Текст книги "Дерзкая. Пленница (тело)хранителя (СИ)"

Автор книги: Extazyflame

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

Хорошая попытка. Только я не сдамся, не растаю и никогда не забуду того, что этот мужчина со мной сделал. Сколько зла м не уже причинил. И однажды я точно так же скажу ему о своей мести, как он озвучил мне о возмездии моему отцу.

До того, что между них произошло, мне не было никакого дела.

Глава 16

Мое тело и сознание как будто остывали. Я смотрела в потолок, моргая, чтобы прогнать яркие вспышки перед глазами. Они не были темными. Напоминали россыпь фейерверков. Еще один побочный эффект, которому не было места здесь и сейчас.

Первой реакцией было отшатнуться. Но это значило встретиться с Тагиром взглядом. Поставить себя в еще более неудобное положение. Я рассчитывала, что успею что-то придумать, пока голова покоится на его плече, а под лопаткой бьется чужое сердце.

Ничего не придумала. Даже лишила себя права самой отшатнуться. Это сделал Тагир. Причем без особой нежности. Поднял мою голову руками и поднялся. Повернул кран, выключая воду. Я зябко поёжилась.

– Вставай и вытирайся.

Полотенце я поймала на лету. Была, конечно, мысль этого не делать и позволить ему шмякнуться в воду, только последствия могли быть совсем не радужные. Учитывая, как я в свое время обращалась с Тагиром – с него станется. Оставит здесь в одном мокром полотенце либо заставит надеть костюм на не обсохшее тело.

Ноги дрожали. К тому же я чувствовала себя униженной тем, что сама не разорвала наши объятия. Наверное, этот гад теперь ухмыляется и смотрит с самодовольством победителя. Конечно же. Могу сколько угодно отрицать, но оргазм сказал все без слов.

Я проигнорировала протянутую руку Тагира. Переступила борт джакузи, рискуя поскользнуться. Устояла на ногах и начала тереть и без того пылающую кожу, как будто это действие могло стереть следы его рук и моего падения.

– Решила содрать с себя кожу? – донесся до моего слуха скучающий голос похитителя.

Он был просто до неприличия… просто до бешенства доволен! Молчать я больше не могла.

– Решила стереть твои руки.

– Совсем недавно, если мне изменяет память, ты была полна совсем другой решимости, Юля. Впрочем…

Он сделал театральную паузу. Слишком уместную и умелую, поэтому я прикрыла грудь полотенцем и подняла глаза. Но зря я искала в этих черных угольках его глаз что-то человеческие.

– Это ничего не меняет. Абсолютно ничего. Так что сразу записывай себе на жесткий диск своей очаровательной головки, девочка: я могу прийти к тебе за этим в любой момент. Мне плевать, готова ты к этому или нет, болит у тебя голова или другие женские проблемы. Далее. Не жди, что я буду с тобой нежным. Я буду таким, каким сам пожелаю. Решу, что с тебя хватит одного сегодняшнего оргазма – так и будет. Захочу доставить тебе удовольствие – это будет только мой выбор. И еще…

Мне стоило нешуточных усилий не вздрогнуть, не измениться в лице, не отвести глаза. А может, просто показалось, что я сумела сохранить лицо. Может, все мои истинные чувства были как раз на нем ясно написаны.

– Если ты думаешь, что твои женские штучки хоть как-то на меня повлияют – можешь очень сильно разочароваться. Я не один из тех мальчиков, что заглядывали тебе в рот. Впрочем, то, что ты сделала своим ртом, было круто. Даже не ожидал. Повторишь. Возможно, каждый раз, вместо «доброе утро», и в течение дня, если я захочу. Так что в твоих интересах стараться, а не кривить губы. Может, отпущу пораньше. Старайся, в общем, а там поглядим.

Я с яростью отбросила полотенце в сторону. Провоцировал ли меня этот мудак, или просто говорил все что вздумается, наслаждаясь своей властью – мне до этого дела не было. Я поспешно натянула уютный свитшот на голое тело. Белья мне, видимо, не полагалось. А после того, что Тагир сейчас мне озвучил – странно, что одежду оставили.

Он был самым настоящим чудовищем. Пусть не бил и не калечил, – знал, как убивать словами. Как целовать плечи и вместе с этим проворачивать в сердце зазубренный нож. Только наглухо отбитый отморозок будет говорить такое женщине, с которой пять минут назад занимался любовью.

Даже если эта женщина – дочь его врага. Даже если она сама его в чем-то сильно обидела. Настоящий мужчина не станет устраивать такие эмоциональные качели и запугивать.

«Мужчина не станет, – вздохнула я, завязав шнуровку на джоггерах. – С чего я взяла, что Тагир настоящий мужчина? Разве что…»

Мысль была искрометной. Я пристально посмотрела ему в глаза и заставила себя улыбнуться, поборов страх и послевкусие его последних слов. Почему эта мысль вообще зародилась в мое голове, и почему не казалась абсурдной?

«Разве что он сам хотел это сделать. Не с целью наказать меня, а от души. Но сам испугался произведённого эффекта и теперь пойдет на все, чтобы я этого не поняла. Оттого и будет сыпать угрозами. Которые вряд ли решится осуществить».

Долго испытывать его терпение я не стала. Отвернулась и пошла к матрацу, опустилась, подтянув колени к груди.

В теле еще вибрировали отголоски нашей умопомрачительной близости. Как я ни пыталась прогнать это прочь – ничего не получалось. Но к лучшему, наверное. Иначе я бы сжималась от страха или, что еще хуже, ревела, проклиная неразрешенные разборки папы и свою незавидную участь.

– Есть хочешь? – сухо осведомился Тагир.

– Сам как думаешь?

– Предупреждаю, – все так же, скучающим тоном, провозгласил мой тюремщик, – если попытаешься что-то сделать со столовыми приборами, в следующий раз будешь есть руками. Мы друг друга поняли?

– Поняли, – я реально проголодалась. – Что, интересно, я могу с ними сделать?

Но Тагир не ответил. Потянулся за одеждой, отстегнул рацию и что-то отрывисто произнес.

Я отвернулась, чтобы на него не смотреть. Сначала надо подкрепит силы. А потом…

А потом я уже решу, что со всем этим делать и как выбраться отсюда.

С одной стороны, все было не так уж и плохо. Время бежало медленно, словно река между частыми порогами. Да, от скуки я пыталась описать свою действительность цветастыми метафорами. Это каким-то образом успокаивало. Не позволяло вспоминать о той недопустимой близости, что произошла между мной и Тагиром.

Я подтянула колени у груди, задумчиво глядя на свой… ужин? Или завтрак? Сколько времени я уже здесь, что происходит за периметром камеры?

Отец… что, если его нет в живых? От одной мысли мне стало не по себе, к горлу подкатил ком.

Это значит, что никто меня не спасет. Мама, наверное, попытается. Может, брат подключится. Увы, никто из них ничего не понимает ни в бизнесе, ни в ведении переговоров с террористами. Тагир с подельниками получат свои деньги, и потом… потом…

Чтобы не допустить нового приступа паники, я вонзила вилку в кусочек поджаристого куриного филе. При этом во всех красках представила, что это лицо Тагира. Стало легче… только совсем ненамного.

Заботливый, мать его, ублюдок. Даже раны на ногах и ссадины на запястьях обработал, не обращая внимания на мои возражения. Ну а что я должна была делать после сказанных им слов? Притворяться послушной жертвой? Убить свою самооценку в хлам?

«Мне плевать. Только запомни – элитных докторов тут нет, девочка,» – Тагир остался верен себе и своему непроницаемому имиджу вероятного убийцы.

Но делал он все это с осторожностью. Даже, забываясь, дул на ссадину, которую невыносимо щипало от антисептика. Что-то в этом было неправильное, вызывающее диссонанс и оттого пугающее еще сильнее.

Что сделал мой отец? Неужели пытался его убить? Или, во что мне хотелось верить меньше всего – организовал похищение кого-то, кто был ему дорог?

Я никогда не говорила ничего просто так. Взвешивала каждое слово. Не лезла в душу посторонним. А тут вообще непонятно что произошло. Мир и я сама начали скатываться в бездну сумасшествия, не иначе.

– Он забрал того, кто был тебе дорог?

Рука Тагира дрогнула. Флакон антисептика пролился на мое запястье. Сама не понимала, как не зашипела от боли, хотя в глазах потемнело. Только я упорно продолжала смотреть в его глаза.

– Осторожно, девочка.

Я не заметила предупреждения в его голосе, хотя мне стоило понять: если хочу выжить, нельзя играть с абсолютным холодом. Не с таким противником, как Тагир.

– Мой отец не подарок, но он бы никогда… это, скорее всего, ошибка. Возможно, мы вместе могли бы докопаться до истины.

Когда его ладонь по касательной задела мою щеку, я почти поверила, что контакт установлен… до той самой минуты, когда пальцы переместились на мою шею и сжали, перекрывая кислород.

Обычно при ярости глаза наливаются кровью. Но к Тагиру это не относилось. Он смотрел на меня, прожигая холодом, все больше и больше сжимая пальцы, лишая шанса достучаться.

Испугаться я не успела. Словно опомнившись, мужчина моргнул, разжал хватку. Я закашлялась, поднесла руки к шее. В голове пульсировала одна единственная мысль: я ступила на запретную территорию. И в следующий раз это будет стоить мне жизни. Поэтому следующего раза не будет.

– Твой отец убийца, тупая ты дура. Убийца, которому нет разницы, кто перед ним. Даже если это женщины и дети. Так что все свои попытки найти мой нерв либо увидеть что-то человеческое – засунь себе в жопу!

Уходя, он даже не обернулся.

Еду мне принес тот, второй, что расправился с обозревшими конвоирами. Я вскочила на ноги, испытывая непонятную смесь страха, отчаяния, осторожности и желания достучаться если не до Тагира, то до его подельников.

– Здравствуйте! Я не знаю вашего имени, но нам стоит поговорить. Понимаете, Тагир в ярости, с ним невозможно вести переговоры. Я… я хочу предложить вам сделку.

Мужчина прищурил глаза и пристально посмотрел на меня. По позвоночнику пробежала волна тревоги и липкого страха. Почему я решила, что предо мной добрый полицейский? Этот был таким же опасным, как и Тагир. Даже хуже – с ним у меня отсутствовало даже подобие эмоциональной связи.

– Еда, – сухо бросил он. – А если еще раз откроешь рот без разрешения, воткну кляп. Я тебе не Тайгер, уяснила?

– Да куда тебе, – хоть и не сдержалась, но понизить голос догадалась.

На беду, этот услышал мои слова. И мне показалось, что он сейчас меня ударит.

– Я слежу за тобой, – от ненависти в его голосе я содрогнулась. – Хоть одна дикая выходка, просто пущу тебе пулю в лоб. И поверь, этим я сделаю неоценимую услугу Тайгеру. Даже если он поначалу и будет против. А теперь закрой рот и ешь, иначе в следующий раз я забуду принести тебе пожрать.

Милый мудозвон. Наверное, мне действительно стоит быть осторожнее. А если и ломиться в закрытые двери – пусть на них будут инициалы Тагира.

– Твари вы оба, – я вынырнула из воспоминаний и отставила пустую тарелку.

Надо же. Проголодалась. Только с таким перманентным стрессом мне бы не помешал виски. Интересно, Тагир выполнит мою просьбу?

С ума можно сойти. Столько всего произошло, а я не бьюсь в истерике, не посыпаю голову пеплом, не думаю о самоубийстве. Даже есть предчувствие, что все закончится хорошо.

Хотя, не исключено, я просто достигла абсолюта в собственной привычке обманывать саму себя.

Глава 17

Тагир

– Ну ни хрена себе. Тебе не кажется, что уже хватит?

Голос Стингрея доносится до меня, как сквозь вязкий туман с примесью угарного газа. В этом облаке я и плаваю, едва соображая и пытаясь остановить вращение комнаты вокруг своей оси.

Но руки еще не потеряли сноровки. Не проливается ни капли, когда я наполняю стакан новой порцией виски. Только с кубиками льда промахиваюсь – летят на стол. Ничего. Мне сойдет и так.

– Садись рядом, – наверное, язык заплетается, но моя речь кажется мне ровной. – Помянем мою семью.

– Давай ты прекратишь бухать, пока вся та херня с дочкой Белого не закончится. Кстати, ты так и не сказал, что собираешься с ней делать.

– А что я должен сказать? – виски двадцатилетней выдержки дерет горло и больше не приносит успокоения. – Хочу – трахаю. Хочу – бью. Захочу – выкину на хрен на улицу.

Стингрей все же садится рядом и решительно отбирает у меня бутылку. Я не сопротивляюсь. Знаю, что найду в шкафу еще, если все демоны прошлого снова оживут в огромных глазищах Юльки Беляевой.

– В следующий раз сам пойдешь ее кормить. Иначе я поправлю корону этой сучки сапогом.

– Послала далеко и надолго? – пьяно ухмыляюсь. – Это она может.

– Одобрение?

– Ни хрена, – смотрю на свет через тумблер[i] с виски, отчего серая мгла разбавляется янтарными всполохами. – Я буду это подавлять. Жестоко подавлять. Ни одна женщина так со мной не смеет говорить, особенно эта.

– Избавься от нее, – едва не давлюсь обжигающим напитком.

Хочется врезать Стингрею с кулака. Нельзя говорить под руку. Особенно такие вещи.

– С какого хрена? Слишком просто. У меня на телку планы куда интереснее.

– Твои планы – стать ее подкаблучником. Ты что собирался сделать? Пустить ее по кругу и отправить папаше видос вместе с ведром попкорна. Только ты попутал наказание и первую, мать его, брачную ночь. Имей в виду. Если это ролевые игры с наследницей в рабыню и господина, а не твое возмездие, я манал в подобном участвовать.

– Бутылку верни, – образ жены и сына давно стерся из памяти. Я стараюсь не замечать, что теперь сознание заполнили огромные, испуганные и дерзкие глаза Беляевой. – Будь спокоен. Еще спляшешь на могиле Белого. Только сначала я его дочь… сука, я ее просто сожру.

– Иди проспись, – Стингрей хватает меня за плечо. Очень зря. Я этого не терплю. С тех самых пор, как меня пытались сломать, избивая впятером.

Двоих покалечил. И умудрился выжить, хоть это и стоило протезирования всей челюсти. Остальные двое долгое время были под знаменами нашей группировки. И такое бывает. Только память ничего не вычеркивает просто так.

Серега не ожидает подобной прыти. Потому и не успевает сгруппироваться, когда я опрокидываю его на стол. Звенит посуда, раскалываясь о плитку на полу.

– Никогда, – замахиваюсь кулаком, не понимая, что друг увернулся и я попал в его поверхность, – не указывай, как мне себя вести. – И запомни, блядь, эта сучка – только моя. Я передумал, въехал? Планы изменились! Трахать или резать на ремни, но это буду делать только я! Пальцем тронешь – оторву все, что шевелится.

– Совсем ебанулся, – поднимаясь на ноги и глядя на расколотый надвое стол, кидает мне в спину Стингрей.

Но я его не слышу. Перед глазами – туман. В теле – озноб. Я словно перемолот и вспорот наизнанку, а после выброшенный за ненадобностью. Ступени наверх кажутся непреодолимыми преградами, но я как-то добираюсь в свою комнату.

Смотрю невидящим взглядом по сторонам. Отчего-то даже не задерживаюсь больше на фотографии Марины с Саятом на руках, что всегда находилась перед моими глазами, где бы я ни был. Как будто виски сделал меня слепым, оставив только способность видеть собственную ярость… и огромные глаза Юльки.

– Ведьма… – сметаю с прикроватного столика все, что там находилось.

Айпад идет сетью расколотого стекла, пистолет гулко звякает. Сжимаю виски руками и просто реву, будто раненый зверь. Глаза жжёт. Это кадры адского калейдоскопа. Белый. Моя семья. Юля. Кайманов с дочерью. Снова Беляев. Совсем ненадолго. И вновь насмешливое лицо Юльки, а в глазах так тщательно скрываемый страх.

Что дальше, я и сам плохо понимаю. В этом доме уже нет никого, кто сможет меня остановить. Стингрей наверняка попытается. Лучше не рисковать – я точно пущу ему пулю в лоб.

Может, алкоголь даст мне силы сделать то, что я никогда не смогу сделать в здравом уме.

Головокружение отрезвляет. Я с такой силой давил пальцами в височную область, что едва не отключился. Смотрю невидящим взглядом, а затем, разбив стекло кулаком, извлекаю из недр шкафа запечатанную бутылку виски.

Реальность сводит меня с ума. А я собираюсь сойти с реальности. Привычным жестом проверяю патроны в обойме «Беретты», закрепляю за поясом, и лихо подмигнув своей тьме, спускаюсь вниз.

Стингрей так никуда и не ушел. Но мыслит здраво. Знает, что я в том состоянии, когда начну сначала палить в лоб, а потом разбираться, кому и какого, собственно, хрена. Смотрит исподлобья, словно хочет сказать – «ты теряешь контроль, дружище».

Я разберусь с этим позже. Сейчас главное – чтобы никто мне не мешал. И охранял периметр, пока я окончательно не соберусь с силами и не поставлю точку в истории с Беляевой.

В истории, которая так резко и рвано вышла из-под контроля.

Она вскакивает при моем появлении.

Я знаю, что ее сердце забилось сильнее и даже, возможно, укололо болью, пока я спускался вниз. Пока Юля слышала мои шаги. Может, даже безошибочно поняла именно по характеру моей походки, чем ей грозит этот ночной внезапный визит.

Я знал, моя невольница, что ты не заснешь. У тебя бы это не вышло даже под лошадиной дозой самого ядреного снотворного. Как бы ты ни храбрилась и не старалась показать мне, что похищение для тебя – всего лишь яркое приключение, твое сердце буквально трясет от страха перед неизвестностью.

Как иначе, если я отнял у тебя надежду на то, что между нами возможно потепление. А также и на то, что эта месть может миновать тебя. Могла бы. Ты каким-то образом сделала для этого все от тебя зависящее.

Плевать, что и сама не поняла. Это начинаю понимать я, и ничем хорошим для тебя, как для дочери врага, оно не закончится. С наваждением надо расправляться, как с самым жестоким врагом. Обрывать все нити резко. До нечеловеческой боли и до ссадин на ладонях. Чтобы не осталось никаких сомнений.

Юля смотрит на меня так, как привыкла – с надменным вызовом. Она еще слишком молода, чтобы прятать за этой маской страх. И это сводит меня с ума. Щекочет кровь, опьяняет разум. Самый сладкий наркотик, от которого не удержаться – власть.

Власть над тем, кто сам стремился восстановить ее над тобой.

– Солнце встало, пора танцевать, – издевательское приветствие выходит натянутым и абсурдным.

Совсем не так я хотел это произнести. В повисшей тишине оно неуместно. Понимает это и Юля, смотрит уже не так уверенно. Переводит взгляд с бутылки в моих руках на пистолет за поясом. Достаточно сложить эти два предмета и умножить на степень моего состояния, чтобы понять: ничем хорошим это не закончится.

– Ты же… – не справляется со своими эмоциями, задыхается, пятится назад. – Ты пьян…

– Надо же, капитан Очевидность. Удивлена?

Смотрит так... будто в самое сердце. Что что-то дрожит внутри. Я стремительно трезвею, а подобное нам не на руку. Сворачиваю крышку и делаю глубокий глоток прямо из бутылки.

– Вот что в тебе такого, а? Обычная телка. Даже без тюнинга. Пройди в толпе – не запомнишь и не выделишь. Что ты творишь? Да вы с батей совсем берега попутали… Он не достал меня, прислал тебя?

Хрен разберет вообще, что я говорю. Вижу, как расширяются ее зрачки, а выражение лица… нет уже ни дерзости, ни надменности. Даже страх всего лишь тень перед маской какой-то обреченной безысходности. Будто до этого она всерьез не рассматривала, что я могу ее убить. Но сейчас даже я не знаю, что сделаю в следующий момент.

Внутри пожар. И глоток вискаря тут ни при чем. Слова выжигают все внутри напалмом.

– Какого хрена из всех чертей мне досталась ты?.. Как тебя угораздило вообще родиться в этом семействе? Что ты смотришь? Глаза в пол опустила! Я же тебя просто разорву, ты соображаешь своими мозгами?

Юлька с отчаянием смотрит на дверь. Она что, надеется на Стингрея? Какого хрена? Что у них тут произошло, пока он носил ей еду? Я сейчас просто выпущу пули в глотку им по очереди. Но сначала…

– Пей давай. Что вытаращилась? Или я не помню, как ты бухала в своих клубах? Давай, давай. Проще будет.

Юля нерешительно тянется к бутылке. А затем в ее глазах мелькает что-то жесткое. Вырывает, расплескав, и начинает пить, скривившись о отвращения.

– Куда?! – не узнаю собственного крика, выбиваю бутылку из ее рук.

Вздрагивает – но не отводит глаз. Смотрит на меня в упор. А я понимаю, что, если мне и стоит у кого поучиться храбрости, так это у нее. По стечению обстоятельств – у дочери моего врага.

Юлька вытирает губы. К такой крепости напитка она не привыкла. Слезы на глазах то ли от неумеренного поглощения огненной воды, то ли от страха.

– Теперь, – она смотрит, как золотистая жидкость льется на пол, – мы с тобой в одном положении. И если ты хочешь моей смерти… я имею право знать, что сделал мой отец. Скажи мне, Тагир. Потом можешь убивать. Даже смертникам зачитывают приговор.

– Рот… закрыла… – в меня бьет, будто тараном. Волной болезненной нежности с примесью сошедшей с ума тьмы. – Дольше проживешь… Глаза в пол опусти!

– Можешь сколько угодно убегать от этого и злиться. Я тоже не из стали. Не хочу ждать, когда у тебя сорвет крышу и ты меня действительно убьешь.

– Смелая, значит, – достаю пистолет и подхожу к ней вплотную. – А так? Будешь и дальше смотреть?

Какая-то неведомая сила не дает мне поднять руку. Или мне нужно убедиться, что я сам не в состоянии это сделать. Упираю дуло в висок девчонки.

Только на миг она испуганно отводит глаза, зрачки расширяются. Не верила. Даже после того, что я с ней сотворил на свадьбе. Знала, что насиловать – могу, а вот что убить – даже не допускала в своей хорошенькой головке.

Я и не смогу. Но она этого не знает.

Темная пелена похожа на обвал в горах. Раз я чуть не лег именно под таким, в своих родных краях. И сейчас она куда сильнее, только на этот раз – ментальная.

Смотрю в лицо Юли, окончательно понимая – я проиграл. Меня уже придавило со всей жестокостью и неотвратимостью глубиной ее взгляда. До острого желания постичь, что там внутри. Настолько сильного, что причина моего сегодняшнего загула – не панихида по жене и сыну.

Это желание вытравить Юльку Беляеву из своего сердца, тела и сознания. Это раунд, в котором я проиграл очень давно. Только это не стало для меня трагедией, вопреки ожиданиям.

Либо я не вижу смысла отрицать то, что сейчас в моих руках. Потому что я один имею над нею власть.

С хриплым стоном сжимаю волосы Юльки в кулаке и закрываю ее рот поцелуем, совсем забыв, что пистолет все так же упирается в ее висок…

[i] Это низкий широкий бокал под виски.

Глава 18

Юля

Он пьян, как… я даже не нахожу слов. И хотела бы обмануться, но бутылка в сильных руках никаких шансов не оставляет.

Я знаю это состояние. Знаю этот взгляд. Отец в подобном алкогольном опьянении превращался в чудовище. В такие моменты мать закрывала меня в спальне (когда я была маленькой), а позже буквально выпрашивала уехать погулять с друзьями.

Был момент, когда я думала, что это ради уединения и романтического вечера. Только с годами сложила дважды два. И помятый вид отца поутру, и красные глаза мамы, ее трясущиеся руки и закрытую одежду. Несколько раз я напрочь отказывалась уезжать и пыталась вмешаться. Только ничем хорошим это не закончилось.

И вот все мои кошмары ожили здесь. В плену у незнакомого, опасного и одержимого жаждой возмездия мужчины. Пока он был в трезвом уме, я уповала на его самоконтроль. Ведь отморозком Тагир в моих глазах так и не стал, несмотря на все, что успел сделать. Но сейчас… Мамочки, у него пистолет?

Вся моя храбрость куда-то испарилась. Я уже знала – места дерзости тут нет. Лучше потерянная гордость, о которой пьяный Тагир на утро и не вспомнит, чем пуля в лоб. И мне придется, превозмогая отвращение, дать ему то, за чем пришел.

А пришел мой похититель вовсе не беседы о сложности бытия вести. Я видела это в его глазах. Непроглядную тьму. Густую и неотвратимую, словно затяжная ядерная зима после апокалипсиса. Ничего хорошего она мне не сулила.

И когда Тагир заговорил, я поняла, что опасения только подтвердились.

Если бы все было так просто. К обесцениваниям я привыкла. Часто приходилось слышать, что внешность у меня заурядная. Обычно это бросали в лицо те, кому я отказала. Но Тагир… с какой целью? Всерьез решил, что я стану послушной и постараюсь доказать ему обратное?

На губах привкус виски. Они пылают, поскольку я их изрядно искусала. Может, и к лучшему. В теле разливается убойная слабость. Крепкая водица. К такой выдержке я не привыкла. Судя по тому, как Тагир выбил ее из рук, он не хочет, чтобы я была в равном с ним положении.

Ему нужен мой страх. Может даже ждет, что я буду ползать в его ногах. Проклятый виски. Он отбивает на глухо инстинкт самосохранения. Безумство храбрых – иначе и не описать.

– Теперь, – смотрю, как виски проливается, сожалея, что мало выпила, – мы с тобой в одном положении. И если ты хочешь моей смерти… я имею право знать, что сделал мой отец. Скажи мне, Тагир. Потом можешь убивать. Даже смертникам зачитывают приговор.

Сказала – и даже руки к губам потянула, чтобы прикрыть. Идиотка. Молчать! Завтра выскажу все, что хотела, не сейчас, когда этот громила в неадеквате! Дьявол, заткни мне рот…

– Рот… закрыла… – я смотрю в глаза Тагира… и не верю сама себе. То, что в них… Да ну на фиг. Просто невозможно. – Дольше проживешь… Глаза в пол опусти!

– Можешь сколько угодно убегать от этого и злиться. Я тоже не из стали. Не хочу ждать, когда у тебя сорвет крышу и ты меня действительно убьешь.

– Смелая, значит, – он выхватывает пистолет из-за пояса и с силой прижимает к виску. – А так? Будешь и дальше смотреть?

А потом что-то меняется. Нас будто вырывает из этой реальности и на бешеной скорости выносит в иную. Или виски достиг нервной системы и парализовал во мне все, включая мозг, но…

Дуло пистолета охлаждает мой висок. А мне не страшно. Я даже не понимаю, зачем это все, потому что мои губы уже жжет совсем от другого. От поцелуя, рваного и нервного, который выпивает во мне все живое, оставляя зависимость.

Надо вырываться. Или рыдать, в надежде на жалость. А я против воли, списав все на собственный пьяный угар, подаюсь вперед и переплетаю свой язык с его языком.

Молния. Или взрыв сверхновой. Что-то подобное бьет нас обоих в этот момент. Чтобы удержаться, поднимаю руки, обхватив шею Тагира, лаская пальцами его затылок. Будто хочу смягчить ярость… или разделить безумие на двоих.

Стук металла о пол. Вздрагиваю, едва понимая, что это был пистолет. Ловлю безумие мужчины и приумножаю в своем сознании. Пропащая. Потерявшая способность мыслить. Потому что целую его уже совсем не ради выживания, и даже не хочу себя обманывать.

– Мари… на… – хрипло выдыхает Тагир, хватая отворот моего худи и пытаясь то ли снять, то ли разорвать.

– Юля! – с почти ребяческой обидой поправляю его, стараясь удержать ускользающий жар страсти. – Какая еще Марина?

А дальше происходит что-то непонятное. Хотя искать логику в поступках пьяного мужчины – дело заведомо провальное.

Тагир отшатывается в сторону. Будто я змея, которая пыталась его укусить. Тьма в его и без того черных глазах беснуется, и мне кажется, она сорвется, ударив мне прямо в сердце. И это будет куда сильнее выстрела.

– Сука, – с ненавистью произносит он, сжимая ладонями виски.

Ужас сразу вытесняет алкоголь и те эмоции, которые он вызвал. Отползаю в угол матраса, стараясь слиться со стеной и стать незаметной. Бросаю взгляд на пистолет и закрываю глаза, качая головой.

Чем я его так разозлила? Чье имя он произнес? Чем я думала, когда решила поправить?

Слышу, как Тагир поднимает его с пола. Звенит бутылка. От ужаса цепенею еще сильнее.

Отпускает только тогда, когда я слышу шаги. Они удаляются. Грохочет тяжелая дверь.

Несмотря на все это, я еще долго не могу открыть глаза. Дрожу и стараюсь не плакать, понимая, что с трудом избежала чего-то ужасного.

Сегодня. А что будет завтра?

Ответ на этот вопрос так и не приходит.

И именно в такой скрюченной позе накрывает забытье. То ли сон, то ли потеря сознания от эмоционального потрясения. В один момент проваливаюсь в пустоту, не успев ничего понять…

Здесь время не отслеживается. Я понятия не имею, день или ночь, и сколько часов прошло.

Ноет шея. Ноет все тело. Я даже не сменила позы – так и заснула, обхватив колени и прижавшись к стене.

Обычно пробуждение дарит несколько минут неведения – кажется, что спишь в своей постели и нет места ужасам реальности. Но тут все было иначе. Едва открыв глаза, я вспомнила все, что со мной произошло.

Окидываю взглядом камеру. Почти пустую бутылку виски на полу – её кто-то отфутболил к двери. Не надо размышлять, кто, точно не я. А еще дико хочется пить. С трудом разминая затекшие мышцы, встаю и открываю бутылку минералки.

Это здорово. Прохладная вода возвращает к жизни. Выпиваю ее всю. В теле неприятный озноб, уже знакомый – от недосыпа, потрясения и похмелья. Это снимет только контрастный душ.

Несмотря на это решение, я долго не могу решиться. Воспоминания вчерашнего дня такие насыщенные, что кажется, прошёл как минимум месяц. Либо они так быстро сминают друг друга, что уже не кажутся острыми. Никогда не знала, что к подобному, оказывается, можно привыкнуть.

Мне плевать, что Тагир явится, когда я буду голая в душе. Все, чего стоило бояться, со мной уже произошло. А может мне даже хочется, чтобы он вошел сюда. Чтобы им двигало чувство вины. Чтобы нашел слова, сумел успокоить и заверил, что я не пострадаю.

Холодные и горячие струи воды попеременно секут мое тело, смешиваясь со слезами. Все-таки накрыла запоздалая реакция. Едва я поверила в то, что Тагир похитил меня не столько из-за мести, сколько из-за желания обладать, иллюзия разрушилась. Марина. Кто это? И почему я решила, что у такого мужчины нет бабы?

Только потому, что он набросился на меня, как одержимый? Так это у горцев в крови. И кто устоит, когда молодая девчонка находится в его власти. Я подавила всхлип.

Вчера он насиловал меня и угрожал пистолетом… а сегодня ка ни в чем ни бывало поедет к своей телке. Может, купит цветы. Поведет в ресторан. Будет с ней нежным и обходительным. Конечно, она же человек! И никакие грехи отца не стоят между ними. И как все просто – можно обращаться со мной, как с вещью. Делать все то, что никогда не позволял себе с Мариной. А я просто дура. Надо было меньше читать сопливые книги о влюбленных похитителях и крутить «365 дней» по кругу.

Он меня либо убьет, когда все закончится, либо выкинет за ненадобностью. Использованную и сломленную. Чем не месть моему отцу, – заставить смотреть день ото дня на то, как спасенная дочка сходит с ума и плачет по своему похитителю?

Наши желания могут сбываться самым кошмарным образом.

Тагир так и не пришел. Я как могла привела себя в порядок. Не хватало привычных кремов и лосьонов для лица и тела. Как скоро от лоска не останется и следа? Тагир точно меня больше не захочет. Надо попросить принести, надеюсь, не откажет.

Я прикусила губу. Женщина всегда остается женщиной. Но было противно, что я все еще хочу быть для него желанной после всего, что он сделал.

Невыносимо хотелось есть. Только надежда на то, что завтрак уже принесли, растворилась. Весело. Даже если меня и не собирались морить голодом, надо ждать, когда этот алкаш проснется и вспомнит, что узников полагается кормить.