Текст книги "Полунощница"

Автор книги: Багирра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Щелкнула у ноги Павла пластиковая пятилитровка – в ней приносили воду цветы поливать. Цветы вперемежку с комьями земли и черепки разбитых горшков валялись на подоконнике.

Изнутри на бутылке осела ржавчина, вода застоялась и протухла. Павел набрал теплое в рот, сплюнул, облил голову себе и Семену. Тот замычал, повернулся. Павел бил его по щекам (не без радости), пока тот не открыл рот.

– Пить. – Семен все еще крепко прижимал куртку там, где жестянка, к животу.

Павел, отдуваясь, подтащил Семена к окну. Тот открыл глаза, засучил ногами.

– Давай, прыгай, потом я, – велел Павел.

Глиняный черепок впился Павлу в ладонь, запахло геранью.

* * *

Семен стоял у крыльца Зимней, огороженного красно-белой лентой. Тучи. Рассвело. Солнце не показалось. В небо от провалившейся крыши тянулся бурый дым. Пахло паленым проводом. Глаза чесались. Рядом застыл старец с воздетыми к небу руками. Он подносил ладони к лицу (вроде умывания), бормотал. Раздражал. Семен отошел дальше, за пазухой брякнули ордена и медали. Теперь он боялся открыть жестянку, из-за которой едва не помер.

Семен протрезвел. Во рту гниль, но голова ясная.

К крыльцу Зимней подтянулись погорельцы.

Данилов закричал: «В сторону, в сторону!» Эмчеэсники вынесли кого-то на носилках. Поставили рядом с Семеном, кто-то сказал: «Искусственное дыхание». Данилов только головой покачал. На носилках Ася. Очень тихая, бледная. Ася не дышит.

Не дышит, чтоб ее!

Вчера на своей днюхе Семен видел, как Ася стянула со стола чекушку – бутылка скользнула в карман ее куртки. Митрюхин уже клевал носом в тарелку, другие мужики курили, о чем-то спорили: ничего не заметили. Придерживая карман, Ася заторопилась.

– К нему бежишь, что ли?

– На службу.

– Ну да.

– Ты обещал с ним помириться, помнишь?

– Вроде дед Иван тут ошивался. Куда пропал, не видела? Выпить не с кем.

Пока разлил по новой, Ася исчезла. После пятилетней завязки ей, видать, хотелось укрыться.

Семен ждал. Пил. Наливал еще. К горлу подступала знакомая тошнота.

– Долго как она разговляется, – хмыкнул Семен и пихнул локтем Митрюхина, тот не среагировал.

Митрюхин хоть забыться может. Напиться до чертей у Семена не вышло даже после похорон отца. Вылакал тогда все, что смог раздобыть. И его просто вывернуло наизнанку, сутки лежал пластом. Тогда он точно знал, что это ацетальдегид, токсин в печени, вызывает рвоту, защищает желудок. Врачом хотел стать, и стал бы. Если бы…

Поднявшись, Семен оглядел свои стены, портреты отца и матери. Висят по отдельности. Так они и жили. Брать их с собой или пусть уж сносят Зимнюю с ними вместе? Неужели и правда – не будет Зимней? Споткнулся о батарею пустых бутылок возле лавки.

– Сволочи! – сказал бутылкам. – Нарочно вышвырну весь мусор вперемешку, пусть святоши сортируют. И правда, что ли, на службу ушла.

Митрюхин во сне зашлепал губами.

Послышались шаги по коридору, возня под дверью. Ну, наконец! Ася вернулась. Ясное дело, сама захлопнула, теперь не войдет никак. Ноги у Семена окрепли: подбежал к двери, распахнул – Ася стояла лицом к поленнице. Капюшон натянула, как от дождя. Вроде стала ниже ростом. У нее в руках что-то булькало и плескало.

– Ася, на поленницу-то зачем лить? Еще вспыхнет! А, да хрен с ней! Заходи!

Замерла.

– Не хочешь пить, не надо. Я тоже завяжу, за компанию, скажи только… Ася? Поедешь со мной в Сортавалу?

Обернулась.

– Ёлка? Ты?

Семен тряхнул головой, два лица, молодое и старое, Асино и Ёлкино, наложились друг на друга. Стали одним.

Ёлка рванула к выходу, не выпуская из рук бутылку. Семен за ней. С лестницы потянуло паленым.

Асю на носилках загрузили в газель, увезли. Семена с ней не пустили. Так и стоял, покачиваясь, не в силах бежать за машиной, не зная, куда теперь. Данилов подошел к старцу, уговаривал не дышать гарью, в его-то возрасте. Оба смотрели на третий этаж, на ряд выбитых окон в черных подпалинах, над которым не было больше крыши. Внутри, в потемках, мелькали белые лучи, эмчеэсники продолжали поиски.

Данилов пытался поймать руку старца, пощупать пульс. Старец ускользал.

– Батюшка, работать мешаете! Идите в амбулаторию, я вас там спокойно обследую. Хотите, на машине отвезем? Она вернется сейчас.

– Лучше бы вам самому пойти, волонтер там у вас в шоке.

– Павел? Да он в себя еще не приходил.

– Пришел в себя, вот сейчас пришел. – Голос старца прозвучал неожиданно молодо, ясно.

Данилов вздохнул, сказал что-то спасателям, едва не побежал через каре. Семен скосил глаза на старца. Где он слышал этот голос? Подошел ближе. Старец опустил руки по бокам. Смотрел просто. Весь он был белесый, глаза выцвели. Семену вспомнилась опустевшая сторожка с распахнутой настежь дверью, перед ней кусок окаменевшего хлеба, облепленного муравьями. Он тогда искал Ваську в лесу, звал до хрипоты. Лежа на пузе, высматривал его тощее тело в бухте, куда порой прибивало утопленников. Плевал на землю. Топтал и ненавидел остров.

Припадая на правую, Васька шагнул к Семену.

– Васька, да что же ты, я тебя и не… как ты… где же?!

Семен уже раскинул руки. Жестянка, громыхнув, вывалилась из-за пазухи, ударила по ноге. Показалось, что и Ася сейчас появится откуда-то из-за спины. Что теперь все будет хорошо. Семен даже рот открыл – хватать все, что скажет Васька. После стольких лет. Ну надо же, как он мог не узнать! Вот дурень. Едва не спился тут с тоски. А Васька-то, Васька, вот он, живой.

– Я отца твоего отмолил.

Семен стоял, раскинув руки. Он не слышал, как суетились Митрюхины, как эмчеэсники и солдаты поднимали обрушившиеся балки, как плакала из-за сгоревшего школьного ноутбука Танька.

Васька его так и не обнял. Семен убрал руки в карманы. Сжал в кулаки.

Нет, не Васька это, старец. Он с ними заодно. Хоть и смотрит по-доброму.

– Теперь ты его отпусти. – Старец кивнул на лежавшую на земле жестянку. – Отца. Отпусти.

От злости Семен едва не взвыл. Поднял жестянку, нарочно прогремел ей, как бубном, затолкал обратно за пазуху, побежал к причалу, сам не понимая, зачем садится в лодку. Мотор затарахтел. Замелькали гранитные откосы с тощими осинами, сосны, ельник. Лоб остудили мелкие брызги.

Пришвартовался у Оборонного. В казарме сразу открыл тайник, достал Васькин ТТ, проверил магазин, защелкнул. Рухнул на лавку. Ёлка. Всю его молодость перекособочила, а теперь явилась сжечь местных? Сорок лет почти прошло – и не забыла своего Егора. Или с монахами сговорилась, стерва?

Постарела.

Семен вспомнил, какая была Ёлка: белая, гордая. Как сидела у него в лодке и смотрела вдаль. Из-под юбки выглядывали ее колени. Пахло летом и смолой. Ёлка мурлыкала модную песенку только для себя. А он заговаривал время, чтобы не возвращаться домой до заката.

Тогда он боялся ее.

Любил.

Боялся.

Спрятав пистолет в карман, Семен спустился к лодке, завел мотор. Он не думал, как выстрелит, куда будет целиться, где взять глушитель. Важно было одно – не дать ей сбежать с острова, как тогда.

Причалил поодаль, у Покровской часовни. Там проходила старая тропа водоноса, по которой пацаном бегал. Через сад, к обветшалым Монетным воротам. Ими и сейчас пользуются редко. Потому как здесь общественный туалет, хозяйственный двор, мусорные баки. Семену нравится этот вид. Изнанка монастыря, выходит, и есть его жизнь. Его, Митрюхина, Таньки, Шурика, деда Ивана.

В саду, отогнув ветки яблонь, ему навстречу вышли двое. Васька-Власий, одетый все так же в драную шерстяную кофту, и регент – весь в черном, тощий, поникший. Семен отпрянул от неожиданности. Ведь он и шагов не слышал.

– Отдай, что у меня взял. – Васька протянул руку, все еще крепкую.

Семен подумал, что взгляд-то у Васьки не изменился.

– Чего? Встали, как мы с Тамарой санитары. Пройти дайте.

– Отдай, говорю, не бери грех на душу. Ей недолго осталось.

– Кому? – Семен понял, что Васька-Власий видит его насквозь, перевел взгляд на регента: – Ты чего тут торчишь? Иди, куда шел, не видишь, нам потолковать надо.

Регент не поднял глаз.

– Ты чего, певчий, обиделся на меня? – взъелся Семен. – Так я погорелец теперь. Все ваше. Забирайте.

– Ему молчать пять лет предстоит, чтобы не соблазнялся больше о себе.

Пробил колокол. Послышались шаги.

– Сеня, нет времени, – голос звучал Васькин, а рука старца все ждала, протянутая, спокойная. – Верни, что взял, не твое это дело.

Семену опять вспомнились молодые колени под синей юбкой. Вытащил пистолет из кармана, протянул. Васька-Власий секунды его не задержал в руке, размахнулся ловко, как когда-то удочкой. Пистолет полетел в воду. Плюхнулся далеко от берега. Две чайки, видно, прикормленные монахами, ринулись хватать добычу, но лишь покружили над местом.

Регент не поднял головы. Будто не только онемел, но и оглох. Как на веревке он пошел за Васькой, который, швырнув пистолет, помолодел, распрямил спину. Семен потянулся следом. Войдя в Монетные ворота, Васька согнулся, снова стал старцем. Светлым, как выбеленный сосновый крест. Старец обернулся, перекрестил Семена.

– Теперь уж не увидимся. На Оборонный не езди. Нет там больше твоего отца.

* * *

В храме все читали, гундосили. Кто-то пихнул деду Ивану в руку свечу. Ее огонек дрожал от страха. Толпа выстроилась на крестный ход, он остался сидеть на месте. Тот москвич его о чем-то спрашивал. Дед не слышал. Свеча расплакалась по рукам горячим воском. Старухи в дверях зашамкали: «Пожар, пожар». Закрутились ноги, подолы юбок, черные рясы. Храм опустел. Дед Иван поплелся вслед за всеми.

Горела Зимняя. С крыльца, уже занимавшегося дымком, сползал Митрюхин. Танька с Шуриком его поднимали. Донеслось: «Да отвалите вы, сам дойду!» Вроде Семен. Вокруг громыхали ведрами, выла сирена. Инок уронил в грязь хоругвь. Большинство стояло столбами с рыжими всполохами в глазах.

На третьем этаже обвалилась крыша.

Пожар стихал.

Теперь горел дед Иван. Занялось слева под телогрейкой еще на службе. В горле колом встала закуска, проглоченная наспех у Семена. Ни туда, ни сюда. Во рту горечь сивухи, которую пили молодыми. Грабанули магазин – как не отметить? Сивуха была желтоватая, в алюминиевом бидоне, и ручка у бидона была желтая, лакированная, поцарапанная. Туберкулез, колония, вся жизнь из бидона этого вкривь потекла.

После пожара дед Иван у волонтеров остался, спал кое-как. Вовсе без снов. Утром приходил Гоша, искал москвича, расспрашивал Бородатого, что он про пожар знает. Бородатый ничего толком не знал. Весь день вчера проторчал на какой-то экскурсии, а ночью стоял, глазел со всеми.

– А можно я еще на неделю останусь? – спросил Бородатый. – Только нам сюда дров надо, сожгли все за ночь.

– Отца-эконома на вас нет. Одевайся давай, пожарище разгребать будем, хоть и праздник, но и так не оставишь. Там пострадавшие есть.

Дед Иван нащупал горячий сверток у груди, его снова затрясло. Натянул тулуп на голову. Гоша подошел вплотную.

– Значит, так, дед Иван, слышь? Хорош спать. Жилье себе ищи – местные в Сортавалу отчаливают, а ты куда хочешь, хоть в монахи. Только чтобы в волонтерской я тебя больше не видел.

Гоша затопал к двери, обернулся.

– Жаль, овчина твоя вонючая не сгорела вчера. Проветри хоть.

Когда дверь за ними закрылась, дед Иван, пошатываясь, встал, от Работного поплелся на кладбище. В обход каре, минуя обе гостиницы. На старой пихтовой аллее повернулся назад всем телом. Славянская стояла такая уютная, а позади нее все еще дымилась Зимняя, над пустыми окнами по стенам черные языки копоти.

Погладил деньги, подумал, может, их вернуть? Вот прямо пойти и у двери той бабы оставить. Ага, а кто другой возьмет? Или его враз схватят – точно посадят. Не для того он сутки мучается с ними. И на пожаре они не сгорели.

Колокола зазвонили празднично, переливчато. Дед вздрогнул, пошел быстрее. Отца было видно издали по красной звезде. Дальше, возле овражка, копали могилу. Так вот что значит «пострадавшие». Не монах погиб – его бы ближе ко входу устроили.

У отца отпотевший стакан с водкой на дне, вокруг хлебные крошки. Дед Иван подержался за звезду: говорили, так связь с покойником устанавливается. Вроде как за плечо взял. Хотелось есть. Со вчерашней закуски у Семена ничего в рот не брал. Полез в пакет с деньгами, зашуршал, вытаскивая бумажку. Как вдруг отдернул руку. Если купит на эти деньги еды, отравится и помрет. Вот просто знал это.

Могильщики уже стучали лопатой о лопату, стряхивали землю.

Утерев нос, он отпустил звезду. На руке остались бледно-красные ошкурки. Вдруг та баба от потери денег в огонь кинулась? Господи, еще и мокрое на нем. Отступал вперед спиной. Ударился об ограду. Отец с памятника смотрел незнакомой, геройской физиономией. Так и не узнал он, что сын родился.

Дед Иван понял, что никуда ему с острова не деться с этими деньгами. Достал сверток: тяжеленный, как булыжник. Швырнуть бы им в ту ворону, что хлеб утащила, так бы хоть его пожевал. И ведь конфетки никто не оставил на могилах – помянуть. На Пасху на Валааме на кладбище не ходили. На проповедях говорили: «Радоница будет, поминайте, а этот праздник – светлый».

Сверток теперь будто к руке прилип, насилу затолкал обратно в карман.

Запахнул телогрейку, побрел обратно. Снова зазвонили колокола. Дед Иван не остановился сообразить, который час.

Внутри каре люди туда и сюда сновали, он видел их куртки, руки, сумки. Возле храма ему под нос сунули крашеное яйцо. Коричневое, как в спекшейся крови. Дед торопливо его очистил, швырнув скорлупу под ноги, пихнул скользкий кругляш в рот. Пощелкал вставной челюстью. Проглотил.

Дальше был спуск, доски причала, черный бок «Николая», гравийка под ногами сухая, хрусткая. Мать-и-мачехи по обочинам. Желтые. Ивняк наливался соком под корзины. Дед Иван даже похлопал по карманам, нет ли ножичка с собой – нарезать прутьев. Опять наткнулся на сверток.

Пошел быстрее, обогнул старую лужу. Не вода в ней, одна грязь. Не садился отдыхать, боялся, не поднимется. Раз или два его обгоняли машины.

Похолодало, стемнело.

Мимо светлой заводи дед Иван побрел утоптанной тропкой в лес. У сторожки с низким заколоченным окном не было людей. Никого не было. Внутри, за стеклом, горела свеча. Огонек держался ровно, как нарисованный. Бесстрашный.

Дед достал сверток, положил на лавку, принялся ждать.

* * *

Павел не помнил, как оказался в амбулатории. Очнулся – на щеки давит маска со шлангом. Дышится в ней легче. Белое пятно, мелькавшее то с одной, то с другой стороны койки, никак не обретало контуры. Нащупал очки на тумбочке – в треснутом мире появился Данилов. Синеватая физиономия врача покачивалась. Павла мутило.

Попытался вспомнить, что с ним случилось. Приподнялся. Сдавило лоб и живот, пережало дыхание. Замахал руками, как будто тонет. Данилов поправил ему маску, уложил обратно на койку, пристроил его руки по швам.

– Ну как, волонтер, живой? Кивни.

Павел кивнул.

– Часа три проспи еще хотя бы, полегчает. – Данилов обернулся на стук и скрип приоткрытой двери. – Нельзя, нельзя, потом зайдете.

Ася, подумал Павел. Переживает, наверное. Может, сообщение ей отправить? Пошарил ладонью на тумбочке, похлопал себя по бокам – на нем только футболка, телефон в куртке остался. Хотел спросить Данилова, но почувствовал, как уплывает куда-то прочь. Легко, покачиваясь. Над ним проступает лицо женщины, ее воротник с зеленой блестящей пуговицей. Она напевает, не прерывая мотива, надевает серьги, вновь склоняется над его кроватью. Оборачивается к кому-то: «Долго еще будешь галстук мучить?» В ответ незнакомый голос: «Уснул?» Приближаются шаги, что-то щекочет руку, сквозь ресницы Павел видит край галстука, чувствует теплую большую ладонь, которая гладит его по макушке. Они недолго стоят над его кроватью, высокие, молодые. Уходят. Свет гаснет. Тает табачная горчинка отцовского запаха и мамино: «Пашка, спи. Спи крепко».

Павел проснулся с ощущением, будто случилось что-то хорошее. Только вот не мог понять, что. За окном вечер. Вошел Данилов, спросил, пускать ли к нему посетителей, Павел кивнул. Данилов помедлил у двери:

– Слушай, ты один не мог всех спасти. Да еще эта проклятая водокачка сломалась. Пока набрали воду, пока я прибежал. С крестного хода народ тоже не сразу подтянулся. Сам понимаешь.

Павел не понимал. Ожидая Асю, он пригладил засаленные волосы, резко отер ладонь о футболку.

– У вас зеркала нет?

– Эмчээсники говорят, на удивление легко отделались. Жертв могло быть больше.

Павел приподнялся на койке, услышал: «Христос Воскресе! Как тут сборщик камней наш?»

Не Ася.

Отец-эконом подошел ближе, протянул Павлу крашеное яйцо. Павел подавил разочарование, слушал вполуха про гибель старинного здания, какую-то рабу Божью. Всматривался сквозь треснутые линзы в куски поролона, выглядывающие из-под накинутого наспех халата.

– Владыко передавал вам свои соболезнования.

– Он еще не знает, – сказал Данилов.

– Близкий человек, да. Зато из святого места ко Господу отошел. Что?

У Павла вдруг страшно заболела голова, будто ее раздавило тем танком, что привиделся в Гошиной келье.

– Погодите, отошел – умер? Семен? Я же его вытащил, он дышал, он…

– Ася.

Мерным голосом отец-эконом, добавляя какие-то слова, повторял: «Ася. Ася». Теперь раздавило все тело. Прижало. В горле засел булыжник – ни сглотнуть, ни выплюнуть. Летающие клочья с рыжими краями, гарь, рухнувшая балка, зов: «Павел. Павел. Павел». Рот открыт, но воздуха не глотнуть. Снова надели кислородную маску.

Потом он давал показания участковому, говорил, точнее, спорил с Гошей. Тот не допускал никакой возможности спасти Асю: «Значит, так, не мог ты обшарить все комнаты. Если она напилась и спала где-то в Зимней, ну сам подумай? Извини, конечно, но они в отключке неподъемные, уж я-то знаю. Пока тащил бы – угорел».

Бородатого и Машу Данилов в палату уже не пустил, а Павлу сказал: «Если собираешься на похороны завтра, надо отдохнуть. По-хорошему, тебя бы дня три не отпускать». Сидел возле Павла, пока тот не заснул. Утром молча выдал постиранные джинсы, свитер, куртку, чистую, с прожженными дырами на рукавах. Как у Аси.

«Большой Андрей» дал один протяжный удар. Гроб вынесли из храма, за воротами каре погрузили в газель. Толпа поплелась следом. Машина с гробом проехала вдоль поля, уже распаханного под картошку, затормозила в лесу. Дальше полагалось нести на плечах. Бородатый, два высоких монаха и Митрюхин под ношей долго выравнивали шаг. Гроб качнулся, по толпе пробежало: «Ах!» Подстроились. В тягостном пении, как в тумане, толпа потянулась по раскисшей тропе вдоль сирых желтоватых лиственниц. Маша и Вика, странно одинаковые в черных платках, несли венок, Гоша с Митей держали крышку гроба с вырезанным на ней простым крестом. Фанера – не тяжело.

У поворота на бухту Павел подошел, сменил Бородатого. Вместо монахов и Митрюхина встали пареньки в военной форме. Участкового, прибывшего разбираться с пожаром, не было, говорили, отправился к настоятелю.

Гроб давил на правое плечо. Цеплял куртку. Ту, которую Ася на него надела. Глаза Павла то и дело заволакивало, очки с разбитыми стеклами протереть не было возможности: шел на ощупь, нетвердо. Остальные подстраивались. Ни он, ни солдаты не знали молитв, которые пели монахи. Споткнувшись, поймал на себе осуждающие взгляды.

Минуя надгробья настоятелей, спустились в низину. Сырая земля здесь пахла весной. Могила готова – выделили место у самого овражка: между монахами и мирянами. Гроб поставили на невесть откуда взявшиеся табуреты, снова затянули про вечную память и вечный покой. «Да ну вас к черту, – подумал Павел. – Не надо теперь ни памяти, ни покоя».

Моросило. Паломники в желтых и красных дождевиках из монастырской лавки держали гвоздики, привезенные с материка. Наверное, хотели в храм отдать или своим похороненным на острове возложить. Павел разглядел могилу Подосёнова. Пети. Безымянную впадину за березой. Баба Зоя давно бы облагородила это место. Выровняла бы холмик, цветы бы посадила. Низкие, плоские, кладбищенские. Остатки земли, которую тогда прихватил отсюда, Данилов, наверное, вытряхнул. На дне кармана Павел нащупал какие-то песчинки, застрявшие у шва. «Зря землю взял, примета хреновая», – говорила Ася у источника. У нее была какая-то своя вера.

Защипало глаза, отошел за чью-то спину. Утерся рукавом. «Владыко!» – прошелестело по дождевикам. Расступились. Настоятель встал возле монаха, читавшего псалтырь. Регент, понурый, позади всех. Молчал, смотрел внутрь себя.

Кто-то поскреб Павла по плечу, потоптался рядом. Маша. Она подталкивала его локоть в нужный момент. Все крестились – и Павел. Потом подвела прощаться. На бледном лбу лежал «венчик» – бумажная лента со словами «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас». Лучше бы Иисусову молитву написали.

– Хорошо как лежит-то, – прокартавила бабка из трудниц.

Павел напряг все силы, чтобы посмотреть в лицо Асе.

Это была не она.

Сзади напирали, покашливали, но Павел, застыв, все таращился на покойницу. Кончик носа крючковатый, щеки ввалились, протянув за собой борозды морщин. Под белым платком – такие Ася никогда не носила – и волосы были совсем белые.

– Рабу божию Анастасию! – донеслось сбоку.

Анастасию?

Выходит, Ася не сгорела, не она! Павел едва не прокричал это, как вдруг вид молодых рук, скрещенных на груди, – тех, что вытянули его из каюты на «Николае», – пригвоздил Павла к месту. Голову сдавило знакомой болью.

Маша поворачивает его, ведет в сторону, подальше от гроба и разинувшей рот могилы, в плечо что-то больно ударяется. Это Семен: лицо серое, губы от ярости собраны в узел, он хватает покойницу за руку, едва не поднимая из гроба. По взгляду владыки два солдата подходят к Семену, пытаются оттеснить его в сторону.

– Да отвалите вы, – Семен держится за край домовины. – Ты, это, прости меня. Ася? Слышишь? Прости как-нибудь. Я сделаю, как надо. Сделаю.

Солдаты разгибают пальцы Семена по одному. Чиркают по обивке ногти. Всхлипывает грязь под сапогами. Мелькает за соснами вязаная серая кофта.

Бам-бам. Бам-бам-бам-бам, – застучала по крышке гроба земля. Желтые и красные дождевики отходили прочь, отряхивались чьи-то руки, с выдохом опадали плечи. Над Асей вырос холм. Солдаты прихлопнули его со всех сторон лопатами, черенком промяли в земле крест с тремя перекладинами, долго соображая, куда у нижней наклон. Над могилой домиком встали венки, под ними лампады с дрожащими свечами, красные яйца. Гвоздики, обрубленные штыком лопаты почти под самые головы, легли в пластиковую миску. Белые лепестки, перепачканные землей, смятые, пахли очень знакомо.

Захлопали в небе вороны. Кто-то сказал Павлу: «Не плачь, на Пасху Господь лучших прибирает. К себе, сыночек, туда». Кто-то предложил его подвезти. От кого-то несло тропическими духами. Зашумели сосны.

Павел стоял над могилой, не чувствуя ног. Дождь, словно накликанный пестрыми дождевиками, теперь лил за шиворот, губы сводило холодом.

Подошел Семен, протянул зажженную сигарету. Павел взял. Семен сплюнул в сторону: «Пшли, хорош». Подтолкнул Павла к крыльцу часовни, под крышу. Ноги, наполнившись дымом, пошли легко, как надутые. Курили на крыльце храма молча.

– Бабка жила тут. Такая, с придурью. Мужа похоронила, домой пришла, курицу прижала к порогу, топором ей голову – хрясь. Чтобы смерть не вернулась.

– Помогло?

– Карелы… Уезжаю я. В Сортавалу. – Семен вышвырнул окурок. – Хер с ними, с этими камнями, крестами.

– Погоди, еще можно апелляцию. Если выяснится, что подожгли они…

– Это не они.

– А кто тогда? – по спине Павла пробежала горячая капля.

– Не они, и всё. Задолбался я виноватых искать. – Семен сплюнул под ноги.

Павлу показалось, что их кто-то подслушивает. Оглянулся. Из-за стены храма появился старый желтый кот. Хвост его намок, превратился в прутик, дрожал. Павел похлопал по ноге, подзывая. Кот не двинулся с места.

– Чего там в жестянке было? Сбережения, что ли?

– Ордена.

– С собой заберешь?

– Ты думал, тебе оставлю? Совсем ободрать меня решили? Все, бывай.

Семен отряхнул песок с брюк и ушел, разбивая сапогами лужи.

Павел затушил окурок. На месте кота стоял старик в вязаной старой кофте поверх черного подрясника Вместо скуфьи на голове ушанка, глаза серые, будто дождь стеной. Павел понял, что это и есть старец Власий, – участковый вчера на допросе про него спрашивал. Всю внешность обрисовал. Упомянул эту кофту драную. Старец даже у полиции вызывал уважение. Участковый подозревал местных. Говорил о преступной халатности, «неосторожном обращении» и «рукожопости» Митрюхина, который тянул в Зимней проводку. Версия «несчастный случай» была единственной. И всем угодной.

Павел смотрел на старца, не зная, что сказать. Он хотел побыть один, вспомнилась луна за колоколом. Оказывается, тогда все было хорошо.

Пахло мокрой шерстью. Видимо, Власий долго шел, разгорячился, от одежды поднимался легкий пар.

Павел надеялся, что старец скажет: «Не положено тут курить». И уйдет.

Дождь не стихал, стемнело, хотя до вечера было далеко.

– Еще одна будет? – старец приложил два пальца к губам, не глядя на Павла.

Тот решил, что послышалось, но все-таки помотал головой.

– Вон, с носа течет уже. Зашел бы, обсох. В храме.

Павел не мог понять, ему говорит старец или себе. Липкая первая зелень дрожала.

Наконец старец ушел, дождь застучал по крыше крыльца с новой силой. Зажегся фонарь. Павел запахнул куртку и побрел прочь. Лиственницы качались на ветру, гнулись. Под ногами тонула в грязи их желтая хилая хвоя.