Текст книги "Невеста из ниоткуда (СИ)"

Автор книги: ELVY

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

– Доброе утро.

– Утро, – подтвердила я, вошла, закрыла за собой дверь и решила, что обиняки в данном случае только затянут дело. – Слушайте, я только что видела в западном коридоре Тобиаса с каким-то незнакомым гонцом. На столе лежала бумага, и я случайно прочитала кусок: что-то про Ортанский лес и про то, что вам нужно туда выехать лично. Дело государственной важности.

Люстер смотрел на меня несколько секунд.

– Случайно прочитали?

– Крупный шрифт, – объяснила я без тени раскаяния.

– Понятно, – произнес архимаг и вернулся к фолианту.

Я подождала продолжения. Продолжения не последовало.

– Это все? – уточнила на всякий случай.

– Нет. – Он перелистнул страницу. – Тобиас сотрудничает с Дейстом примерно с восьми месяцев. Я знаю об этом три месяца.

– Три месяца, – повторила я. – Вы знаете три месяца, что ваш слуга работает на бывшего жениха вашей жены. И?

– И ничего, – сказал муж с невозмутимостью, будто обсуждает погоду. – Человек, который думает, что его информация уходит в нужном направлении, является удобным инструментом.

Я уставилась в его профиль.

– Вы используете Тобиаса как канал для дезинформации?

– Иногда.

– А письмо с Ортанским лесом?

– Интересно, что он придумал, – заметил мужчина, перелистывая еще одну страницу.

– Погодите. – Я подошла ближе к столу, потому что разговаривать с профилем было несколько неудобно. – Вы хотите сказать, что Вориан через Тобиаса отправляет вам письма с «делами государственной важности», которые должны вас куда-то услать, а вы... просто это читаете и не едете?

– В целом да.

– И Вориан думает, что вы уедете?

– Вориан думает, что Тобиас достаточно надежен, чтобы письмо дошло до меня в нужном виде. Тобиас думает, что достаточно осторожен, чтобы я не знал, – Люстер наконец поднял на меня взгляд. – Они оба глубоко заблуждаются уже восемь месяцев.

Несколько секунд я просто стояла и переваривала это с той скоростью, с которой переваривается информация, меняющая контекст всего предыдущего. Потом в груди поднялось что-то, что могло называться истерическим весельем.

– Восемь месяцев! – голос мой дрогнул от сдерживаемого смеха. – Он восемь месяцев платит вашему слуге, чтобы подсовывать вам письма с командировками, а вы восемь месяцев это читаете и никуда не едете, и никто из них не догадывается?

– Никто, – подтвердил архимаг с совершенно каменным лицом.

– А что вы делали в ответ? Просто игнорировали?

– Иногда отправлял через Тобиаса ответные сообщения. – Небольшая пауза. – Содержательные.

– Содержательные – это как?

– Однажды сообщил через него, что выезжаю в Ортанский лес в четверг. Вориан, судя по данным, прождал в столице до воскресенья.

Я наконец не выдержала. Смех вырвался раньше, чем успела его поймать – настоящий, неприличный, с той теплотой, которая бывает, когда что-то по-настоящему смешно и при этом ты не ожидала. Прикрыла ладонью рот, но было поздно.

– Прождал до воскресенья, – повторила сквозь смех, – ожидая, что вы приедете, а вы...

– Не приехал.

– Вы чудовище! – сообщила я с искренним восхищением.

Уголок рта у Люстера совершил то самое движение, которое у него заменяло улыбку.

– Возможно.

Я опустилась на стул у стола – без спроса, но ноги сами решили этот вопрос, – и провела несколько секунд, приводя лицо в порядок. Картина, которая складывалась, была настолько хороша, что портить ее лишними вопросами не хотелось, но один вопрос все же оставался.

– А зачем он вас вообще пытается куда-то услать? – спросила уже без смеха, потому что это был вопрос серьезный. – Что он рассчитывает сделать, пока вас нет?

– Поговорить с вами, – ответил Люстер просто.

– Со мной?

– Он рассчитывал, что без меня разговор получится другим.

– Он и так получился другим, – заметила я. – Мы вчера в саду все обсудили. Я ему объяснила.

– Знаю.

Я вскинула брови.

– Откуда?

– Тобиас доложил, – сообщил архимаг с тем же каменным спокойствием. – Он следил за беседой из окна второго этажа. Сказал, что разговор был коротким и что вы вернулись без видимого расстройства.

Секунда тишины.

– Тобиас следил за мной из окна, – проговорила медленно.

– Из западного, – уточнил Люстер, как будто это что-то меняло.

– Это замечательно, – констатировала с чувством. – Просто замечательно. В моем собственном замке за мной шпионит слуга, который работает на бывшего жениха меня же, а муж об этом знает уже три месяца и использует это в собственных целях. Это нормальный вторник для всех, да?

– Среда, – поправил муж.

– Тем хуже.

Он посмотрел на меня с тем выражением, которое у него появлялось редко – что-то похожее на внимательность, на живой интерес, который обычно прятался под профессиональной непроницаемостью.

– Вы расстроены?

– Нет, – я честно ответила. – Я впечатлена. Это разные вещи. – Поднялась со стула, одернула платье. – Скажите мне вот что: Тобиас сейчас отошлет Вориану отчет о вчерашнем разговоре?

– Скорее всего, уже отослал.

– Тогда Вориан знает, что я сказала ему «нет», и сегодняшнее письмо про Ортанский лес – это реакция на «нет»?

Люстер закрыл фолиант.

– Логично предположить.

– И вы опять никуда не поедете?

– Нет.

– А что будет дальше?

– Либо он придумает другое письмо, – ответил архимаг без малейшего беспокойства, – либо решит, что затея не стоит усилий. Третий вариант – приедет лично, но для этого ему нужен повод, которого сейчас нет.

Я кивнула, обдумывая это.

– Хорошо, – сказала наконец. – Тогда у меня встречное предложение.

– Какое?

– Давайте в следующий раз, когда Тобиас будет отправлять Вориану письмо, добавьте туда что-нибудь про меня. Что-нибудь настолько положительное, что ему расхочется продолжать.

Люстер смотрел на меня несколько секунд.

– Например?

– Например, что я прекрасно себя чувствую, завела в саду любимый цветок, намерена остаться навсегда. Последнее правда, кстати.

Уголок рта у мужа снова пошевелился. На этот раз движение было чуть заметнее – буквально на миллиметр, но это был прогресс, который в системе координат Люстера Фейра следовало считать серьезным достижением.

– Учту, – произнес он.

– Буду признательна.

Я направилась к двери, уже взявшись за ручку, когда Люстер сказал за спиной:

– Алиса?

Я обернулась.

– Крупный шрифт, – повторил он без интонации. – Следующий раз можете читать до конца.

Я уставилась на него три секунды.

– Это приглашение шпионить за вашей корреспонденцией?

– Это уведомление о том, что ничего секретного от вас нет.

Вышла из кабинета, закрыла за собой дверь и добрых пять шагов шла по коридору, пытаясь переварить что-то хорошее и при этом не показывать это слишком очевидно. Получалось средне. Но коридор был пустой, Тобиас явно ушел в другое крыло, так что свидетелей не имелось.

– Ничего секретного, – пробормотала себе под нос, и это прозвучало теплее, чем должно было.

Из западного окна в конце коридора была видна пустая дорога, горы стояли на горизонте, и где-то в дальнем крыле Тобиас, вероятно, уже сочинял очередной доклад о жизни замка для работодателя, который ждет результатов своих восьмимесячных инвестиций.

Жалко его было немного. Совсем немного, но все же.

Глава 6. Осваиваюсь, никого не трогаю

Глава 6. Осваиваюсь, никого не трогаю

Неделя прошла на удивление сносно, что само по себе настораживало, потому что когда жизнь течет сносно, обычно что-то копится, а потом прилетает разом и в самый неподходящий момент. Но пока ничего не прилетало, и я решила воспользоваться затишьем по назначению.

Люстер существовал преимущественно в кабинете и лаборатории, которая располагалась в нижнем крыле замка за дверью с таким количеством замков, что любопытство немедленно набирало обороты при виде их. Что там происходило, слуги объясняли уклончиво: «опыты», «работа», «господин занят». Занят, значит. Ну и пусть занят, мне не скучно. К вечеру он, как правило, появлялся, и мы ужинали вместе, иногда молча, иногда с разговором, который начинался коротко и неожиданно разворачивался во что-то куда более интересное. Однажды он рассказал мне про историю Хребта Трех Королей, и это оказалось настолько захватывающим, что я даже забыла отвлечься на горячий пирог, который слуга поставил прямо передо мной. Потом спохватилась, посмотрела на остывшее блюдо, потом на Люстера, который говорил ровно, как профессор, и подумала, что жизнь складывается странно, но не без достоинства. Спали мы в одной кровати с принципиальностью двух параллельных прямых – рядом, но без пересечений. Туалетный столик с сорока одной баночкой занял свое место. Второй шкаф стоял. Утро начиналось с того, что Люстер уходил раньше, а я просыпалась на своих трех четвертях территории и вспоминала, где нахожусь. Уютно, если честно.

Освоение замка шло по плану. По моему плану, разумеется, потому что Люстер никакого плана не предлагал, а просто молча существовал рядом, и это само по себе было определенного рода отношением. Слуг в замке оказалось больше, чем я предполагала: помимо Йоны, Тобиаса с его шпионскими наклонностями, Руфя и стражников у ворот, обнаружились еще горничные, кухонный персонал, конюхи, человек, который занимался исключительно библиотекой и реагировал на любое приближение к полкам с нездоровой нервозностью, а также мадам Вертель – экономка, о которой Люстер упоминал в первый разговор в кабинете. Мадам оказалась женщиной лет пятидесяти с видом человека, который перевидал всякого и удивить его уже невозможно, но произвести впечатление при желании еще можно. Она смотрела на меня первые два дня примерно так же, как смотрит опытный диспетчер на новое программное обеспечение: с профессиональным интересом, некоторым скептицизмом и готовностью выявить неполадки, как только они себя обнаружат. Я держалась ровно, не выкаблучивалась и старалась не задавать вопросов, которые совсем уж явно выдавали бы масштаб моего незнания. Вопросы, которые нельзя было обойти, я формулировала как «напомните мне», «хочу уточнить» или просто задавала Йоне, потому что Йона отвечала без анализа, из чистой любви к рассказыванию.

К концу первых трех дней мадам Вертель объявила мне, что найдет слугу для экскурсии по замку. Объявила это с таким видом, будто сама приняла это решение и снизошла до того, чтобы сделать мне одолжение, хотя на самом деле накануне я как бы невзначай попросила Йону намекнуть экономке, что госпоже, мол, хотелось бы осмотреться, а господин занят. Слугой, которого нашли, оказался Пим – невысокий, лет двадцати пяти, с таким добросовестным круглым лицом, что при взгляде на него немедленно хотелось дать пятерку за поведение. Пим водил меня по замку два часа с готовностью гида, которого попросили провести экскурсию по самому любимому месту в мире. Он рассказывал про каждую комнату, про историю каждого гобелена, про то, почему дверь в северном коридоре ни в коем случае нельзя трогать без специального разрешения – там был один опыт господина три года назад, который завершился не совсем так, как планировалось, и с тех пор в замке действовало негласное правило про ту дверь. Дверь я обошла стороной с уважением. Правила, установленные магическими экспериментами, нарушать не следует. Это и в обычной жизни справедливо, а в жизни с архимагом – тем более.

Замок оказался значительно больше, чем выглядел снаружи, что могло объясняться или грамотной архитектурой, или магией, или тем и другим сразу. Помимо жилых покоев, кабинета и лаборатории, имелись: большая столовая на случай официальных мероприятий, которую, судя по виду мебели, использовали нечасто; малая гостиная с камином и горой подушек, которую, по словам Пима, иногда занимал господин для чтения – это меня почему-то очень умилило; оружейная комната с экспонатами, которые категорически отсоветовали трогать; несколько гостевых покоев; и огромная библиотека, которую я уже знала, но с Пимом прошла снова и убедилась, что в первый раз увидела хорошо если треть.

– А что за этой дверью? – спросила я, указав на неприметную низкую дверь в конце библиотеки.

Пим покосился на нее и вернул взгляд ко мне с выражением человека, которому хотели бы ответить честно, но лучше сначала проверить, хватит ли слушателю устойчивости.

– Башня Наблюдения, госпожа. Господин туда ходит иногда ночью. Говорят, оттуда виден весь магический горизонт Эларис.

– Это красиво?

– Я не заходил, – признался парень. – Мне туда нельзя.

– А мне?

– Я не знаю, госпожа. Наверное... наверное, вы могли бы спросить у господина.

Вот это конструктивно! Мысленно отметила Башню Наблюдения в список вопросов к мужу. Список этот вообще-то рос с каждым днем, что было, с одной стороны, хорошо – есть о чем говорить за ужином, а с другой стороны, слегка напрягало, потому что вопросы по большей части были такими, которые нормальный человек не задает своему мужу через три месяца после свадьбы.

Слуги, с которыми удалось познакомиться в ходе экскурсии и просто в ходе жизни в замке, реагировали на меня по-разному. Одни явно расслабились: прежняя хозяйка жила в башне и к ним не спускалась, а я ходила, здоровалась, иногда останавливалась поговорить. Это поначалу вызывало состояние легкого шока, потом привыкли. Горничная Бета – пожилая, с неизменно поджатыми губами и профессиональным взглядом, который замечал пыль там, где обычный человек видит чистоту, – первые два дня отвечала мне не более чем двумя словами. На третий день, когда я похвалила, как хорошо она протерла витражи в западном коридоре, губы у нее разжались, и выяснилось, что под ними прятался вполне нормальный человек с мнениями и даже с чем-то похожим на юмор. Тобиаса я, разумеется, знала в том смысле, в каком знаешь человека, чья роль тебе известна. Он держался безупречно: вежлив, аккуратен, всегда при деле. Я отвечала ему той же вежливостью, и мы сосуществовали в рамках взаимного профессионального уважения, за которым у одного из нас скрывалось знание о том, что второй работает на стороне. Это называется сложные взаимоотношения, и в подобных жизнь меня периодически тренировала.

Но главным событием недели – безоговорочно, без конкуренции – стала история со Слезником. Слезник был поваром. Именно так его и звали: просто Слезник. Одним словом, без фамилии. Почему – никто не объяснил, и я решила не уточнять, потому что имена в этом мире вообще отличались определенной живописностью, а расспрашивать о каждом значило бы обнаружить полное незнание азбучных местных вещей. Слезник был поваром хорошим – это подтверждала еда, которая каждый день появлялась на столе с качеством, ради которого в прежней жизни я бы пошла в ресторан и оставила там половину зарплаты. Внешность его при этом слегка расходилась с образом вдохновенного кулинара. Он был с широким, красноватым лицом, с усами такого размера, что они, судя по всему, принимали самостоятельные решения о своей конфигурации. Голос у него был громкий, манера говорить – безапелляционная, и на кухне он царил с тем видом, с каким цари обычно царят на завоеванных территориях.

Меня на кухне никогда не видели, что выяснилось из реакции при первом появлении: все замерли в позах людей, застигнутых разновидностью стихийного бедствия. Бета, которая в тот момент зашла за чем-то следом, объяснила потом, что госпожа на кухню не ходила принципиально – из убеждений, видимо. Ну или из-за капусты.

Я пришла на кухню на четвертый день, огляделась, оценила масштаб и почувствовала нечто родное. Кухня большая, каменная, с тремя очагами и множеством подвешенных пучков трав. Инструменты незнакомые, ингредиенты местами тоже, но в целом – кухня. Хаотично уютная, как и должна быть.

Слезник посмотрел на меня с тем выражением, с каким полководец смотрит на неожиданно появившегося в его ставке иностранного дипломата – насторожен, но держит лицо.

– Госпожа?

– Слезник, – я обвела кухню взглядом. – Хочу кое-что приготовить.

– Что именно, госпожа?

– Пельмени.

Слово из другого мира буквально, поэтому вылетело в местный воздух и повисло там с видом предмета, который никому не знаком и непонятно, что с ним делать. Слезник смотрел. Помощница повара, девочка лет шестнадцати по имени Рэт, тоже смотрела. Еще один работник кухни, возившийся с дровами в углу, на секунду остановился.

– Пэ... – начал Слезник.

– Пельмени, – повторила я невозмутимо. – Это тесто вокруг мяса. Варится в воде.

Формулировка была исчерпывающей в смысле точности и при этом не производившей никакого впечатления, потому что по лицу Слезника было ясно: он слышит слова, понимает каждое по отдельности, но конструкция «тесто вокруг мяса, которое варится» была для него чем-то на уровне архитектурного откровения.

– Тесто... вокруг мяса? – переспросил он с удивленной интонацией.

– Именно. Тесто раскатывается тонко, мясо рубится мелко с луком, заворачивается и варится. Дайте муку, воду, яйцо и фарш – свиной или говяжий, лучше смешать.

Повар посмотрел на меня, потом на Рэт, потом снова на меня. Потом, судя по всему, принял решение, что спорить с хозяйкой замка о форматах приготовления пищи – это не та битва, в которую стоит вступать, и кивнул.

– Раскатку дать?

– Давайте все!

Дали действительно все. Я вымыла руки, закатала рукава – Рэт при виде этого издала тихий звук и немедленно прикрыла рот ладонью, – насыпала муку горкой, сделала в ней лунку, добавила воду и яйцо и начала месить. Кухня замерла. Не вся, разумеется, но в той мере, в которой кухня может замереть: Слезник перестал двигаться, Рэт перестала что-то мешать в горшке, работник с дровами незаметно прислонился к стене и смотрел с видом зрителя, который пришел за одним, а увидел другое.

– Что-то не так? – не отрываясь от теста, поинтересовалась я.

– Госпожа, – начал Слезник осторожно, – вы... своими руками...

– Это тесто, а не магический ритуал. Смотри внимательно, потому что руки у меня будут в муке и объяснять я буду по ходу.

Мужик выдохнул и придвинулся. Рэт тоже придвинулась. Работник с дровами остался у стены, но тоже развернулся.

– Пока вымешивается тесто, – продолжала я, – возьми мясо и порежь мелко. Не через мясорубку – здесь, судя по всему, ее нет – а ножом, мелко. Добавь лук, соль, немного перца. Если есть что-нибудь острое, тоже можно добавить.

– Есть красный перец молотый, – оживился Слезник, потому что специи – это была его территория, и на ней он чувствовал себя увереннее.

– Отлично, только чуть-чуть. Не перестарайся.

– Я никогда не...

– Слезник.

– Немного, – согласился он.

Тесто вышло хорошим – я определила на ощупь, не глядя, потому что руки помнили. Странная штука эта мышечная память, не забылась при переносе. То есть это тело никогда не лепило пельменей, но руки у меня, Александры Громовой, лепить умели. Они и лепили, пока нынешние пальцы с перламутровыми ногтями справлялись с непривычным занятием с неожиданной сноровкой.

Я раскатала тесто, вырезала кружки и начала лепить первый. Рэт, примостившаяся у стола, смотрела с таким вниманием, с каким смотрят на фокусника в момент между «рука пустая» и «откуда кролик».

– Кладешь начинку сюда, вот столько, – показала я. – Складываешь пополам, защипываешь край крепко, иначе развалится в воде, и соединяешь концы.

– Зачем соединять концы? – немедленно уточнила девочка.

– Так красивее, – честно ответила я. – И чтобы удобнее брать.

– А-а, – кивнула Рэт понятливо.

Слезник тоже склонился к столу, и усы его шевелились с нарастающим интересом, которого он уже не скрывал.

– И это варится в воде? – уточнил он. – Просто в воде?

– В соленой кипящей воде. Минут пять-семь после того, как всплывут. Они сами всплывут, когда приготовятся.

– Сами… – Повторил повар. – …всплывут.

– Именно.

– Это... занятно.

Я расценила «занятно» как наивысший балл похвалы от человека с такими усами и продолжила лепить. Рэт начала лепить следом. Я показала дважды, и девочка освоила движение с той легкостью, с какой молодые люди всегда осваивают ручной труд, потому что у них нет предрассудков насчет того, как должно выглядеть приготовление еды. Слезник наблюдал, потом тоже взял кусок теста, примерил движение – пальцы у него оказались неожиданно точными для человека такой комплекции – и слепил вполне приличный экземпляр.

– Вот. – Я одобрительно кивнула. – Видишь?

– Вижу, – сказал он с некоторой обиженностью, потому что намекать, что повар справился с задачей, которую только что показала хозяйка замка, – это был удар по профессиональной гордости, пусть и легкий.

Потом полетело. Мы лепили быстро, тесто убывало, Рэт успевала и подкатывать, и лепить, и вообще оказалась при деле чрезвычайно толковой. Работник с дровами в какой-то момент незаметно переместился поближе. Я не гнала.

– А что с этим потом делают? – Рэт разглядывала слепленный ряд с творческим удовлетворением.

– Едят с маслом или со сметаной, если есть. У вас есть сметана?

Девочка и Слезник переглянулись.

– Какая-такая «сметана», госпожа? – поинтересовались у меня.

Я подняла взгляд.

– Это... – Я секунду думала, подбирая замену. – Кислые сливки. Густые такие из молока. Бывает?

– А! – Рэт хлопнула в ладоши. – Как у деревенских делают! С молока снятое, которое потом стоит? Это у нас есть, только мы его «кислой гущей» зовем!

– Вот и отлично. Пусть будет «кислая гуща».

– Надо же, – пробормотал Слезник, явно обновляя внутреннюю картину мира. – Одно и то же, а разные слова.

– Мир большой, – согласилась я нейтрально.

Вариться их поставили в большом горшке с соленой водой, и все трое стояли рядом и смотрели. Это была, наверное, самая торжественная сцена наблюдения за кипящим горшком, которую я когда-либо видела. Когда первые белые комочки начали всплывать на поверхность, Рэт схватила Слезника за рукав и немедленно выпустила, спохватившись.

– Всплывают, – выдохнула она.

– Всплывают, – подтвердила я с довольным видом.

Повар смотрел на горшок и медленно кивнул.

– Занятно, – сказал он второй раз за день.

Когда пельмени выловили и выложили в глубокую миску, смазав маслом, которое нашлось немедленно, и поставили рядом «кислую гущу», и попробовали, на кухне установилась тишина, которая бывает, когда еда оказывается вкуснее, чем ожидалось, и люди просто едят и не говорят ничего, потому что слова в такой момент лишние.

– Хм, – произнес наконец мужчина.

– Да? – переспросила я.

– Занятно, – повторил он, и на этот раз в голосе его было что-то совсем другое.

Я позволила себе улыбнуться, потому что «занятно» от Слезника три раза подряд – это был, судя по всему, максимальный уровень восторга, который он был готов демонстрировать в рабочее время.

Пельмени подали за обедом. Я сидела напротив Люстера, который смотрел на миску с нейтральным выражением человека, готового к любому повороту событий.

– Что это? – уточнил он.

– Пельмени. Блюдо из моих краев. Рекомендую.

– Из ваших краев? – муж изогнул бровь, взял один пельмень на ложку, осмотрел со всех сторон с тем видом, с каким, наверное, осматривают магический артефакт неизвестного происхождения.

– Можно просто есть, – предложила я. – Они не кусаются.

Достопочтенный супруг попробовал вилкой.

– Вкусно, – констатировал он.

– Знаю, – согласилась я.

– Слезник сделал?

– Слезник помог. Основное – я.

Люстер опустил взгляд на миску, потом поднял его на меня с удивлением.

– Вы умеете готовить?

– Умею.

– Это неожиданно.

– Почему? – я искренне поинтересовалась.

– Прежде вы никогда...

– Люстер, – мягко перебила. – Пельмени стынут.

Он помолчал секунду, потом взял следующий.

– Вы правы.

Это был, пожалуй, лучший обед за всю неделю. И дело было не только в пельменях, хотя пельмени получились отличными. Рэт потом еще два дня расспрашивала меня про другие блюда «из ваших краев», и я ей рассказала про борщ, чем вызвала легкое замешательство, и про оливье, чем вызвала замешательство глубокое, потому что описание «режешь все что есть и заправляешь майонезом» требует знания слова «майонез», которого в местном лексиконе не обнаружилось. Но это уже другая история.

Главным событием прошедших дней для меня лично была не кухня и не экскурсия с Пимом. Главным была постепенно нарастающая уверенность в том, что я нахожусь здесь не временно в смысле «переждать и вернуться», а временно в смысле «пока не поняла, как живут здесь по-настоящему». И разница между этими двумя временными была принципиальная. В первом варианте надо сидеть тихо, не высовываться, не привязываться и ждать. Во втором – знакомиться с людьми, учиться, пробовать, задавать вопросы и лепить пельмени с поваром, у которого усы принимают самостоятельные решения. Я выбрала второй вариант не потому что отказалась от мысли о возвращении, а потому что до возвращения надо же как-то жить, и жить нормально всегда лучше, чем жить в ожидании. Это и называется адаптация. Хотя иногда она давалась не без приключений. Случай с Бетой, например.

Горничная заглянула ко мне в субботу утром, чтобы поменять постельное и полотенца, а я в этот момент тихонько мурлыкала какую-то песню – ту самую, что в прошлой жизни слышала из телефона соседки по лестничной клетке раз двести. Бета сначала не обратила внимания, потом остановилась.

– Госпожа, это что за мотив?

– Что? А, это... народная. Из дальних земель.

– Слова странные.

Я мысленно повторила строчку, которую напевала. Там что-то было про проспект, кофе и понедельник. На местном языке эти слова существовали, но в таком сочетании смысла не имели совершенно.

– Образно, – объяснила я. – В тех краях поэзия вообще метафоричная.

Бета подумала, кивнула и пошла менять полотенца. Я выдохнула.

Или другой случай: разговор с Пимом во время экскурсии, когда он показывал мне оружейную и объяснял что-то про один из мечей – старинный, с гравировкой. Я слушала, кивала, и в какой-то момент совершенно непроизвольно сказала:

– Подожди, дай загуглю.

– Что, госпожа? – Пим остановился.

– Это значит... дай подумаю, – поправилась мгновенно. – Старое уточняющее слово.

Хуже дело обстояло с Рэт на следующий день после пельменей: девочка спросила, как называется место, откуда я знаю столько всего необычного, и я, не подумав, брякнула:

– Саратов.

– Са... что? – девочка нахмурилась.

– Маленький город на востоке. Далеко, – добавила быстро.

– Никогда не слышала.

– Ну и правильно. Не особенно примечательный, честно говоря. Река есть, небо серое полгода.

Служанка посочувствовала и больше не спрашивала. Я поставила себе мысленный минус в журнал осторожности и решила, что пора бы сформулировать легенду о происхождении «необычных знаний». Что-то убедительное, внутренне непротиворечивое и достаточно расплывчатое, чтобы при необходимости в него можно было вписать любые странности. В конце концов придумала: дальние родственники со стороны матери, путешественники, которые привезли блюда и песни из заморских краев. Плюс к тому, долгий сон после магического переноса, о котором Йона успела всем рассказать, оставил достаточно пространства для версии «от долгого сна иногда бывает путаница в голове, поэтому госпожа иногда говорит непонятные слова». Бета этой версии верила. Пим тоже, кажется. Рэт сомневалась, но молчала из деликатности. Тобиас наверняка докладывал обо всем этом Вориану. Не знала, как именно звучало в докладе «госпожа сказала непонятное слово «загуглю»», но рассчитывала, что Вориан решит, что у Тобиаса проблемы с орфографией.

К концу недели я обнаружила, что начинаю ориентироваться в замке без Пима. Не идеально: до северного крыла еще шла методом проб, и однажды обнаружила себя в помещении, похожем на кладовую с неизвестными предметами, и тихо вышла, не трогая ничего руками. Но в целом – ориентировалась. Знала, где кухня, где сад, где библиотека, где лестница к наблюдательной башне за закрытой дверью. И знала, что кабинет Люстера на третьем этаже правого крыла – дверь без таблички, постучать и ждать «войдите», – это место, куда при желании можно зайти. Это открытие, пожалуй, было главным итогом недели. Не потому что зайти было нужно прямо сейчас, а просто хорошо знать, что можно.

Но ничто хорошее не длится вечно. Это правило работало в Саратове, работало в любом другом месте, и, как выяснилось, прекрасно работало в мире магии, архимагов и беседок с видом на горы. Мироздание, судя по всему, принципиально против того, чтобы я сидела в тишине и пила чай спокойно дольше двадцати минут подряд.

А ведь все так хорошо начиналось. Закат как раз подбирался к горизонту – неторопливо, красиво, с тем самым оранжево-розовым разливом, который в прошлой жизни я видела разве что на заставке рабочего стола. Беседка была укутана в мягкий вечерний свет, шаль грела плечи, чай в чашке пах чем-то травяным и одновременно сладким, и я сидела, закинув ногу на ногу, и думала, что живу в шоколаде. Йона умчалась за пирожными; я ее отправила с чистой совестью, потому что насчет лишних килограммов совершенно не переживала. Тело настоящей Алисы питалось травой и принципами, и до моего появления явно пребывало в состоянии хронического воздержания от всего вкусного, так что пирожные были делом справедливости. Реабилитация, так сказать.

Я потянулась за чашкой, сделала глоток, прикрыла глаза, вдохнула вечерний воздух с запахом сада и далекого леса и подумала, что все-таки хорошо быть живой, пусть даже в чужом теле и в чужом мире. И вот именно в этот момент из кустов с правой стороны беседки раздалось шевеление. От неожиданности рука дернулась, и горячий чай выплеснулся прямо на рукав платья.

– С-с-с... – произнесла я по-русски то, что в переводе на местный язык не имело аналогов, но по интонации было абсолютно понятно без перевода. Я смотрела на темное пятно на светлой ткани с таким чувством, с каким смотрят на первый признак конца цивилизации.

Кусты окончательно раздвинулись, и из них шагнула моя головная боль. Темно-русый, широкоплечий, с лицом с обложки любовного романа категории «страстный незнакомец» и с выражением человека, который явился сюда с заранее заготовленным монологом и намерен его произнести при любых обстоятельствах. Любовник собственной персоной, хотя имени его я еще не имела чести знать.

– Алиса, – произнес он бархатным полушепотом. – Я снова здесь. Не мог не прийти! Каждый закат я думаю о тебе, и...

– Ты мне только что испортил платье, – перебила я, глядя на пятно.

Мужчина запнулся.

– Что?

– Ты вынырнул из кустов, я дернулась, и чай пролился. Ты понимаешь, что Йона теперь скажет?

Он смотрел на меня с видом человека, который готовился к драматичному воссоединению, а попал на разбор бытового ущерба.

– Алиса, я не о платье...

– А я о платье! – я поставила чашку на столик со звуком, который достаточно красноречиво выражал все, что я думала о незваных гостях из кустов. – Давай быстро. Чего надо?

Парень выпрямился, набрал воздуху в грудь – явно для следующего захода на монолог – и произнес с придыханием: