнотворная, ослепляющая.

Грязь под сапогами. Чужое тяжёлое дыхание. Въедливый дух дешёвого пива и сырой кожи.

Вот так людей и убивают.

Эта мысль прозвучала в моей голове удивительно прозрачно.

Не животный страх. Просто сухая констатация факта.

Алексей Смирнов в своей прошлой жизни никогда не дрался за выживание. Дворовые потасовки эпохи девяностых и университетские стычки не считались. Там были другие правила.

Здесь люди били не для того, чтобы унизить, запугать или выбить кошелёк.

Они били, чтобы закончить объект.

4

Кто-то снова сзади судорожно впился пальцами в мой ворот.

Я со всего размаха ударил локтем назад – скорее отчаянно и слепо, чем обученно. Попал во что-то мягкое. Сзади раздалось короткое, глухое ругательство.

Потом меня снова сбили с ног тяжёлым подсеком.

Колено с хрустом ударилось о камни мостовой.

И в этот самый момент один из нападавших внезапно, без звука, резко согнулся пополам.

Будто на полной скорости наткнулся животом на невидимую каменную стену.

Только никакой стены за его спиной не было.

За его спиной стоял Гаррет.

Я даже не понял, откуда именно появился старый графский дружинник.

Гаррет не кричал. Не задавал вопросов. Не давал заговорщикам времени на раздумья.

Первый нападавший уже валился в грязь, судорожно хватаясь обеими руками за пробитое горло.

Второй резко развернулся к Гаррету, выхватив из-за пазухи широкий сапожный нож.

Гаррет шагнул ему навстречу.

Коротко. Экономно.

Жёсткая ладонь в лицо.

Удар локтем под ухо.

Нож со звоном звякнул о мостовую.

Человек осел в грязь без единого звука.

Без красоты. Без турнирного размаха. Ровно так, как опытный мясник работает на бойне.

Один из оставшихся крикнул:

– Уходим!

Но было уже поздно.

Дубовая дверь таверны с грохотом распахнулась.

Рыжий Винсент выскочил наружу, слегка щурясь от яркого дневного света.

Он остановился ровно на одну секунду, мгновенно оценив расклад: пятеро нападавших, Гаррет, Марк в грязи.

Потом молча и быстро пошёл вперёд.

Первому же встречному Винсент всадил удар лбом прямо в переносицу.

Хруст!

Второго пнул тяжёлым сапогом под колено с такой силой, что тот с маху рухнул в слякоть.

Никаких красивых фехтовальных движений.

Настоящая уличная драка. Грязная, жестокая и быстрая.

Винсент дрался как человек, который рос не в дворянской оружейной, а среди конюшен, постоялых дворов и посадских малолеток.

Локоть.

Колено.

Окованный сапог в голень.

Короткий, страшный удар под вздох.

Один из нападавших всё-таки успел достать длинный клинок.

Гаррет перехватил его кисть обеими руками и одним коротким движением просто сломал ему пальцы назад.

Крик получился тонким, высоким, почти детским.

Оставшиеся в живых побежали.

Не организованно.

Сразу.

Как бегут наёмники, мгновенно понявшие, что заложенная схема сорвалась.

5

Я с трудом поднял голову от земли.

Один из убегающих в панике перепрыгнул через сточную канаву, и пол его плаща распахнулся от порыва ветра.

Сапоги.

Чёрная добротная кожа, широкие бронзовые пряжки, плотный серый мех внутри.

Слишком дорогие, слишком качественные сапоги для простого уличного грабителя или пьяного бродяги.

Мой разум зацепил и зафиксировал эту деталь отдельно.

Потом улица снова качнулась перед глазами.

Гаррет уже стоял рядом, опустившись на одно колено.

– Не двигайся, – голос дружинника прозвучал абсолютно ровно.

Я почувствовал, как его сильные, огрубевшие пальцы быстро и жёстко ощупывают моё тело – плечо, рёбра, ключицу, затылок.

Профессионально. Так осматривают раненых после конной атаки.

– Пальцы целы?

Я с усилием сжал правую кисть в кулак.

Боль вспыхнула острая. Но пальцы двигались.

– Да.

Гаррет коротко кивнул:

– Рёбра?

– Живой.

– Это хорошо.

Винсент стоял в двух шагах и неторопливо вытирал кровь с разбитой губы тыльной стороной ладони. Кровь была его собственная – губу рассекли в первые же секунды драки.

Рыжие волосы растрепались, на плаще застыла грязь. Он посмотрел на меня сверху вниз:

– Живой, барчук?

– Живой.

– Хорошо.

И всё.

Никаких красивых фраз вроде «мы успели вовремя».

Никаких расспросов.

Только тяжёлое дыхание после короткой рубки да шум из окон таверны, где из-за занавесок уже осторожно выглядывали любопытные морды постояльцев.

Гаррет взял меня за локоть и помог подняться на ноги.

Колени ощутимо дрожали.

Не от панического страха – от пропущенных ударов и выброса адреналина.

Мир всё ещё вращался чуть медленнее обычного.

Гаррет посмотрел в сторону тёмного переулка, где исчезли нападавшие.

Потом спокойно сказал:

– Это было не ограбление, Марк.

Я поднял на него глаза и вытер кровь с подбородка:

– Знаю.

Короткая, звенящая пауза.

– Откуда знаешь? – спросил Винсент, прищурив серые глаза.

Я сплюнул густую кровь в грязь:

– Ограбление орёт и суетится. Эти работали молча.

Гаррет посмотрел на меня очень внимательно.

Винсент усмехнулся самым краем губ. Не весело. Скорее как человек, которому искренне понравился точный ответ.

Потом наклонился, поднял из грязевой каши мой упавший нож и протянул его рукоятью вперёд:

– Держи крепче в следующий раз, молодой господин.

Это уже прозвучало почти как шутка.

Почти.

Я взял нож. Пальцы слегка дрожали.

Винсент заметил эту дрожь, но ничего не сказал.

– В замок сам дойдёшь? – спросил Гаррет.

– Дойду.

– Тогда пошли.

6

Они шли молча, зажав меня в середину.

Винсент свернул к боковому переулку уже через пару улиц, даже не попрощавшись. Просто неохотно махнул рукой через плечо и исчез в морозном дыму.

Гаррет молча проводил меня до самых ворот донжона.

Только у самого подъёмного моста он остановился и проговорил:

– Теперь смотри по сторонам, Марк.

– Я смотрю, Гаррет.

– Нет, – отрезал старый солдат. – Теперь – смотри по-настоящему.

И развернулся, уходя во двор, словно ничего не произошло.

Я остался стоять у ворот ещё на пару секунд.

Потом медленно пошёл внутрь донжона.

Под плащом тупо ныло всё тело.

Нижняя губа распухала.

На суконном рукаве засыхала чужая, тёмная кровь.

Я знал, что этот ход возможен.

Эта мысль пришла в моё сознание с абсолютной, ледяной прозрачностью.

Но знать об опасности абстрактно, в теории… и в реальности видеть дорогие сапоги человека, который пришёл на посадскую улицу тебя убивать – это совершенно разные категории восприятия.

Я поднялся по винтовой лестнице в свою каморку.

Каждая ступень тупой болью отдавалась в пробитых рёбрах.

Мастер Освальд Клемм просчитал риски и решил, что ликвидировать меня – куда дешевле, надёжнее и безопаснее, чем отдавать пятьсот золотых гульденов в год.

Он действовал не из личной ненависти.

Он просто решал очередную хозяйственную проблему баронства.

Пергаментная тетрадь в щели стены оказалась математически недостаточной страховкой. Пассивный компромат не работает против людей, привыкших решать вопросы силой.

Значит, мне нужна совершенно иная система безопасности.

Я открыл дверь своей комнаты.

Внутри было тепло.

Тихо.

И только сейчас, аккуратно закрыв за собой дубовую створку на засов, я осознал, насколько близко прошёл от окончательной смерти.

Не эмоционально.

Абсолютно математически.

Глава 16

# Глава 16. Живой ключ

1

В северной башне всегда было холоднее, чем в остальном замке.

Даже сейчас, когда ранняя весна уже размывала рыхлый, ноздреватый снег под внешними стенами Штадт-Дерстена, древний камень удерживал зимний холод упрямо и зло, словно давнюю, незаживающую обиду. Сырость сочилась сквозь узкие межкладочные щели, заставляя пламя одинокой сальной свечи на дубовом столе дрожать и вытягиваться тонкой янтарной иглой.

Я сидел за столом, опираясь предплечьями о холодные доски.

Перед мной лежали совершенно обычные, безобидные бумаги: выписки из приходской школы, мелкие ученические записи на латыни, хозяйственный список сальных свечей для скриптория да старый псалтирь в потрескавшемся от времени кожаном переплёте.

Серая тетрадь с компроматом была глубоко спрятана в тайный ящик стола.

Распухшая, разбитая за конюшнями таверны «Святой Бруно» нижняя губа ныла тупой, пульсирующей болью. Синяк на левой скуле уже набрал сочную фиолетовую силу и начал слегка желтеть по самым краям.

Когда я делал глубокий вдох, пробитые рёбра с правой стороны моментально отзывались жёстким, обжигающим прострелом.

Но это было хорошо.

Даже отлично.

Я специально поставил подсвечник так, чтобы его скупой, желтоватый свет падал мне прямо в лицо, не скрывая ни единого следа вчерашнего нападения. Пусть видит. Пусть с первой же секунды считает каждый синяк и каждую ссадину.

Уличная арифметика Освальда Клемма провалилась. Наёмники из посадских складов не смогли закончить работу – Гаррет и Винсент переломали им кости. И теперь управляющему предстояло увидеть прямые результаты своего неудавшегося «несчастного случая».

2

Шаги на каменной винтовой лестнице прозвучали тихо и мягко.

Освальд всегда ходил бесшумно, словно бесплотная тень в суконном плаще.

Тяжёлая дубовая дверь скрипнула. Управляющий вошёл в комнату, аккуратно прикрыл за собой створку на защёлку и остановился у самого порога – ровно на том расстоянии, которого строго требовал баронский этикет.

Его серые, въедливые глаза моментально, скользящим движением сканировали моё лицо.

Распухшая губа.

Сбитая скула.

Багровая тень свежего синяка под левым глазом.

Ни один мускул на бескровном, сухом лице Освальда не дрогнул. Его дыхание оставалось абсолютно ровным, а пальцы, сжимавшие суконные поля плаща, не выдали ни единого судорожного движения.

– Молодой господин Марк… – его шелестящий голос прозвучал с привычной, безупречной почтенностью.

– Приветствую, Освальд, – ровно отозвался я, указывая подбородком на пустующий дубовый стул напротив. – Присаживайтесь.

Управляющий неторопливо подошёл к столу и опустился на стул.

Положил узкие ладони с потемневшими от чернил ногтями на колени. Ждал.

Он пришёл сюда полностью готовым к тяжёлому бою. Это физически ощущалось в каждой линии его подтянутой фигуры. Не напряжённым или перепуганным, а предельно собранным, словно профессиональный фехтовальщик перед роковым выпадом.

Освальд всю дорогу по тёмным коридорам до Северной башни просчитывал возможные варианты моей реакции:

Прямое обвинение в организации нападения?

Попытка ареста силами дружины Гаррета?

Серая тетрадь, открыто выложенная перед графом Конрадом?

Или новые, ещё более жёсткие финансовые требования по пятисотгульденовой дельте?

Свеча стояла между нами так, что свет бил мне прямо в лицо. Управляющий видел каждую деталь полученных мной увечий.

И молчал, выжидая мой первый ход.

3

Я медленно перелистнул верхний пергаментный лист лежащей передо мной школьной записи. С таким видом, будто действительно искал среди латинских фразеологизмов какую-то крайне важную, не законченную строчку.

Затем поднял глаза и посмотрел ему прямо в зрачки.

– Последние несколько дней… вышли крайне неприятными, Освальд.

Управляющий слегка наклонил седеющую голову. Это было не согласием и не отрицанием. Просто сухим, нейтральным знаком того, что он внимательно слушает.

– Я тут на досуге понял одну важную вещь, – продолжал я спокойным, будничным тоном. – Нервы и здоровье у меня всегда были слабыми. Ещё задолго до того печального падения с яблони. Вы ведь отлично помните те времена, Освальд?

– Вы были весьма болезненным и слабым ребёнком, молодой господин, – ровно выговорил Клемм.

– Совершенно верно, – я лёгким, бережным касанием пальца задел распухшую губу. Почти задумчиво, словно вспоминал детские недомогания. – Старый Мастер Эльмар – весьма хороший и почтенный лекарь. Но он слишком стар. Его травяные отвары и притирки предназначены скорее для врачевания бренного тела, чем для умиротворения разума. А после всего того, что со мной случилось за пределами ворот…

Я сделал небольшую, выверенную паузу, давая ему ощутить подтекст.

– Мне кажется крайне разумным, чтобы в моей каморке постоянно находился кто-то, кто глубоко разбирается в целебных травах, настоях и притирках. Не время от времени, когда Эльмару вздумается подняться в башню, а непрерывно.

Освальд молчал.

Его опытнейший мозг чиновника крутил шестерёнки на предельной скорости, но он пока категорически не понимал, куда именно я клоню.

4

– Я много думал в последнее время о травничестве, Освальд, – продолжил я мягко, опершись подбородком на сцепленные пальцы. – О настоях, редких кореньях, сушёных цветах. О том, как различные растения могут избирательно действовать на память, человеческий сон, работу сердца или ясность рассудка. Увлекательная, крайне интересная наука.

Управляющий сделал один короткий, осторожный кивок:

– Молодому дворянину весьма полезно иметь благородное увлечение.

– Да, – согласился я. – И именно поэтому мне нужен рядом верный, толковый помощник. Молодой человек или девушка. Пожилые замковые бабы… – я чуть улыбнулся самым краем неразбитой губы, – вы же прекрасно понимаете, Освальд, это крайне неудобно и стеснительно для юноши моего возраста.

В скриптории установилась звенящая, плотная тишина.

Где-то далеко внизу, на хозяйственном дворе, с глухим ударом хлопнула тяжёлая дверь амбара.

Освальд слушал меня с предельной, концентрированной внимательностью. Но он всё ещё не видел финала выстраиваемой мной фразы. Он ждал подвоха с поставками лекарств или закупками редких аптекарских снадобий из Кёльна.

– Мне нужен кто-то искренне способный, – произнёс я, подавшись немного вперёд над свечой. – Не просто слуга, способный принести кувшин с отваром, а человек, понимающий суть того, что он делает. И главное – человек абсолютно преданный. Потому что в вопросах здоровья и сна личное доверие куда важнее любых академических знаний.

И только после этого я нанёс свой главный, сокрушительный удар:

– Я думаю… ваша младшая дочь Лина идеально справится с этим важным поручением.

5

Свеча тихо и резко треснула, выбросив синеватый язычок нагара.

Освальд Клемм не шевельнулся. Не отпрянул. Не закричал.

Только его взгляд в одно мгновение намертво застыл, превратившись в две стеклянные, неживые щёлки.

Вот она.

Эта секунда абсолютной, звенящей пустоты.

Она длилась куда дольше, чем тогда за вечерним столом, когда я впервые произнёс слово «налог».

Я ждал абсолютно спокойно, не сводя с него глаз.

Освальд очень медленно, с тихим сухим хрустом суставов сцепил пальцы рук на коленях.

– Лина… – повторил он наконец. Голос управляющего прозвучал суховато, обесточенно, словно из него выбили весь воздух.

– Насколько я помню, её зовут именно так? – переспросил я с невинным любопытством.

– Да.

– Она умница. И отлично разбирается в местных полевых травах. Я слышал об этом от дворовых слуг у колодца.

Освальд смотрел на меня.

И вот теперь он разгадал всю мою комбинацию. Полностью. До самого последнего, беспощадного дна.

Я не стал отводить взгляд. Я смотрел ему прямо в зрачки с холодной, стальной симметрией:

– Пока она будет находиться рядом со мной в качестве личной помощницы… – проговорил я негромко, вывешивая каждое слово на аптекарских весах, – я искренне убеждён, что со мной больше никогда и ничего неприятного не случится. Ни за воротами, ни в стенах донжона.

6

Тишина в Северной башне стала настолько плотной и физически ощутимой, что её, казалось, можно было резать клинком.

Мастер Освальд Клемм не был человеком, которому требовалось дважды разжёвывать очевидные вещи. Он мгновенно оценил безупречность и жестокую гениальность созданного мной капкана.

Это был абсолютный психологический и стратегический пат.

Если он прямо сейчас решит отказаться и не пустит дочь в башню – это прямое, безоговорочное признание своей вины в организации вчерашнего нападения у таверны.

Если он начнёт спорить, торговаться или звать на помощь графа – это признание.

Если он попытается тайком предупредить Лину или спрятать её на посаде – ему придётся объяснять тринадцатилетней девчонке, почему младший сын графа вдруг стал смертельно опасен. А объяснить это, не раскрыв свою семнадцатилетнюю казнокрадческую схему и не разрушив в её глазах образ честного отца, было технически невозможно.

И самое главное:

Пока Лина Клемм каждый день находится рядом со мной в скриптории – любая новая попытка ликвидировать Марка Дерстена становится для Освальда суицидальной.

Любой «несчастный случай» со мной автоматически ставит Лину под прямой удар. Если меня отравят – её первой бросят в подвал к Шонборну как личную травницу. Если на меня нападут на дороге – она станет главным свидетелем или погибнет вместе со мной. А если я умру – тетрадь с компроматом мгновенно ляжет на стол Конрада, и Освальда вешают на воротах в течение суток.

Я сделал его собственную, единственную дочь главной гарантией своего физического выживания.

– Она… ещё слишком молода, – проговорил Освальд наконец.

Это был слабый, пробный ход. Высказанный без малейшей надежды на успех.

– Тем лучше, – ответил я абсолютно спокойно. – Молодые люди куда быстрее и восприимчивее учатся.

Освальд чуть прикрыл веки.

Да. Этот ответ тоже был просчитан мной заранее.

– Её знания в лекарском деле крайне невелики.

– Мои знания тоже весьма скромны, Освальд. Будем постигать эту науку вместе.

Ещё один защитный ход был сбит с доски.

Управляющий смотрел на пламя свечи. Затем поднял глаза и спросил прямо, без дипломатических экивоков:

– Когда?

– Завтра утром. Если вас не затруднит.

Очень короткая, звенящая пауза.

– Хорошо.

Он выговорил это ровно, подчёркнуто буднично. Словно речь шла об отправке обычной девчонки-прислуги на замковую кухню.

Но я отчётливо видел: его длинные пальцы, лежавшие на коленях, застыли слишком неподвижно. Слишком правильно.

– Искренне благодарю вас, Мастер Освальд, – проговорил я.

Клемм скупо наклонил голову.

Затем спросил ещё тише, почти шёпотом:

– Она… знает что-нибудь?

Вот теперь я ответил не сразу. Я нарочно задержал паузу на две длинных секунды, давая ему прочувствовать всю глубину своего бессилия.

– Конечно же нет, – проговорил я с искренней, мягкой улыбкой. – Зачем чистой, юной девушке знать о сложных, грязных делах своего родителя?

7

Освальд опустил взгляд в каменный пол.

Потому что в моих словах он услышал самое главное и самое страшное.

Не эмоции. Не детскую ярость.

Абсолютную, ювелирную точность.

Лина Клемм была выбрана мной на эту роль именно потому, что она ничего не знала о теневых ведомостях, о казнокрадстве, о ночном сговоре на складе шерсти.

Она была чистой. Невиновной.

И именно поэтому являлась идеальным «живым ключом».

Марк Дерстен не станет обижать или обращаться с ней дурно. Это разрушило бы весь психологический баланс. Но пока девчонка сидит в его скриптории и толчёт сушёные травы в ступке – ни один наёмник в этом графстве не получит от Освальда ни медяка за новое покушение.

Предупредить её нельзя. Ибо любая попытка предупреждения станет саморазоблачением.

Освальд Клемм сидел неподвижно ещё несколько секунд.

Затем медленно, тяжеловесно поднялся со стула.

– Значит… завтра утром, – повторил он.

– Да. Завтра в восемь утра.

Управляющий аккуратно поправил суконный рукав своего дублета. Обычный, сугубо бытовой жест. Но мой аналитический разум зафиксировал: Освальд элементарно тянет время. Совсем немного. На пару секунд.