Текст книги "Неизбежность (СИ)"

Автор книги: Эфемерия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

Уэнсдэй, не имеющая при себе никакого оружия, замирает по левую сторону от Галпина в паре шагов от цели.

Тот прищуривается и, выждав мгновение, по очереди загибает три пальца на руке, а затем коротким кивком головы подаёт сигнал к началу действий. Аддамс машинально делает глубокий вдох.

А в следующую секунду Галпин ударом ноги выбивает хлипкую ржавую дверь.

– Стоять, полиция! Никому не двигаться!

Тяжелые железные ворота бесшумно распахиваются, и полицейские ровным строем быстро устремляются внутрь. Уэнсдэй, окончательно наплевав на базовые инстинкты самосохранения, заскакивает следом. Свет в ангаре полностью выключен, глаза привыкают к темноте лишь спустя несколько секунд – невыносимо долгих секунд, пока она инстинктивно выискивает взглядом Ксавье.

Он здесь. И он жив.

Полулежит, провалившись спиной к стене и уронив голову на грудь – бледный как смерть от колоссальной потери крови, но все-таки живой. И он даже немного реагирует на появление полиции, пытаясь упереться ослабевшими руками в неровный каменный пол и приподняться.

Успела. У неё вырывается вздох невероятного облегчения, и на пару секунд Уэнсдэй напрочь забывает о Франсуазе Галпин.

Она тоже здесь.

Стоит совсем рядом с тихо всхлипывающей Энид, небрежно прокручивая между пальцами мясницкий нож с широким лезвием. И вопреки ожиданиям, вовсе не выглядит шокированной внезапным штурмом.

– Конечно, ты обманула, – совершенно будничным тоном произносит мать Тайлера. Словно констатирует самый очевиднейший факт. Пристальный взгляд безумных глаз, ярко выделяющихся на изможденном лице, лениво скользит по толпе полицейских и останавливается на Аддамс. – Но я, в отличие от тебя, верна своему слову. А значит, твои друзья умрут вместе со мной.

И с этими словами она резко хватает Энид за волосы и заносит над ней нож.

Уэнсдэй машинально подаётся вперед на один крохотный шаг, но тут же останавливается как вкопанная.

– Франси, стой!

Крик Галпина-старшего звучит с таким надрывом, словно голос принадлежит вовсе не ему.

Острое лезвие замирает в воздухе.

Синклер беззвучно хватает ртом воздух, расширенными глазами глядя на огромный нож, остановившийся в нескольких сантиметрах от её лица.

Мать Тайлера очень медленно – словно в замедленной съемке – переводит взгляд на бывшего мужа. Шериф ещё медленнее опускает руку с зажатым в ней пистолетом. Растерянно переглядываясь, остальные полицейские повторяют за ним. Уэнсдэй едва может дышать, лихорадочно продумывая план дальнейших действий. Шестеренки вращаются в голове с невероятной быстротой – от напряжения виски начинают мучительно пульсировать, словно мозг плавится под воздействием мощного разряда на электрическом стуле.

– Прошу тебя, не делай этого… – почти умоляюще произносит шериф, растерянно уставившись на жену. – Эти дети ведь ни в чем не виноваты.

– Ты меня… просишь? – Франсуаза ядовито выделяет последнее слово. Рот кривится в вымученной полубезумной улыбке. – Ты. Просишь. Я тоже тебя просила, Донован. Я умоляла тебя. Но тебе было наплевать. Тебе всегда было наплевать.

– Месть не спасет Тайлера. И тебя тоже, – Галпин сокрушенно качает головой из стороны в сторону, словно нелепая игрушка собаки на приборной панели автомобиля.

– Потому что его должен был спасти ты! – взвизгивает женщина, опасно дернув рукой с ножом. Энид скулит от ужаса. Рот Аякса открывается в немом крике. Но Франсуаза не обращает на них внимания, впившись в шерифа прямым взглядом, полным чистейшей ненависти. – Но ты не справился даже с этим! Ты просто жалкая тряпка… Жаль, что я не разглядела этого сразу.

– Франси, отпусти детей, и мы сможем поговорить. Договориться. Пожалуйста. Прошу тебя.

– Кто ты такой, чтобы я с тобой договаривалась?!

Ситуация неуклонно выходит из-под контроля. Уэнсдэй бросает очередной короткий взгляд на оружие в руках шерифа.

– Никому не двигаться, иначе девчонке не жить, – шипит мать Тайлера, прижав остро заточенное лезвие к горлу Синклер и прикрываясь её телом, дёргает Энид в сторону. Звенья длинной толстой цепи негромко позвякивают с каждым их шагом.

– Шериф? – робко подаёт голос один из полицейских, стоящих позади.

– Не стреляйте. Не двигайтесь.

Oh merda.

Уэнсдэй понимает её намерение за мгновение до того, как Франсуаза вместе с Энид подходят к хлипкому табурету в углу ангара. Рука женщины тянется к одному из шприцов, уже заполненному прозрачной жидкостью. А в следующую секунду мать Тайлера вонзает острую иглу себе прямо в шею и нажимает на плунжер{?}[Поршень в шприце называется именно так] шприца, вспрыскивая препарат в мышцу.

Раз. Два. Три.

Она грубым толчком отшвыривает Синклер от себя, ведь живой щит ей больше не нужен. Блондинка истошно визжит, срывая голос на фальцет, и беспорядочно сучит ногами, отползая в сторону.

– Шериф?! – с истеричными нотками вопит все тот же полицейский.

Но Донован Галпин ошеломленно молчит, неотрывно взирая на то, как чёрные глаза его жены многократно увеличиваются в размерах. Как трескается по швам потрепанная одежда и удлиняются пальцы, выпуская длинные когти толщиной с хороший клинок. Как на испещренной морщинами коже проступает темная вылинявшая шерсть и как на месте презрительно кривящегося рта быстро появляется смертоносный оскал монстра. Глухое утробное рычание вырывается из груди Хайда, а в следующую секунду чудовище резко подаётся вперед и делает прыжок.

Уэнсдэй молниеносно выхватывает пистолет из пальцев шерифа – он даже не сопротивляется – и снимает с предохранителя.

Вскидывает руку.

И стреляет, не целясь.

Один раз.

Второй.

Третий.

Четвертый и пятый выстрел вырываются уже из других пистолетов. А следом – ещё несколько.

Хайд обмякает в воздухе и, по инерции пролетев ещё с полметра, с гулким звуком падает прямо под ноги остолбеневшему Галпину.

Взвивается столб пыли.

Аддамс медленно опускает пистолет.

Безумный блеск в огромных глазах монстра медленно гаснет.

Все кончено.

Теперь уже навсегда.

Комментарий к Часть 22

Ну что ж, выходим на финишную прямую.

Осталось буквально пару глав.

Даже немного грустно от осознания, что скоро конец, очень привязалась именно к этой работе.

========== Часть 23 ==========

Комментарий к Часть 23

Саундтреки:

K.Flay – High Enough

NЮ – Некуда бежать

Я редко добавляю русские песни к главам, но эта очень уж подходит.

Приятного чтения!

Она уехала из больницы ровно через десять минут после того, как операция закончилась успешно, и Ксавье перевели в реанимационную палату.

И больше не пришла – ни на второй день, ни на четвертый, ни на шестой.

Просто не смогла, несмотря на настойчивые увещевания Энид и Вещи – и в конце концов они неизбежно сдались.

Гнетущее чувство вины оказалось слишком тяжелым. Новое непривычное ощущение каждую секунду давило на плечи невыносимым грузом, и Уэнсдэй твердо знала, что не сможет заглушить его ещё очень долго.

Возможно, совсем никогда.

Но спустя череду одинаковых дней, наполненных изматывающими сомнениями, она все-таки решается.

Когда мусорная корзина возле письменного стола в очередной раз оказывается доверху заполнена смятыми листами – все эти бесконечно долгие дни вдохновение упорно не желало её посещать – Уэнсдэй резко подскакивает на ноги. Так быстро, что стул едва не падает позади.

Так больше не может продолжаться.

Она должна принять решение.

Окончательное и бесповоротное.

И должна сказать… ему.

Аддамс подхватывает с вешалки пальто и, набросив его на плечи, выскальзывает из комнаты. К счастью, Энид и Вещь на маникюрной вечеринке Йоко – объясняться с ними не придется.

Но вся решимость разом улетучивается, когда спустя полчаса пути Уэнсдэй кладет узкую ладонь на дверную ручку больничной палаты. Она медлит, впившись немигающим взглядом угольных глаз в белое полотно двери. Настенные часы с тихим тиканьем отсчитывают секунды, вяло перетекающие в минуты.

В десятки минут.

А она все продолжает стоять, растерянно уставившись на собственные пальцы с чёрным маникюром, явственно осознавая, что ей совершенно нечего ему сказать.

Но если она сейчас отступит и, поддавшись сомнительному порыву, сядет на обратный автобус до академии, гнетущая неопределённость никуда не денется. Будет висеть в воздухе оголенным электрическим проводом под опасным для жизни напряжением.

Уэнсдэй не успевает повернуть ручку и толкнуть дверь вперед.

Спустя долю секунды она распахивается сама. На пороге стоит Эмили.

Ясные небесные глаза в обрамлении умело подкрашенных ресниц слегка расширяются, а затем – подозрительно прищуриваются, от чего взгляд становится по обыкновению неприязненным.

Мартинес украдкой оборачивается через плечо и быстро выходит в коридор, решительно загораживая собой дверь.

Похоже, вывихнутое запястье благополучно стерлось из её памяти.

Уэнсдэй совсем не против преподать новый, более запоминающийся урок.

– Отойди, – ядовито шипит она с неприкрытой угрозой в арктически-холодном тоне.

– Зачем ты здесь? – требовательно спрашивает Эмили, скрестив руки на груди. – Пришла снова поиздеваться над ним? Все тебе мало, да?

– Лучше не лезь, – Уэнсдэй понижает голос до шепота, но угроза в деланно-спокойном голосе становится лишь ощутимее.

Самоуверенное выражение на побледневшем лице блондинки вдруг гаснет – словно разом слетает непроницаемая маска презрения. Эмили поджимает пухлые нелепо-розовые губы и болезненно морщится – так, будто они снова в коридоре Офелия-Холла, и Аддамс снова мучительно медленно выворачивает её хрустально-хрупкое запястье. Мартинес устало опускает голову, разглядывая носки своих бежевых туфель, и выдерживает длительную тягостную паузу.

А когда начинает говорить, её голос звучит непривычно глухо.

– Аддамс, ты не понимаешь, что делаешь. И что самое страшное – не хочешь понять. Ты ведь ему попросту жизнь ломаешь…

– Чужая жизнь – не твоя проблема.

– Вот именно… В этом вся ты, – с вымученным вздохом Эмили медленно поднимает взгляд. – Ты однажды спасла меня, и я этого не забуду. Я прошу не для себя, я прошу ради него. Если он хоть немного тебе важен… Пожалуйста, прекрати причинять ему боль… Прекрати его мучить. Он такого не заслужил, а ты… Ты ведь совершенно не способна что-то чувствовать.

Уэнсдэй хранит непроницаемое молчание на протяжении всей длительной тирады. Но не только потому, что считает ниже своего достоинства вступать в подобные душещипательные диалоги.

А потому что… Эмили никогда не узнает, как сильно ошибается.

Никогда не узнает, какими были те десять минут, что Уэнсдэй провела в его палате после операции, пока Ксавье ещё не пришел в сознание. Она просидела все это время прямо на холодном кафельном полу, уткнувшись лицом в пропахшую лекарствами простынь. Она не плакала с шести лет – и слезы, словно накопившись за долгие годы, беззвучно стекали по бледным щекам нескончаемым потоком.

А потом просто встала и ушла с обычной неестественно-прямой спиной, навсегда вернувшись к перманентному спасительному равнодушию.

Никто никогда об этом не узнает.

И в первую очередь – он сам.

– Не стой у меня на пути.

Коротко и резко. Как всегда.

И Мартинес уступает.

Снова тяжело вздохнув, отходит в сторону, позволяя Аддамс толкнуть от себя белую дверь палаты.

Ксавье сидит в постели, склонившись над крафтовыми листами скетчбука. Крошечная морщинка между бровями, острые скулы, ещё хранящие болезненную бледность, руки с выступающими венами, длинные пальцы, сжимающие огрызок черного карандаша.

Oh merda.

Он поднимает глаза на неё – насыщенно зелёные глаза, такие безумно тёплые, что это катастрофически невыносимо – и его лицо вдруг проясняется.

Словно он увидел самого важного человека в своей жизни.

А совсем не виновницу многочисленных собственных бед.

– Уэнсдэй… Как ты?

Даже сейчас, встретившись со смертью лицом к лицу, едва оправившись от ранения, Ксавье первым делом решает спросить о её самочувствии.

Какая чудовищная глупость.

Какая чудовищная преданность.

Уэнсдэй движется словно на автопилоте, молча подходя ближе.

Прямой взгляд – глаза в глаза.

Бархатная весенняя зелень – против несокрушимой обсидиановой пустоты.

А мгновением позже Уэнсдэй решительно вырывает из пальцев Ксавье мешающий скетчбук и, небрежно отбросив блокнот на прикроватную тумбочку, резко садится сверху, обхватывая его бедра своими.

– Ух ты… Ты прямо сама внезап…

– Заткнись.

Одним стремительным движением она подаётся вперед, впиваясь в его приоткрытые губы глубоким горячечным поцелуем. Поначалу слегка растерявшись от её сокрушительного напора, Ксавье довольно быстро справляется с собой – уже спустя минуту его руки собственнически сжимают тонкую талию, не позволяя Аддамс отстраниться ни на миллиметр.

Но она и не намерена отстраняться.

Близость его тела мгновенно воспламеняет каждое нервное окончание, и с вишневых губ срывается первый негромкий стон, утонувший в продолжительном поцелуе. Её настойчивые пальцы уверенно тянут вверх тонкую хлопковую ткань его синей футболки и отбрасывают мешающую одежду прямо на пол.

Почему у него постоянно исключительно синие футболки?

Наверное, это его любимый цвет.

Она не знает – никогда этим не интересовалась.

Oh merda, она ведь совсем ничего о нем не знает. Какой чудовищный кошмар.

Ксавье крепче сжимает её талию и вдруг рывком переворачивает Уэнсдэй, решительно перехватывая инициативу.

Она позволяет.

Сегодня она позволит ему всё.

Когда его обжигающие губы опускаются на шею, Аддамс покорно запрокидывает голову и прикрывает глаза, полностью отдаваясь во власть сокрушительного наслаждения. Запах его кожи действует совершенно опьяняюще, и она запускает руку в его волосы, сдергивая резинку и пропуская между пальцами мягкие светло-каштановые пряди. Жадные поцелуи скользят ниже, руки сминают и задирают её шерстяной короткий джемпер вместе с надетой под ним белой рубашкой – и Уэнсдэй сама избавляется от одежды с лихорадочной поспешностью.

Даже мимолетное отсутствие тактильного контакта абсолютно невыносимо – Аддамс вцепляется в его плечи и настойчиво тянет на себя. Руки Ксавье ложатся на её грудь, мягко сжимая и пропуская между пальцев затвердевшие соски.

И все тело предательски плавится под его прикосновениями, окончательно становясь безвольным. Закусив губу, чтобы сдержать протяжный стон, Уэнсдэй подаётся ему навстречу.

Тянущее тепло быстро разливается внизу живота, сосредотачивается неуклонно нарастающей пульсацией между бедер.

Она изнывает от невыносимо острого желания ощутить его внутри.

И вместе с тем отчаянно хочет растянуть упоительный момент их близости как можно дольше.

И потому Уэнсдэй с несвойственной нежностью отстраняет его от себя. Мягко, но уверенно надавливает на плечи, принуждая опуститься на постель, насквозь пропахшую лекарствами. Немало заинтригованный Ксавье следит за её действиями потемневшими от возбуждения глазами.

Она ощущает лёгкое волнение, ступая на неизведанную территорию, но настойчиво стягивает с него пижамные штаны, обнажая напряженный член.

Машинально облизывает губы, чуть прикусывая нижнюю. Невесомо проводит заостренными ногтями по его торсу, чуть царапая разгоряченную кожу.

Все ниже и ниже.

Ксавье нервно сглатывает.

Тонкие бледные пальчики едва заметно подрагивают от едва сдерживаемого возбуждения, когда Уэнсдэй решительно обхватывает член у основания. Сжимает чуть сильнее – с его губ срывается приглушенный стон – и медленно проводит снизу вверх, задевая кончиком большого пальца головку.

Затем ещё раз.

И ещё.

– Черт… – едва слышно шепчет он на выдохе. – Ты – лучшее, что есть в моей жизни…

Так просто. Так банально.

Тогда почему её бесчувственное сердце пропускает удар?

Oh merda.

– Тише.

Уэнсдэй отбрасывает за спину мешающие косы и склоняется ниже, скользнув языком по головке. Ксавье вздрагивает и вцепляется пальцами в белоснежную простынь. Сквозь его плотно стиснутые зубы прорывается низкий стон. От этого звука её неизбежно бросает в жар – все мышцы внутри сжимаются вокруг пустоты, и Аддамс инстинктивно сводит ноги вместе в слабой попытке облегчить тянущее напряжение.

И чуть приоткрывает рот, обхватывая губами чувствительную головку. Темная помада стирается, смешиваясь со слюной – это облегчает скольжение, и ей удаётся вобрать член глубже.

Кажется, Энид что-то рассказывала о возможном рвотном рефлексе в такие моменты, но Уэнсдэй не чувствует ничего и близко похожего. Приятное открытие побуждает её ускориться. Она не слишком понимает, что именно должна делать, но похоже, её неумелые действия приводят Ксавье в экстаз. Его глухие стоны становятся все громче и протяжнее.

Наверное, они должны вести себя тихо.

Но прямо сейчас ей тотально наплевать.

Все тело Уэнсдэй пылает, словно на костре инквизиции.

Желание сводит с ума, окончательно становясь невыносимым.

Поэтому она отстраняется и, стерев размазанную помаду тыльной стороной ладони – на руке остается длинный темно-бордовый след – усаживается сверху. Ксавье сиюминутно подаётся ей навстречу, принимая сидячее положение, и с силой сжимает её бедра. Аддамс чертовски надеется, что у неё останутся синяки на местах восхитительно-грубых прикосновений.

Она чуть приподнимается, устраиваясь поудобнее, и одним резким движением опускается вниз. Пульсирующие мышцы податливо расслабляются, впуская твердый член по самое основание. Уэнсдэй тут же начинает двигаться в устойчивом быстром ритме.

Она буквально задыхается от интенсивности ощущений, все тело прошибает тысячевольтным разрядом, заставляющим её рефлекторно выгнуться в спине. Ксавье крепче прижимает её к себе, до боли стискивая ребра. Его правая рука скользит между разгоряченными телами, и большой палец ложится на клитор. От первого же прикосновения у Аддамс начинает отчаянно кружиться голова. Она машинально впивается ногтями в его взмокшую спину, оставляя глубокие ярко-красные полосы.

Она настолько распалена, что это не займёт много времени. Узкая больничная койка скрипит в такт каждому толчку.

Ксавье продолжает ласкать клитор круговыми движениями, затем надавливает чуть сильнее – и все.

Внутри словно что-то взрывается, и обжигающая волна ни с чем не сравнимого наслаждения накрывает её с головой. Уэнсдэй содрогается всем телом, чувствуя, как неистово пульсирующие мышцы обхватывают член плотным кольцом.

Ксавье почти рычит и резко опрокидывает её на постель, вжимая своим телом. Раздвигает шире дрожащие бедра – настолько, что растяжка причиняет ноющую боль – и одним рывком снова входит в неё. Темп грубых движений нарастает с каждой секундой, и Аддамс уже не пытается сдерживать стоны. Оргазм не прекращается, быстро переходя во второй, ещё более крышесносный. Все тело словно опаляет адским пламенем и бьёт лихорадочной дрожью – она буквально забывает, как дышать. Чувство реальности ускользает, растворяясь в импульсах невероятного наслаждения.

В какой-то момент ритм его глубоких жестких движений становится рваным и прерывистым. Ксавье толкается до упора, срывая с её губ особенно громкий вскрик, и тут же быстро выходит. Уэнсдэй чувствует капли тёплой жидкости на своем животе. А спустя несколько секунд – прикосновение мягкого пушистого полотенца, стирающего с кожи следы их близости. Она с трудом заставляет себя открыть глаза.

Ксавье ложится рядом, заключая её в объятия. Больничная койка явно слишком мала для двоих – он недопустимо близко, но Уэнсдэй не сопротивляется.

Совсем не хочет сопротивляться.

Взмокшие каштановые волосы беспорядочно спадают ему на лицо, и она машинально протягивает руку, заправляя за ухо непослушные пряди. Этот жест выходит недопустимо нежным, и у неё невольно сжимается сердце.

Черт побери, ну почему же он… такой?

Почему она его встретила?

Что за чудовищная ирония?

– Я должна тебе сказать… – Аддамс вздрагивает, чувствуя, как его тёплые пальцы лениво скользят по её выступающим позвонкам.

– М?

В нем так бесконечно много нежности.

Тепла. Света. Любви.

Настолько много, что ей не вынести.

Нет, она не сможет исполнить задуманное.

Не сможет довести дело до конца.

Не сможет.

Не…

– Это был последний раз.

– Что? – пальцы Ксавье замирают, и он резко приподнимается на локте, заглядывая ей в лицо.

Уэнсдэй зажмуривается.

Если он продолжит так смотреть, она не сумеет сказать то, что должна.

Почему люди называют это ощущение «разбитым сердцем»? Это слишком поверхностное и неточное сравнение.

Ведь сейчас ей кажется, что все двести пять костей ломаются одновременно.

– Я сейчас уйду отсюда и больше никогда не приду.

В уголках глаз начинает предательски щипать, но голос остаётся ровным.

Безразличным. Равнодушным.

То, что нужно.

Пусть лучше думает так.

– Что ты такое говоришь? Уэнсдэй…

– Не перебивай. Ты проживешь долгую спокойную жизнь и умрешь от старости в своей постели, как и мечтал. Однажды ты сказал, что я должна уехать отсюда, чтобы спасти всех… Я не смогу спасти всех. Но я могу спасти тебя.

– Нет… – голос Ксавье звучит совершенно надломленно. Так, как никогда прежде. – Как ты не понимаешь… Так же нельзя… Господи, Уэнсдэй. Я ведь… Я же… люблю тебя.

«Я…»

Она не может признаться даже мысленно.

Наверное, это к лучшему.

– Я совершенно ничего к тебе не чувствую.

Уэнсдэй возвращается в академию поздним вечером.

В ушах упорно продолжают звенеть его слова – Ксавье чудовищно долго не позволял ей уйти.

Кричал, захлебываясь слезами, уже привычные отрывистые фразы о том, что она не может так поступить.

Умолял остаться, покрывая лихорадочными поцелуями её бледные дрожащие пальцы и бессвязно шепча что-то о всепоглощающей силе собственной любви.

С отчаянием утопающего цеплялся за её рубашку, не позволяя одеться – и она панически-поспешно натянула только джемпер и джинсы.

И просто-напросто сбежала, оставив в палате большую часть своих вещей.

И значительную часть своего сердца.

Синклер, сидящая за ноутбуком на своей тошнотворно-розовой половине комнаты, встречает её взглядом, полным тревоги.

– Где ты была? – обеспокоенно спрашивает блондинка.

– Энид… Завтра я уезжаю из Невермора. Навсегда.

***

Поначалу он звонит каждый день.

Уэнсдэй купила новый телефон в Джерико за пару часов до того, как села в семейный черный катафалк и, в последний раз окинув витиеватые ворота академии долгим немигающим взглядом, решительно кивнула Ларчу.

Она оставила свой номер одной только Энид, взяв с той клятвенное обещание на мизинце никому больше его не давать под страхом мучительной смерти.

Синклер не сдержала обещание.

Конечно, она не сдержала.

Глупо было на неё полагаться.

И теперь Ксавье звонит каждый день.

И заваливает сообщениями – сотнями длинных полотен из однообразных печатных букв, которые по всем законам логики не должны задевать за живое.

Но они задевают.

Настойчивая трель оповещений и звонков, бьющая по ушам с неизменной регулярностью, однажды заставляет Уэнсдэй забросить телефон в самый дальний угол чердака.

Но ночами, когда она просыпается от изматывающих кошмаров – в которых ей раз за разом не удаётся его спасти – Аддамс кажется, что она продолжает слышать, как телефон вибрирует от нескончаемого потока сообщений.

Она не прочитала ни одного.

Удаляла все подчистую.

Но иногда Уэнсдэй все-таки поднимается на чердак, чтобы разблокировать проклятый телефон и написать дежурный ответ на дежурный вопрос Энид о её самочувствии.

«Я в порядке».

Разумеется, она в порядке.

Главное, повторять это почаще.

И тогда однажды её рука перестанет дрожать, безжалостно стирая очередное непрочитанное сообщение, из которого она всякий раз против воли успевает выцепить некоторые слова.

«Я не могу без тебя…»

«Умоляю тебя, ответь…»

«Я так сильно люблю тебя…»

Так постепенно заканчивается зима, уступая место весне.

И Ксавье постепенно убавляет горячечный энтузиазм – медленно, но верно смиряется с неизбежным.

Одно сообщение раз в два дня.

Потом – в три.

Потом – раз в неделю.

А когда он молчит на протяжении трех недель, Уэнсдэй наконец достаёт телефон с чердака и, рукавом смахнув с экрана тонкий слой пыли, привычно кладет дурацкое устройство в карман.

Апрель в окрестностях Нью-Джерси – светлый, прозрачный и стылый. Ветра дуют со всех сторон, но это уже не предвестники дождей, уныло заливающих городок всю зиму, а свежие сквозняки – выметающие все старое, гонящие туда-сюда коричневые прошлогодние листья подобно невидимым псам, пробуждающие холмы и рощи к долгому знойному цветению. В воздухе пахнет влажной землей, а в звон ручьев вплетаются далеко разносящиеся голоса первых птиц.

Уэнсдэй часто вытаскивает печатную машинку в небольшую темную беседку возле родового поместья и подолгу сидит над пустым листом, внимательно разглядывая набухающие почки на деревьях и обрывки молочных облаков. Она так и не смогла написать ни строчки после отъезда из академии.

Звук входящего сообщения отвлекает её от равнодушного созерцания пробуждающейся природы. Уэнсдэй осторожно тянется к телефону, внутренне опасаясь снова увидеть на экране его имя. Но это Энид. И в её сообщении сегодня нет обилия раздражающих желтых чудовищ, именуемых смайлами.

«я не знаю, должна ли это говорить… но мне кажется, должна. Ксавье и Эмили теперь вместе… вот так…»

Вот так.

Аддамс несколько раз перечитывает последнюю строчку. А потом вдруг чувствует, как последняя связующая нить между прошлым и настоящим лопается с оглушительным треском.

Наверное, она должна чувствовать боль.

Но она чувствует… освобождение.

Неизбежное, но долгожданное.

Уэнсдэй решительно поднимается с отсыревшей скамейки и быстрым шагом направляется к особняку. Когда она входит в их огромную мрачную гостиную, сидящие у камина родители синхронно оборачиваются. Она запоздало вспоминает, что практически не разговаривала с ними все эти месяцы и упорно игнорировала любые попытки подступиться к ней.

Аддамс вдруг чувствует легкий укол вины.

Но решение уже принято.

– Отец. Мама. Я хочу уехать в Италию.

Комментарий к Часть 23

Ну кароч, фаталити, да.

Не бейте сильно ахах

Осталась последняя глава, что-то вроде эпилога.

========== Часть 24 ==========

Комментарий к Часть 24

Саундтрек:

Michael Malarkey – Scars.

Приятного чтения!

Уэнсдэй крепче перехватывает ручку тяжелого чемодана, обводя немигающим взглядом шумную толпу людей в аэропорту Мальпенса.{?}[Аэропорт Милана.]

Вещь, как всегда заботливый, роется в рюкзаке за её спиной и спустя мгновение ловко вскакивает на плечо, протягивая посадочный талон и телефон в простом чёрном чехле. Аддамс машинально протягивает руку, но забирает только телефон – часы на вспыхнувшем экране блокировки показывают двадцать две минуты десятого.

И дату – воскресенье, двенадцатое октября.

Завтра её девятнадцатый день рождения.

И завтра в Нью-Йорке состоится презентация её первой книги.

Она не была на родине без малого два с половиной года. И, откровенно говоря, не особо скучала по штатам, решительно оборвав все связи с прошлым. Даже родителям звонила редко, целиком и полностью сосредоточив свое внимание на творчестве.

Единственным связующим звеном между двумя континентами некоторое время оставалась Энид, но в последний год и это постепенно сошло на нет. Они с Аяксом обручились сразу после окончания школы, едва дождавшись его совершеннолетия – и неугомонная блондинка, сменив фамилию на Петрополус, с головой окунулась в сомнительное семейное счастье.

Уэнсдэй отказалась приехать на их свадьбу. Вернее сказать, банально проигнорировала пастельно-розовый конверт с золочеными буквами, брошенный однажды в её почтовый ящик. И уж тем более не стала поздравлять – по её твердому мнению, столь раннему замужеству стоило только посочувствовать.

Сама Аддамс предпочитала не обременять себя никакими длительными связями, как дружескими, так и интимными. После того, как она решительно переступила порог Невермора в последний раз, её скудная способность испытывать эмоции словно атрофировалась окончательно. Будто сердце, едва успев ожить, покрылось коркой льда, сравнимой по толщине с арктическими ледниками в зоне вечной мерзлоты.

Ценой титанических усилий – вереницы бессонных ночей, сотен ночных кошмаров, множества напечатанных, но неотправленных сообщений – ей наконец удалось вытравить из сердца жалкий росток ненужных чувств.

И это, несомненно, пошло исключительно на пользу. Оказавшись в Италии, она снова смогла писать, наконец обретя в этом смысл жизни – пусть и какой-то половинчатый, уродливо-неполноценный, словно экспонат мутанта из анатомического музея.

Но все же смысл.

Подсознательно Уэнсдэй долгое время избегала перспективы вернуться в Америку – и не только потому, что просторная квартира к северу от исторического центра Милана стала ей настоящим домом. Её личным монохромным царством посреди окружающего буйства раздражающей красочности.

Но все же основная причина была иной.

Она… боялась.

Боялась, что железное самообладание, вновь обретенное неимоверными усилиями, может дать трещину. Пока их с Ксавье разделяло более восьми тысяч километров безликих гор и равнин, сотни однообразно-шумных городов и синяя бездна Атлантики, ей было гораздо легче. Уэнсдэй могла спокойно выходить из дома, не опасаясь случайно столкнуться с ним на улице.

Но похоже, какая-то крошечная часть очерствевшего сердца с парадоксальной настойчивостью желала именно этого.

Иначе как объяснить, что, едва напечатав последнюю точку в последней главе, она сразу же отправила черновик книги именно в американское издательство?

Увы, у неё нет четкого ответа на этот вопрос.

Как и на великое множество других, касающихся их неизлечимо больных… отношений.

Долгожданное освобождение почему-то не принесло сопутствующего облегчения.

Очередной необъяснимый парадокс.

Презентация скучна и слишком затянута.

Аддамс отвечает на банальнейшие вопросы публики с обыкновенным тотальным безразличием, выискивая глазами в пестрой толпе своего литературного агента.

Куда только запропастился этот скользкий тип в идеально отглаженном костюмчике?

Жаль, что в её контракте с издательством на одной из первых страниц есть пункт мелкими буквами о недопустимости физического насилия по отношению к его представителям. Издатели категорично настояли на изменениях в контракте после того, как она швырнула нож для бумаг в прошлого редактора, пытающегося заставить её набело переписать образ возлюбленного Вайпер. Резонные возражения Уэнсдэй о том, что она даже не попала – только потому что намеренно прицелилась на сантиметр выше его уха, иначе в Харпер Коллинз{?}[Одно из крупнейших издательств в США.] появилась бы открытая вакансия – совершенно ничем не помогли. И она была вынуждена поставить размашистую подпись в конце внушительного талмуда.

А теперь чертов недоумок благополучно растворился в толпе и толку от него едва ли больше, чем от чёрной гелевой ручки в её руке. Аддамс едва сдерживает нарастающее желание закатить глаза – пункт о благопристойном моральном облике тоже есть в контракте – и усилием воли заставляет себя сосредоточиться на очередном глупом вопросе.