Текст книги "Журналист: Назад в СССР (СИ)"

Автор книги: дядя Коля

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц)

Почитав ее пространные, но при этом порядком путаные и сбивчивые размышления, я пришел к выводу, что она, похоже, всерьез увлечена идеями криптогеологии.

В жизни мне встречался один криптогеолог. Он много лет разыскивал не камни или почвы, а неизвестные науке прежде организмы и другие формы жизни. По его словам их кишмя кишит в разных пещерах, подземных реках, таинственных «полостях» в земле. Поэтому их просто необходимо поскорее выявить, классифицировать и изучить, потому что они все, как сговорились, оказывается, влияют на окружающую нас геологическую среду. А как именно влияют – шут его знает.

Ко всей этой аномальщине я отношусь без всякого пиетета, а адептов Ордена Снежного Человека или Общества по охране летающих тарелок откровенно избегаю, поскольку отношусь к ним с опаской. Поэтому я хотел уже отложить письмо, но в нем вдруг зашла речь о присланной мне фотографии.

Мама писала:

«Вот, сынок, и сбылась моя заветная мечта. Нам с твоим отцом после долгих и трудных поисков все-таки посчастливилось найти удивительный, чуть ли не волшебный объект, о котором мы слышим уже много лет от самых разных людей. Правда, говорят, что такие объекты существуют главным образом в Якутии, поэтому мы с твоим папой никак не ожидали, что обнаружим один из них здесь, в районе…»

Далее целая строчка была решительно вымарана той же шариковой ручкой, так что невозможно было разобрать ни слова на месте предполагаемого мною адреса их находки.

А она молодец, восхитился я своей мамой номер два. Хорошо знает, что почта в Советском Союзе запросто может быть подвергнута перлюстрации всякими любознательными и очень компетентными органами. Тем более письма геологов, которые могут и золото разыскивать, от жил чистого металла до самородков и богатых золотоносных руд. А еще – серебро, платину, драгоценные и не очень камни, самоцветы всякие… Эта информация однозначно закрытая, и ни один уважающий себя геолог не станет ее раскрывать в личной переписке, пусть даже это письмо родным. Потому что если вскроется, не дай бог, чего-нибудь, можно загреметь по самое не хочу, вплоть до измены Родине, наверное. Ведь согласно старой советской поговорке «Болтун – находка для шпиона!». И её еще никто не отменял.

Отметив осторожность и рассудительность этой женщины, я снова приступил к чтению.

«На самом деле всё это, Сашенька, удивительно и необычно. Не зря знающие люди говорили, что мимо купола можно пройти в пяти шагах и не заметить его. Будто бы он сам решает, кому и когда открыть себя. И тогда открывается вход».

Я вспомнил свой сон: два геолога, сомнамбулически двигающиеся в разных направлениях в маленьком пространстве, в поисках таинственного темного объекта, в то время как край этого купола прекрасно виден, если его элементарно сфотографировать. Интересно, когда в СССР появились полароиды или другие фотоаппараты с мгновенным снимком. Похоже, этот купол не всегда можно разглядеть невооруженным глазом, зато он преспокойно фиксируется на фотопленке. Любопытно…

Но гораздо интереснее мне было узнать, что же с ними приключилось, когда геологи вошли внутрь купола. Интересно. доверят ли они эту информацию бумаге?

Глава 14

Письмо-2. Завеса приоткрывается

Если вы думаете, что меня всерьез интересовали все эти купола и прочие сибирские аномалии, сразу разочарую. Про купола я слышал и раньше, и они не сибирские, а якутские, и там они не купола, а котлы.

Но в этом письме женщины, упорно выдающей себя за мою мать, меня озадачивало совсем другое. Неужели она не понимает, что выдавать себя и своего мужчину за моих родителей – это, по меньшей мере, глупо? Ведь это все равно, если я на улице подкачу к какой-нибудь уж очень симпатичной девушке и начну ей впаривать. что я – ее единоутробный братец, и нам сам бог велел отныне жить под одной крышей. Она что, совсем не боится, что я отправлю ей гневное послание, где популярно объясню, кто моя настоящая мама, а кто – она, и куда ей следует отправляться в связи с этим?

Но чем дальше я читал письмо этой женщины, тем все более убеждался, что нет, не боится. Более того, она, похоже, абсолютно уверена, что я ее сын, и не считает нужным даже поднимать в письме эту тему. Но откуда у нее такая уверенность?

Смущало меня и то, что по моим сведениям, полученным в свое время из одного закрытого, но абсолютно компетентного источника, в Советском Союзе достаточно внимательно относились к разного рода аномалиям, если ими занимались серьезные и авторитетные люди. Такие, например, как профессор-историк Борис Поршнев, во многом благодаря авторитету которого Академия наук СССР отправила в 1958 году экспедицию на Памир для поисков реликтового гоминоида или так называемого «снежного человека».

Так вот мой источник в свое время ознакомил меня с обстоятельствами организации сразу нескольких экспедиций, не афишируемых в прессе, к месту предполагаемого падения знаменитого Тунгусского метеорита. И пообещал впредь по возможности информировать о других властных движениях, связанных с возможными советскими аномалиями. Но больше от него никаких серьезных сообщений на эти темы не поступало. И я уверен, что если бы реально существовали пресловутые якутские «котлы», этот человек мне бы о них сообщил. Но о них он никогда не упоминал.

Удивительно, но примерно о том же мне писала и моя новоиспеченная «мать»!

«Я много чего слышала об этих куполах. Говорили, что даже стоять рядом с ними страшно. А вокруг болота, трясины, черные от влаги ветви кривых деревьев, тучи гнуса. В общем как сказочный лес в кино „Сказка о потерянном времени“, помнишь?»

Я помнил. В особенности теперь, когда и сам невесть как угодил в ловушку времени. Не поискать ли и мне такой же лес? Как знать, может, найду там тоже дерево с дуплом, из которого можно вылезти обратно в свое время.

'А знаешь, Сашенька, как я легко определила, что мне врут? Ну, или сочиняют небылицы? Очень просто. Все рассказы о куполах всегда приписывают местным жителям – эвенкам, чукчам, якутам… Все равно проверить невозможно, не попрешься же ради этого специально в Якутию, верно?

А мы с твоим отцом были и в Якутии, и всю Сибирь излазили, и много где еще. И если набраться терпения и дослушать все эти байки до конца, тебе обязательно расскажут со слов местных, как их великие охотники, якобы заплутав в метель, заходили внутрь этих котлов, чтобы насмерть не замерзнуть. Или же попадали в топи, и со дна трясин вдруг, ни с того, ни с сего поднимались большие стальные арки. Зайдешь в нее, и увидишь много комнат, и все они якобы сделаны из железа. И внутри везде тепло, будто летом. Как говорится, жить можно. Но если заглянешь в эти металлические комнаты, можно увидеть там спящих зачарованным сном людей, страшных обличьем. Все они страшно исхудалые, лица у них черные, а облачены они в железные одежды. Так и лежат там годами, а, может, и столетиями. И когда проснутся – никому не ведомо.

Вот таких историй, сынок, мы с твоим отцом наслушались столько, что можно снимать многосерийный телевизионный, но не очень художественный фильм. Это я так шучу, сына…

На самом же деле все эти байки – только пересказ историй, в которых будто бы участвовали очевидцы. Но мы, Сашенька, с папой люди опытные, обычаи местных знаем и в Сибири, и на северах. И знаем, что ни один живущий в глуши якут или чукча, и впрямь побывавший внутри котла или купола, никогда не скажет слово «комната». Они попросту не знают, что это такое. Вот такие дела, сынок'.

Я отхлебнул совсем уже остывший чай и усмехнулся. Примета верная: помню, у нас в универовской общаге, где жило несколько ребят из Якутии, ходили про них слухи, будто бы они спят не на кроватях, а под кроватями – не привыкли к постелям. Чушь это всё, конечно. Но сказка ложь, а в ней намек, как говорится.

«В одно я безоговорочно верю, Сашенька, во всех этих байках. В эти стальные или каменные купола лучше не заходить, потому что все, кто там ночевал или даже просто побывал внутри, потом начинали сильно болеть, а многие даже умирали. Наверное, так и должно быть: подобные места должны быть надежно защищены, потому что там обитает некая могущественная сила, а природу этой силы пока никто не знает. Но теперь всё не так. Теперь…»

Дальше в письме опять пошли зачеркнутые строчки, целых три, и все с красной строки. Словно эта маленькая, судя по фото, женщина несколько раз начинала какую-то мысль, и всякий раз та ускользала от нее. Или просто никак не могла подобрать нужных слов. Зато дальше…

Резкая трель телефонного звонка неожиданно прервала мое чтение.

Я поднял трубку и лениво пробормотал: аль-о-о-о!

– Не спишь? – поинтересовался энергичный мужской голос. Это был, конечно же, Сотников.

– Время еще детское, – ответил я украдкой глянув на часы. За окном уже начинало темнеть.

– Ну, да – ответили в трубке. – Ночь в июле только шесть часов.

– Именно, – подтвердил я. – Вот письмо от матушки получил. Сижу, читаю, чаи гоняю. Ну, и к экзаменам готовлюсь, конечно.

– Письмо – это хорошо, – рассудительно изрекла трубка голосом Сотникова. – К творческому конкурсу готов?

– Всегда готов, – промурлыкал я. Вся эта аномальщина в письме женщины, считающей, что она мне в матери годится, и не только по возрасту, меня почему-то расслабила, сморила какая-то ленивая дремота.

– Молодец, так держать, – похвалил шеф. – А у нас новости. Воронов заговорил.

– Вот как?

– да, стал отвечать на вопросы. Пока еще на самые простые, и как-то путано, но он явно отказался от игры в «молчанку».

– С чего бы это, интересно?

– Скоро узнаем, надеюсь, – пообещал Владимир Аркадьевич. – Он хочет нас с тобой.

– Гм… – от неожиданности я даже замялся. – Это в каком смысле – хочет?

– В гуманистическом, – сухо пояснила трубка. – Их писательское сиятельство желают с нами говорить.

– Наверное, разглядел в нас нормальных людей, – предположил я, – в отличие от этих «пиджаков».

– Может, и так, – согласился Сотников. – К девяти утра будь готов, заеду. Рекомендую захватить с собой блокнот и ручку.

– А его блокнот можно будет глянуть? Тот, что лежал в библиотеке? – спросил я. – С этими… как его… Преступными схемами.

– Постараюсь его добыть. Всё, отбой, – ответил Сотников и положил трубку.

Отбой так отбой, пожал я плечами. И чего он вцепился в меня, спрашивается? В бедного и несчастного абитуриента, этот товарищ Сотников?

Я подошел к окну, взял последний недочитанный листок письма и с наслаждением вдохнул уже почти ночную прохладу. Последние стрижи прощально пересвистывались, собираясь завалиться дрыхнуть в свои гнезда под крышами домов. Их эстафету подхватил какой-то ночной кузнечик, периодически оглашая темный двор тонким серебристым стрекотанием. Было покойно и уютно, как бывает только теплой летней ночью.

Я глянул на листок в руке.

Под трижды зачеркнутыми строками совсем другим, твердым и ровным почерком было написано:

«Теперь я точно знаю, как Там. Там всё иначе».

Наутро, сидя в машине шефа, я решил по дороге в изолятор немного прояснить ситуацию.

– Странно, конечно, – кинул я наугад пробный камень. – Этот Воронов меня просто удивляет.

– Чем именно, – коротко бросил Сотников, не поворачивая головы.

– Судите сами, шеф. Маститый московский писатель сначала умирает, потом воскресает, а как только приходит в себя, ничего не помнит. Потом, видимо, вспоминает и вызывает на разговор кого бы вы думали? Совершенно незнакомых ему людей, сотрудников газетного еженедельника и по совместительству – агентства по розыску людей.

– Поиску перемещённых лиц, – поправил шеф. – А розыском людей у нас традиционно занимается уголовный розыск.

– Ну, ладно, поиск, розыск – всё это так, словесная эквилибристика, – махнул я рукой. – Но почему он хочет разговаривать непременно с нами, незнакомыми ему людьми?

– Это ты с ним незнаком, – уточнил Владимир Аркадьевич. – А мы с Вороновым в прошлом встречались.

– Вот как?

Должно быть, удивление моё было таким искренним, что Сотников вздохнул.

– У нас есть минут пять в запасе. Сейчас доедем, припаркуемся, и я тебе кое-что расскажу.

Скоро показался садик, за резной чугунной оградой которого виднелось крыльцо больничного изолятора. Сотников заглушил мотор и сел вполоборота ко мне.

– Между прочим, наше агентство ППЛ было организовано во многом благодаря моей встрече с этим писателем. Я тебе расскажу, а ты мотай на ус. Как знать, может, что и пригодится в нашем предстоящем разговоре. И вообще, следи за ним внимательно, когда будем говорить. Парень ты наблюдательный, может, и подметишь какую деталь, которую я упущу. Ведь именно ты обратил внимание, что мёртвый якобы Воронов спал в вагоне одетым. В июльскую-то жару…

– Ну, может, он и не спал, – неуверенно предположил я.

– Может, – кивнул шеф. – А теперь слушай.

Оказалось, что москвич Воронов не впервые бывал в нашем городе. Однажды он приехал сюда с группой писателей – тогда это называлось «читательские встречи» с непременной читательской конференцией и тем, что в моем реальном времени именуется автограф-сессией.

А наутро после этих «встреч» писатель Воронов неожиданно заглянул в редакцию «Пульса». Заместителю его редактора Сотникову маститый автор сообщил, что его заинтересовала одна из публикаций «Пульса», которая случайно попала ему в руки. Речь шла об одной женщине-«потеряшке» – так в редакции еженедельника ее сотрудники за глаза называли героев своих публикаций, людей пропавших или потерявшихся.

Она была обнаружена нарядом милиции на городском вокзале, при этом не помнила о себе ничего, даже собственного имени. Врачам и психологу пришлось немало повозиться с ней, прежде чем она вспомнила, как ее зовут и откуда родом. Проверка подтвердила сказанное ею, и женщина благополучно отправилась поездом домой, в соседнюю область.

«Пульс» проследил эту ситуацию от начала до конца и опубликовал на своих страницах очерк, где остро ставилась проблема «потеряшек» как в высшей степени социальная и требующая безотлагательных решений. Воронов с этим был согласен; по словам детективщика, в его писательском блокноте скопилось немало описаний других случаев пропаж людей, далеко не все из которых имели счастливый конец. Даже наоборот: большинство пропавших людей так и не были найдены. Статистика списывала их на криминальные разборки и внезапные отъезды в другие регионы и даже страны. Но при этом их пытались искать родственники и друзья, а милицейское начальство нервно наблюдало за тем, как в этой сфере растёт количество нераскрытых дел-«висяков».

В ходе беседы писатель попросил журналиста об одолжении. Речь шла о подборке публикаций на тему «потеряшек» за последние пару-тройку лет. В идеале – не только в «Пульсе», но и, по возможности, в остальной крупной городской прессе. Заручившись обещанием помочь, Воронов любезно презентовал собеседнику свой роман как раз на эту тему – о поисках бесследно пропавшего человека. При этом туманно намекнул, что сюжет основан на реальной истории, что исчезнувший оставил после себя некие следы, характерные для многих «потеряшек». Главное, уметь не только прочитать эти следы, но и правильно их понять.

С чем его собеседник был абсолютно согласен.

Сотников уже не помнил в точности, кто именно в их разговоре высказал идею создания специальной службы или агентства, которое занималось бы поиском пропавших людей. Однако именно Воронов намекнул, что в числе «потеряшек» за последние годы было несколько довольно-таки высокопоставленных персон и крупных хозяйственников.

На том и расстались, пообещав поддерживать связь и непременно информировать друг друга о каких-то особенных, интересных случаях. В итоге их знакомство как-то само собой увяло, однако Сотников ухватился за эту идею, заручившись поддержкой своего приятеля.

– Это и есть небезызвестный тебе Максим Юрьевич Воротынов, – сообщил мне Сотников, открывая водительскую дверь. – Так что наш предстоящий разговор обещает быть весьма любопытным, друг мой ситный Александр.

И мы отправились к Воронову в гости, если можно так сказать. А на самом деле – в казенный дом, о чем я старался не забывать ни на минуту.

Однако к пациенту так сразу нас не допустили. Врачи проводили ему какие-то медицинские процедуры, и нас попросили подождать. При этом известии мы недоуменно воззрились на Максима Юрьевича, но тот с виноватым выражением на лице лишь притворно поднял руки вверх, как бы сдаваясь обстоятельствам. Всем своим видом кагэбэшник словно говорил: так, где медик всесилен, даже Комитет бессилен.

Потом он, извинившись, куда-то ушел по коридору изолятора, а мы с шефом уселись на узкий диванчик в маленьком фойе, устланном выцветшими коврами и уставленном большими деревянными кадками с о всякими экзотическими кактусами и фикусами. А чтобы я не скучал, Сотников вручил мне тонкую коричневую папочку на молнии из кожзама и наставительно произнес:

– Полистай, пока суд да дело. Только что выделили, с барского плеча…

И он посмотрел долгим взглядом на коридор, в котором исчез Воротынов.

В папке оказался блокнот Воронова, тот самый, что я видел на его столе в библиотеке. Интересненько!

Пока мы ждали разрешения пройти в палату писателя, я внимательно изучил его блокнот. Там и впрямь имелись любопытные записи, чем-то напоминающие пособие для преступника, только не для начинающего, а, судя по серьезности и изворотливости преступных схем, остроумию экономических афер и масштабности задумок, скорее, для продолжающего. Иногда мне казалось, что некоторые записи напоминают протоколы показаний уже арестованных нарушителей закона, а другие подошли бы, скорее, к лихому криминальному фильму-боевику или даже целому сериалу. И мне иногда даже казалось, что нечто подобное я где-то и когда-то уже видел. Хотя это было невозможно.

В палату мы вошли втроем. Максим Воротынов сразу же подошел к подоконнику, отдернул занавеску, и в окна, забранные прочными двойными решетками, тотчас проникло несколько лучиков света. Они пробивались сквозь ветви деревьев, которые аккуратно и плотно окружали здание изолятора с обратной стороны. А других окон в палате не было.

За этими тремя лучиками света и игрой пылинок в их течениях я и наблюдал, молча восседая на стуле на пару с Сотниковым. А потом начался разговор.

Пациент же внимательно оглядел нашу троицу и хрипло проговорил, не столько спрашивая, сколько констатируя:

– Как я понимаю, тут все пишется, поэтому настаивать на удалении вашего третьего нет смысла…

– Никакого, – кивнул Максим Юрьевич – Но я не буду вам мешать. Общайтесь на здоровье.

И он отошел к окну и занял там, как мне показалось, позицию стороннего наблюдателя. Во всех смыслах этого выражения.

Несколько минут Воронов безмолвно сидел в кровати, обложившись подушками, которых в этой палате было явно многовато для штатного постельного инвентаря. Первым нарушил затянувшееся молчание Сотников.

– Владлен Борисович, вы просили нас с Сашей подъехать. У вас есть, что нам сказать?

– Помните, мы с вами уговорились? – хрипло пробормотал писатель. – Информировать друг друга, если узнаем о каком-нибудь интересном случае… с пропавшими людьми.

Я думал, что шеф согласится и начнет потихоньку раскручивать Воронова на разговор. Но к моему глубочайшему изумлению Владимир Аркадьевич покачал головой.

– К сожалению, мы уже давно не занимаемся пропавшими людьми, Владлен Борисович…

– Я знаю, – перебил его пациент. – Вы называете это «перемещением людей». Речь пойдет именно об одном из них.

– И кто же это? – деланно осведомился Сотников. Причем от моего внимания не ускользнуло, что шеф в следующий миг скосил взгляд на меня и незаметно подмигнул.

– Это я, – последовал ответ.

Глава 15
Путешественник-1

И стоим с тобою рядом мы

На пороге тьмы.

Популярная советская песня

– Владлен Борисович, – проникновенно сказал Сотников. – В истории с вами столько странных и, честно скажу, необъяснимых пока что обстоятельств, что я бы хотел нашу с вами беседу начать с конкретных вопросов. Вы не возражаете?

Писатель некоторое время молчал, словно переваривая про себя сказанное шефа, а затем коротко кивнул.

– В таком случае, вопрос первый, – деловито произнес Сотников. – Что это такое, Владлен Борисович?

Он вынул из кармана пакетик с флешкой и протянул его на ладони Воронову.

Тот посмотрел на флешку, как мне показалось, с плохо скрываемым страхом. Даже слегка отодвинулся, насколько ему позволила спинка кровати.

– Откуда это у вас? – медленно произнес он.

– Переадресую ваш вопрос вам же, – кивнул шеф. – Этот предмет лежал в одном из карманов вашей одежды. Откуда он у вас, Владлен Борисович?

– Вы ничего не понимаете… – прошептал писатель.

– Охотно верю, – согласился Сотников. – Ну, так и просветите нас, пожалуйста. Повторяю свой вопрос. Что это и откуда это у вас, Владлен Борисович.

– Это слишком длинная история, – помедлив, ответил Воронов.

– Ну, так мы никуда вроде бы и не спешим. Вы же сами нас пригласили для разговора. Тогда давайте разбираться вместе. Надеюсь, и Максим Юрьевич нам в этом поможет.

Воротынов молча кивнул, по-прежнему увлечённо наблюдая за чем-то в госпитальном дворе.

Вот те раз! А меня, своего стажера, шеф, похоже, вообще пока не принимает во внимание. Чего ради тогда он притащил меня с собой сюда, в эту закрытую больничку? В качестве безмозглого истукана, бессловесного свидетеля?

Тем временем писатель все так же молчал, угрюмо глядя куда-то мимо нас и нервно покусывая губу. В таких случаях говорят: слышно, как муха жужжит под потолком.

– Владлен Борисович, – проникновенно молвил Сотников. – Я чувствую, что вы с нами неискренни. И поэтому не вижу и никакого смысла в дальнейшем продолжении нашей беседы. Давайте тогда прощаться, что ли.

Воронов издал нечленораздельный, сдавленный звук и беспокойно заерзал в постели, словно одновременно хотел и привлечь наше внимание, и защититься от чего-то. Лицо его вдруг приобрело плаксивое, страдальческое выражение полнейшего отчаяния, словно писатель мучительно пытался что-то сказать нам, что-то до нас донести, но его никто здесь не понимал. Казалось, он сейчас расплачется от отчаяния и бессилия.

И вдруг я понял.

Да ведь он боится!

Да-да, этот Воронов явно чего-то боится, причем боится панически. Оттого и чувствует себя как затравленный зверь, всеми силами пытаясь не показывать нам этого. И согласился на разговор именно по этой причине: он напуган и ищет защиты всеми возможными способами.

Но от кого или от чего?

Думаю, это отчетливо видел и Сотников, и даже, наверное, Воротынов, даром, что тот в течение всего времени нашего разговора пока что стоял к нам спиной.

Но мы все втроем сейчас хранили красноречивое, прямо-таки кромешное молчание. И тогда писатель заговорил первым.

Уже который год он пребывал в смятении. Ему отныне не думалось, не сочинялось, не писалось. Он безбожно затянул два договора с издательствами, угодив в жуткий цейтнот, но целыми днями напролет никак не мог заставить себя сесть за пишущую машинку, отличную югославскую копию популярной западногерманской «Олимпии», на которой печатал свои тексты сам Хулио Кортасар, прозаик с мировым именем. Югославы выпускали свою пишмашинку под названием Unis TBM, причем снабдили ее ярлыком «De Luxe», и не случайно: «юги» специально делали ее для экспорта в Советский Союз с русской, «кириллической» раскладкой, а благодаря компактным и малым размерам, на «Юнисе» можно было комфортно печатать, что называется, на коленке.

Печатной технике Владлена Воронова завидовали многие его коллеги и собратья по перу, однако сам он в скором времени убедился, что его «Юнис» – это каменный век. Такой успешный и плодовитый автор как он был вполне достоин иметь в своем распоряжении гораздо более современную и комфортную печать, нежели продукция стран народной демократии, не говоря уже о советских печатных «гробах», тяжелых и громоздких. Но Воронов поначалу и представить себе не мог, что его желание очень скоро сбудется столь невероятным образом.

В первый раз это произошло с ним во сне, в одну из ночей 1970-го года. Полуодетый, в одних трусах и майке, он неожиданно проснулся на берегу какого-то глухого озера, где никогда прежде не бывал. Стояла по всем приметам середина октября, листья на деревьях почти все облетели, и от воды дул холодный, пронизывающий насквозь ветер. Вдали пролегала автострада, и по ней часто пробегали машины незнакомых ему марок. Дрожа от холода, Воронов заполз в кусты и, обхватив себя руками, попытался хоть как-то согреться, а заодно и привести в порядок мысли и чувства.

К счастью, странный сон продолжался недолго: спустя четверть часа Владлен Борисович очнулся снова в собственной кровати в своей московской квартире с открытой балконной дверью. Несмотря на теплую августовскую ночь, его ноги и руки сейчас были словно ледяные, из носа текло, а изнутри Воронова бил сильнейший озноб, так что зуб на зуб не попадал. В чувство писатель пришел, лишь хватанув три таблетки аспирина, а пока не началось действие лекарства, согревался горячим чаем. Поутру он окончательно пришел в себя, а перед обедом уже прогуливался в сквере поблизости от дома, обдумывая сюжет очередного романа. О своем ночном кошмаре он постарался забыть и далее о нем не думать.

Припадок, однако, повторился три дня спустя, и опять ночью. На сон это было совершенно непохоже. Теперь Владлен Борисович медленно брел по ноябрьскому лесу, опять в трусах и майке, без тапочек и носков, и закаменевшая трава вперемешку с сосновой хвоей стеклянисто хрустела под его босыми, стремительно немеющими подошвами. Стоял легкий морозец, голые чащи стыли в белесых дымках, вокруг не было ни души, и Воронов знал, что если в ближайшие полчаса-час не выберется, то замерзнет насмерть. Он еле доковылял до какой-то лесной опушки, и там силы покинули его. Уже на земле Воронов почувствовал, как по всему его телу изнутри медленно распространяется тепло – верный признак приближения смерти от переохлаждения.

Он закрыл глаза и… проснулся.

Владлен Борисович прервал свой рассказ, потянулся к прикроватной тумбочке и одним глотком осушил полбутылки минеральной воды. Облизнул воспаленные губы, помолчал немного и неожиданно усмехнулся.

– Вот я сейчас говорю вам всё это, вспоминаю первые перемещения и при этом отлично понимаю: почувствовать это невозможно иначе, как на собственной шкуре. Вы не поверите, но я после этого второго перехода совершенно трезво прикинул: в первом был октябрь, во втором – явно середина ноября, а следующий раз, если случится, там будет вообще зима. Первый переход длился минут пятнадцать-двадцать, наверное; второй – не меньше часа. А третий вообще неизвестно сколько продлится. И тогда я принял меры.

– Меры? – переспросил Воронов. – Какие именно?

– Вы будете смеяться, товарищи. Но после этого я две недели спал одетым. Да-да!

Мы с шефом переглянулись.

– Именно что одетым, – подтвердил писатель. – Всякий раз перед тем, как лечь в постель, надевал на себя свитер и теплые физкультурные штаны, такие, знаете ли, с начёсом. А еще – вязаные носки и ботинки.

Мы с Сотниковым снова переглянулись. Впору было расхохотаться, только на миг представив себе эту картину, но ни нам, ни тем более Воронову было сейчас не до смеха. Что же до Максима Юрьевича, то особист по-прежнему стоял спиной к нам, скрытый занавеской, и о чем он думал в эти минуты, нам было неизвестно.

– Как назло, в конце того августа стояла жара, и даже ночью было душно, – продолжил свои воспоминания писатель. – Приходилось на ночь держать все окна и балконную дверь нараспашку, не накрываться даже простынею, но и вентилятор не помогал. А потом… потом всё разом прошло.

– Сны прекратились? – уточнил шеф.

С минуту Воронов молча взирал на него.

– Это не сны.

Он покачал головой.

– Совсем даже не сны. Это абсолютная реальность.

Писатель горько усмехнулся.

– Как сказано в школьных учебниках, «данная нам в ощущениях».

– Как магнитное поле, – наконец вставил в разговор и я свои пять копеек. И это было вполне оправданным: у такого вчерашнего школьного выпускника как я в голове по-прежнему должны плотно сидеть всякие там электрические поля и электромагнитные индукции.

– Не приведи господь вам, юноша, испытать такие ощущения, – тихо сказал Воронов. – И я почувствовал прямо-таки огромное облегчение, когда эти, как вы говорите, сны, прекратились. Но – как оказалось, ненадолго.

Это «ненадолго» продлилось несколько месяцев. К тому времени Воронов спокойно спал по ночам, уже не одеваясь, как перед экспедицией на Северный полюс. Все произошедшее с ним когда-то казалось писателю теперь действительно снами, только с необычным, обостренным ощущением реальности.

А потом наваждение вернулось, но уже совсем в ином качестве. Словно та неведомая и могущественная сущность, что дважды забрасывала его в какой-то иной мир, все это время совершенствовалась, копила силы, концентрировала ресурсы и выжидала удобное время, дабы снова забросить писателя в иную реальность. И теперь уже – принципиально на новом уровне восприятий.

Апрель выдался необычно теплым. Уже с первого числа, в полном соответствии с известной поговоркой «Первого апреля никому не верю!», на ветвях деревьев, несмотря на все еще заснеженные улицы и бульвары, принялись дружно набухать почки, обещая скорую и радостную листву. А в середине месяца многие березы и тополя уже покрылись легкой зеленоватой дымкой мелких листочков, разнося по всему городу восхитительные ароматы весны, окончательно вступившей в свои права. Горожане разом сбросили шубы и теплые пальто, переодевшись в легкие куртки и открытые туфли; модницы пленяли на улицах прохожих, и зрелых солидных мужчин, и продвинутую студенческую молодежь, щеголяя смелыми весенними нарядами всех цветов и фасонов.

Воронов спешил по делам, его ожидала встреча с читателями в одном из московских домов культуры. Он перешел проезжую часть улицы, как и все, на зеленый сигнал светофора, легко перепрыгнул через ручей талой воды, весело бегущий вдоль дорожного бордюра, и… исчез.

Поначалу Владлен Борисович даже не понял, что с ним произошло. Он стоял на той же улице, которую пересек пару секунд тому назад, мимо него в обе стороны струился поток прохожих, а напротив высился двухэтажный магазин со стеклянными крутящимися дверьми. Высился он потому, что на его месте раньше всегда стояло одноэтажное здание. Вдобавок вместо привычной часто ходившему этим маршрутом Воронову надписи «КУЛЬТТОВАРЫ» над магазином светилась, несмотря на дневное время, неоновая надпись «ТЕХНОПАРК. Компьютеры и оргтехника».

Эти слова весьма озадачили Владлена Борисовича. О компьютерах он, разумеется, знал, и далеко не понаслышке.

В основе сюжета одного из детективных романов Владлена Воронова лежала борьба советской контрразведки со шпионами из коварных стран Запада, пытавшихся любыми способами завладеть чертежами советских персональных компьютеров. Интерес проклятых империалистов к передовым советским техническим разработкам был вполне понятен: поначалу все наиболее современные по тем временам компьютеры, как в США, так и в Советском Союзе, были предназначены и использовались главным образом для расчётов в самых секретных научных и военных сферах.