Текст книги "Верная Чхунхян: Корейские классические повести XVII—XIX вв."
Автор книги: Автор неизвестен
Соавторы: литература Древневосточная
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 23 страниц)
Повесть, наиболее популярная среди низов общества, возглавила распространение литературы в народе. Из всей традиционной прозы, пожалуй, только повесть излагала на родном языке в занимательной форме идеи социальной гармонии, представления о том, что благодаря «правильному» поведению и «высокой внутренней природе» человек может в конце концов «подняться наверх», как бы он ни был унижен сейчас. Она рассказывала и о свободной личности, которая обретает счастье привольной жизни в единении с природой.
Конечно, повесть привлекала читателя не только потому, что в ней обсуждались волновавшие его проблемы. Ее популярность обеспечивали и увлекательные сюжеты, описания приключений, когда попадал герой в острые ситуации, грозящие гибелью. Немалое место в повести отводится и внутреннему миру персонажей, который раскрывается в эмоциональных монологах. Читатель сострадал горю Чхунхян, покинутой любимым, и несчастной доле Сим Чхон. Корейская повесть не отказывается и весело посмеяться над провинциальными властями, как, например, в сцене появления ревизора и панического бегства чиновников в «Верной Чхунхян». В «Истории фазана» и «Приключениях зайца» все диалоги построены на комическом переосмыслении и снижении тех понятий, которые в средневековом мире почитались как высокие духовные ценности.
Вот поэтому в Корее никогда не угасал интерес к повестям. В XX веке их издают уже типографским способом, большими тиражами в виде тонких книжек с яркими лубочными картинками. Лучшие писатели использовали старые известные сюжеты для своих произведений, а в современной Корее классические повести публикуют с комментариями и предисловиями для широкого круга читателей и адаптируют для детей. На сюжеты этих произведений создают сценарии кинофильмов и даже детские «мультики».
А. Троцевич
Верная Чхунхян
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Случилось это в царствование великого Сукчжона[1] 1
Сукчжон (1675—1720) – ван (монарх) корейской династии Ли.
[Закрыть]. Государь был славен благими деяниями, а внукам и правнукам его не было числа. Мир и покой разливались по стране, как в правление древних императоров Яо и Шуня[2] 2
Яо и Шунь – легендарные императоры древнего Китая (III тысячелетие до н. э.); правление их считается образцовым – эпохой мира и процветания.
[Закрыть], а нравы были столь же высокими, как при Юэ[3] 3
Юй – легендарный китайский правитель периода Ся (XXI—XVI вв. до н. э.).
[Закрыть] и Тане[4] 4
Тан – правитель династий Шан-Инь (XVIII—XII вв. до н. э.).
[Закрыть], древних правителях Китая. Подданные государя были опорою страны, а храбрые воины – «драконово и тигрово войско» – ее верной защитой. Благотворное влияние двора преображало самые глухие уголки страны, к тому же на дальних и ближних жителей Поднебесья простиралось могущество державы, расположенной среди четырех морей. Двор государя был полон верными престолу подданными, а каждый дом – почтительными сыновьями и прекрасными добродетельными женами. Ветры и дожди случались в свое время, народ жил в мире и покое, повсюду, как говорится, распевали песни, играя в жан[5] 5
Жан – древняя китайская игра, похожая на игру в свайки.
[Закрыть].
В то самое время в уезде Намвон, в провинции Чолла, жила кисэн[6] 6
Кисэн – певицы, танцовщицы в старой Корее; принадлежали к низшему сословию.
[Закрыть] по имени Вольмэ. Своим искусством славилась она по всему югу, но рано оставила свое ремесло и вошла в семью дворянина по имени Сон. Шло время, годы уж подошли к сорока, а детей у нее все не было. Она все больше и больше сокрушалась и от тоски даже занемогла. И вот однажды ее вдруг осенило. Вольмэ вспомнила, как бывало с людьми в древности, и почтительно обратилась к супругу:
– Должно быть, в прошлой жизни[7] 7
Прошлая жизнь. – По буддийскому вероучению, человек проходит цепь перерождений, прежде чем обретает нирвану; в основе учения о перерождении лежит понятие о карме («деяние»), т. е. о зависимости перерождений от добрых или злых дел в предшествующей жизни.
[Закрыть] я сделала какое-то добро и вот теперь стала вашей женой, оставила нравы певичек, держу себя достойно и усердно занимаюсь домашним ремеслом, но лежит на мне какой-то грех: нет у меня детей. Из шести кровных родственников[8] 8
Шесть кровных родственников – отец и мать, старший и младший братья (или сестры), жена и дети.
[Закрыть] никого не имею. Кто зажжет курения на могилах предков? Как похоронят после смерти? Может, принести мне жертвы духам в большом храме на знаменитой горе? Только родив сына или дочь, разрешу тоску всей своей жизни! А что думает об этом мой супруг?
– Если думать о твоем положении, ты, конечно, права, – ответил ей советник Сон. – Но разве были на свете люди, что с помощью молитв получали ребенка?
– Великого мудреца Поднебесной Кун-цзы[9] 9
Великий мудрец Поднебесной Кун-цзы (Конфуций, 552—479 гг. до н. э.) – прославленный китайский идеолог, основоположник конфуцианской философии; посмертно ему присваивались почетные титулы – князя, императора, совершенного мудреца, великого учителя нации.
[Закрыть] вымолили у горы Ницюшань, а чжэнского Цзычаня[10] 10
Цзычань – государственный деятель периода «Весен и осеней» (772—481 гг. до н. э.). «Весны и осени» – летопись событий древней китайской истории с 722 и по 481 гг. до н. э.; традиция приписывает ее составление Конфуцию.
[Закрыть] – у горы Учэншань. Неужто среди гор и рек нашей восточной страны не найдется большой горы и славной реки? Вот у Чжу Тяньи[11] 11
Чжу Тяньи. – По корейскому преданию мать Чжу Юаньчжана, основателя китайской династии Мин (1368—1644), была родом из Кореи – уезда Унчхон провинции Кёнсандо.
[Закрыть] из Унчхона, что в Кёнсандо, до старости не было детей, а помолилась высокой горе, и родился у нее Сын Неба[12] 12
Сын Неба. – Культ Неба развился в Китае в глубокой древности; главным посредником в отношениях между Небом и людьми считался император, поэтому первым его официальным титулом был «Тянь цзы» – «Сын Неба».
[Закрыть] – повелитель великой, светлой династии Мин, озарившей весь мир! Давайте и мы попросим от души!
Может ли рухнуть башня, сложенная с великим тщанием? Разве сломается древо с глубокими корнями? С этого дня Вольмэ стала поститься и, совершив омовение, отправилась на поиски такой горы, что поражала бы красотой. Быстро поднялась на мост Сорок и Ворон[13] 13
Мост Сорок и Ворон – название моста в корейском уезде Намвон; по преданию сороки и вороны в седьмой день седьмой луны слетаются на небо и составляют мост через Серебряную реку (Млечный Путь); этим мостом для ежегодных встреч пользуются небесные супруги – Пастух и Ткачиха (китайские названия звезд в созвездиях Лиры и Водолея).
[Закрыть], осмотрела горы и реки. Вот гора Кёронсан заслонила собой и север и запад, на востоке среди леса чуть виднеется буддийская обитель секты созерцания. На юге гора Чирисан величаво поднимается к небу, а река Ёчхон огибает ее длинной лентой.
Волшебный край! Пробравшись сквозь зеленые заросли, она перешла через горный ручей, и вот она – Чирисан! Вольмэ поднялась на пик Панябон и оглядела все вокруг. Отсюда как на ладони видны славные горы, великие реки. Сложив алтарь на вершине горы, она расставила приношения и, павши ниц, стала всем сердцем молиться. Должно быть, смилостивился горный дух и в праздник пятого дня пятой луны[14] 14
Праздник пятого дня пятой луны (праздник Тано) – день летнего солнцестояния, который празднуется в связи с окончанием весенних полевых работ.
[Закрыть], в день крысы[15] 15
День крысы. – По китайско-корейской системе летосчисления каждый год, месяц, день и час приурочивался к одному из двенадцати представителей животного мира – крысе (мыши), быку, тигру, зайцу, дракону, змее, лошади, овце, петуху, собаке, свинье, обезьяне.
[Закрыть] явил ей сон: счастливое знамение сияет, переливается в небе пятью цветами, и на синем журавле прилетает фея с венком на голове, в узорчатом платье. Нежно звенят подвески-луны, а в руке она держит ветку цветов корицы. Войдя в покои, фея приветствует ее сложением рук:
– Я дева реки Ло, шла в нефритовую столицу, чтобы поднести государю персик бессмертия, но во дворце Простора и Прохлады[16] 16
Дворец Простора и Прохлады – по преданию дворец Хэньэ – властительницы луны.
[Закрыть] повстречала Чи Сун-цзы[17] 17
Чи Сун-цзы – даосский святой; бывал в садах богини запада Сиванму, где растет персик бессмертия (см. примеч. 45).
[Закрыть], и, пока изливала все, что было на душе, мое время прошло, а это большой грех. Верховный государь разгневался и прогнал меня в этот мир. Я не знала, куда идти, но дух горы Турюсан мне указал на ваш дом, и вот я пришла. Пожалейте меня!
И с этими словами фея бросилась к ней на грудь. Вдруг громко закричал журавль, как говорится, оттого что у него шея длинная. Вольмэ в испуге проснулась. Это прямо сон о Нанькэ![18] 18
Сон о Нанькэ – метафорическое выражение, обозначающее чудесный сон; его источник – новеллы китайского писателя Ли Гунцо (конец VIII – начало IX вв.) «Правитель Нанькэ».
[Закрыть] Успокоив смятенную душу, она рассказала обо всем супругу и стала ждать, может, милостью небесной родится сын? И правда, с этого дня почувствовала она дитя под сердцем. Однажды покои заполнил аромат, засияло многоцветное облако, и в полузабытьи она разрешилась дочерью, прекрасной, как нефрит. Долго у Вольмэ тосковала душа оттого, что не сын родился, но потом она утешилась и так полюбила дочь, что и словами не выразишь. Назвала ее Чхунхян – весенний аромат – и лелеяла, как драгоценный нефрит. Только минуло дочери семь-восемь лет, а она уж полюбила книги и знала, как положено себя держать добродетельной девице. В преданности родителям не было равных Чхунхян, а кротостью нрава она могла сравниться лишь с цилинем, и не было в округе человека, который не хвалил бы ее дочернее послушание.
Тогда же в столице, в квартале Самчхон жил дворянин Ли в звании халлима[19] 19
Халлим – высшая ученая степень в старом Китае (ханьлинь); в Корее также должность в секретариате вана.
[Закрыть]. Был он знатного рода, из славной семьи, преданной государю. Однажды Сын Неба, просматривая записи имен верных престолу и почтительных к родителям, пожелал избрать лучших и наградить их должностями пастырей народа. Тогда вот халлим Ли, который служил правителем Кымсана в Квачхоне, был переведен на должность правителя уезда Намвон. Низко поклонившись государю и поблагодарив его за милость, халлим Ли оставил свое прежнее место службы и направился в Намвон. Он хорошо правил народом, и потому везде царило спокойствие, а жители городов и селений прославляли его деяния. Он, как говорится, «слушал песни на улицах и дорогах, в тумане и при луне». Погода стояла благодатная, годы выпадали урожайные, а все сыновья почитали своих родителей. Прямо век Яо и Шуня!
Стояла весна – самое приятное время для прогулок. Повсюду стремительно проносятся стайки ласточек, они резвятся парами в порыве весенней любви.
А вот золотистая иволга кличет к себе подругу, кругом зеленеет целый лес деревьев. Настала пора куковать кукушкам. Лучшее время в году!
Сыну уездного правителя, юноше Ли, минуло тогда шестнадцать лет. Обликом он был что Ду Мучжи[21] 21
Ду Мучжи – китайский поэт периода Тан (618—907).
[Закрыть], талантов – целое море и умен необыкновенно. Стихи сочинял, как Ли Тайбо[22] 22
Ли Тайбо (Ли Бо, 701—762) – великий китайский поэт; по преданию после смерти вознесся на небо на ките.
[Закрыть], а искусством каллиграфии владел, словно Ван Сичжи[23] 23
Ван Сичжи (321—379) – выдающийся каллиграф, поэт, основатель скорописного стиля.
[Закрыть]. Однажды зовет он к себе слугу и говорит:
– Я полон вдохновения, меня охватил весенний восторг! Расскажи-ка мне, какие места у вас самые красивые!
Хитрец-слуга почтительно ответил:
– Молодому баричу, погруженному в науки, вроде ни к чему искать красот природы.
– Ты невежда, – говорит ему на это юноша. – Издревле мастера слова любуются прекрасными горами и реками, как говорится, ветер и луна сотворили изящную словесность! Небожители – и те многое познали оттого, что любили оглядываться вокруг. Что же в этом недостойного? Вот, например, Сыма Сянжу[24] 24
Сыма Сянжу (179—117 гг. до н. э.) – прославленный китайский поэт, в молодости был бедняком; Чжо Вэньцзюнь, дочь богача, зачарованная его игрой на флейте, бежала с ним и стала его женой; впоследствии Сыма Сянжу сделался сановником.
[Закрыть] поплыл на юг, к рекам и озерам, и, когда он переправлялся через Янцзы, в свирепых волнах яростно бушевал ветер. Разве с давних времен не воплощалось в литературные творения все, что случалось в поднебесье, – страшное, радостное и прекрасное? Ли Тайбо, сын неба среди поэтов, развлекался на реке Цайшицзян, при осенней луне на реке под Красной стеной гулял Су Дунпо[25] 25
Су Дунпо (1036—1101) – выдающийся китайский писатель, каллиграф и художник; известна его ода «Красная стена», посвященная прогулке на лодке у Красной стены.
[Закрыть]. Поэт Бо Лэтянь[26] 26
Бо Лэтянь (Бо Цзюйи, 772—846) – выдающийся китайский поэт.
[Закрыть] наслаждался лунной ночью на реке Сюньянцзян, а на террасе Мунчан, что на горе Соннисан в уезде Поын, отдыхал великий государь Сечжон[27] 27
Сечжон – ван корейской династии Ли, правил в 1419—1450 гг.
[Закрыть]. Вот и я должен развлечься!
Слуга понял, чего от него хочет хозяин, и принялся рассказывать о самых красивых местах.
– Сперва я расскажу вам про столицу. Там за воротами Багряных Туманов есть кумирни Семи Звезд и Синих Лотосов, беседка Чистого Меча. А в Пхеньяне – беседка Чистого Сияния, башня Великого Единения и гора Пионов. Уезд Ёнян славится террасой Веселых Небожителей, а уезд Поын – вершиной Мунчандэ в горах Сонни. В уезде Аный знаменита терраса Необыкновенная, а в Чинчжу – башня Высящаяся Скала. Красива и башенка монастыря на южном склоне в Мильяне. Как они все выглядят, я не знаю, но уж если говорить о нашей провинции Чолла, то здесь очень хороши беседка Рассеянного Аромата в Тхэине и башни Холодного Ветра и Холодной Лазури – одна в Муджу, другая в Чончжу. Но вот в Намвоне места! За восточными воротами в густом лесу очень красива Обитель Созерцания, пройдете через западные ворота – там стоит кумирня бога войны Гуань-вана, она сохранила величавую строгость древнего героя. За южными воротами хороши башня Простора и Прохлады, мост Сорок и Ворон и павильон Горы Бессмертных, а если выйти за северные ворота, там, как говорится,
Разрезая синь небес,
Словно лотос золотой,
пик поднимается ввысь. Хороши там и горы Кёронсан, их причудливые вершины будто парят в небе. Куда прикажете, туда и пойдем.
– Я выслушал тебя, – ответил ему юноша. – Башня Простора и Прохлады и мост Сорок и Ворон, по-моему, чудесные места. Пойдем, полюбуемся ими!
А теперь взгляните на барича! Он отправляется к отцу и почтительно говорит:
– Сегодня дивный день, повсюду распустились цветы. Позвольте мне уйти ненадолго, я хотел бы, как говорится, при ветре и луне почитать стихи, над рифмами подумать и город осмотреть.
Отец с радостью отпустил его.
– Иди, полюбуйся южной природой, обдумай темы стихов.
– Исполню все, как вы велите, – ответил юноша и, выйдя, приказал слуге:
– Эй, оседлай-ка осла!
Слуга, услышав приказание, принялся седлать. А какое убранство он на него надел! Пурпурного цвета сбруя, вся в алых кисточках, кнут с коралловой рукоятью, как говорится, под нефритовым седлом и при золотой плетке. Тут и золотые удила, и узорная уздечка, сплетенная из красных и зеленых нитей, в гриву вплел красную кисть, похожую на кулак, надел зеленое седло и стремена из серебра. Сиденье обтянуто тигровой шкурой, а спереди и сзади – шлея с колокольчиком – звенит, будто монах творит молитвы, перебирая жемчужные четки. Осел готов и ждет повелений!
А теперь взгляните на юношу! Он так хорош, как говорится, лицом – нефрит, осанкой – небожитель! Волосы длинные, прямые, искусно причесаны, напомажены и очень красиво стянуты тонким шелком, расшитым камнями реальгарами. На нем надета куртка сончхонского шелка на подкладке и белые шаровары из полотна, строченные двойным швом, носки подвязаны шелковой синей тесьмой, а шелковая жилетка на подкладке украшена янтарными пуговицами. Шелковый карман у кушака привязан тонким китайским шнуром. На халат без рукавов из китайского зеленого шелка надет другой, с длинными рукавами, и на груди завязан черной шелковой лентой. В белых башмаках с острыми носами, загнутыми, как перец, юноша подошел к ослу и, придержав его, вдел ногу в стремя и вскочил в седло, подхлестнул осла и выехал со двора, а вслед за ним слуга-мальчишка. Когда они миновали ворота, юноша прикрылся от солнечных лучей круглым китайским веером с резными украшениями из золота. Весело едут они по широкой государевой дороге на юг от города. Разве осанкой юноша не похож на Ду Мучжи, который пьяным вошел в Янчжоу? Он красив как Чжоу Юй[28] 28
Чжоу Юй (175—210) – известный китайский полководец, славился музыкальными талантами и красотой.
[Закрыть], для которого красавица, играя, нет-нет да нарочно сфальшивит, чтобы он к ней обернулся. А кругом такая красота, что можно только стихами сказать:
Когда он в Город Феникса приехал
По царским улицам, по чистым мостовым,
Весь город наблюдал его прибытье,
И кто из жителей не любовался им?
Юноша быстро поднялся на башню и огляделся по сторонам. Вид великолепный! Все окутано низким туманом, прямо утренний Чичэн! Поздняя весна вся в зелени деревьев, ивы и цветы овевает восточный ветерок. Как сказано в стихах:
Здесь павильон пурпурный с башней алой
Друг друга ярким блеском ослепляют,
Здесь яшмовый дворец с парчовой залой
Друг друга красотою затмевают.
Как величавы редкостные зданья,
Прекрасные хоромы с галереей!
Будто стоишь на башне Юэян или террасе Гаосу и видишь, как реки княжеств У и Чу струятся в озеро Дунтин и прямо перед глазами – уезд Пэнцзэ, что к северо-востоку от озера Яньчи. А в другой стороне все белым-бело, красным-красно, и среди этого пышного цветения резвятся попугаи и павлины. Он полюбовался горами, реками: рядом с изогнутыми соснами, покорная весеннему ветерку, колышется листва дубов, стремительно мчатся речные воды, а по берегам – улыбки цветов. Тут же высятся стройные сосны с пышными кронами. Цветущая пора густых теней и благоуханных трав! Пьянящая картина персиков, пионов, кориц и сандалов! И все это словно опрокинулось в реку Ёчхон, величавую, как Янцзы. Юноша бросил взгляд в другую сторону – а там красавица, как весенняя птичка-щебетунья, радуется весне, то азалию сорвет и украсит волосы, то возьмет в рот рододендрон. Вот она нефритовой ручкой приподняла край юбки, в прозрачных струях горного ручья омыла руки и ноги, набрала в рот воды, полощет зубки и вдруг, быстро подняв камушек, погрозила иволге на ветке ивы. Уж не та ли это иволга, о которой поется в стихах:
Я иволгу лесную прогнала.
Красавица обрывает листья с ивы и пускает плыть по воде, а бабочки, белые, словно снежинки, и пчелы с мотыльками пьют нектар, порхают в легком танце. Иволги, будто кусочки золота, повсюду носятся стайками. Поистине прекрасна башня Простора и Прохлады, но еще лучше мост Сорок и Ворон. Красивее нет в Хонаме! Если есть мост Сорок и Ворон, должны быть и Пастух с Ткачихой! А разве в этом дивном месте нет, как говорится, ветра и луны, вдохновляющих поэта? И юноша тут же сложил стихотворение:
На небе высоком и ясном —
Ладья из ворон и сорок,
С нефритовой лестницей башня
В Просторном Студеном дворце.
Кто будет Ткачихой – звездой в небесах.
Спросить осмелюсь я вас.
Сегодня я радуюсь как никогда,
Ведь буду я Пастухом!
Тут принесли из управы столик с вином и закусками. Юноша выпил чарку вина и отослал обоих слуг. Наслаждаясь, в опьянении, он раскурил трубку и стал гулять вокруг, очарованный здешней красотой. Даже обитель Лотоса – та, что в провинции Чхунчхон, у лагеря командующего морскими войсками в Конджу, – и то не сравнится со здешними местами. Алое и зеленое, белое и красное – смешались все цвета, а за пологом ивовых веток слышится трель иволги, зовущей подругу. Песня ее поднимает весеннее настроение. И здесь и там порхают бабочки в поисках нектара – желтые и белые, целый весенний город! Словно обитель бессмертных – горы Инчжоу, Фанчжан, Пэнлай![29] 29
Горы Инчжоу, Фанчжан, Пэнлай – места, где, по преданиям, обитают бессмертные.
[Закрыть] А реки! Чистые воды Небесной реки! Настоящая Нефритовая столица! А раз уж это Небесная столица, то нет ли здесь и Хэнэ из лунного дворца?
Мы уж говорили, что стояла весна, пятый день пятой луны – праздник в небесах. Могла ли Чхунхян, дочь Вольмэ, не знать о весеннем празднике? Ведь она была искусна в музыке, стихах, любила книги! И вот она пришла с Сандан, чтобы покачаться на качелях. Ее волосы, прекрасные, как орхидеи, красиво заколотые шпильками-фениксами, закрывают уши. Стан, окутанный шелковой юбкой, склонился в истоме, словно прекрасная гибкая ива. Восхитительна, прелестна! Вот она, плавно ступая мелкими шажками, входит в лесную чащу, а здесь – густые тени и ароматные травы, стелется ковер золотистых цветов, иволги – кусочки золота – парами порхают. Она захотела покачаться на качелях, привязанных к огромной иве, в сто чхоков[30] 30
Чхок – мера длины, равная 30,3 см.
[Закрыть] высотой. Быстро скинула накидку зеленого шелка с узорами цветов граната, шелковую юбку на синей подкладке и повесила их на дерево, сбросила расшитые башмачки темно-красного шелка и, завязав под подбородком нижнюю белую юбку, взяла нежной нефритовой ручкой пеньковую веревку от качелей, легко вскочила, оттолкнулась ножками в белых шелковых носках, и вот ее стан, прекрасный, как тонкая ива, уже мелькает в воздухе. У Чхунхян на затылке, в волосах, нефритовые шпильки-фениксы и серебряный гребень, впереди на поясе – ножички из янтаря и нефрита, а кофточка кванвонского шелка завязана пестрой лентой.
– Сандан, раскачай меня!
Сандан раз качнет и отпустит, другой раз качнет и отпустит, только легкая пыль от ног клубится под ветерком и рассеивается по сторонам. Плавно качаются вместе с качелями листья дерева над головой. Смотрите, алый подол играет в порывах ветра, будто молния сверкает в далеком небе средь белых облаков за девяносто тысяч ли! Как говорится:
Гляжу я на него – он впереди,
И вдруг – он оказался позади.
Вот она стремительно летит вперед, и кажется – то легкокрылая ласточка гонится за опавшим лепестком персика, летит назад – словно мотылек потерял подругу в порыве свежего ветерка, исчез, но тотчас снова появился. Это ушаньская фея[31] 31
Ушаньская фея. – Здесь намек на китайскую легенду о правителе княжества Чу (период Чжоу, 1122—247 гг. до н. э.) Хуай-ване, которому на горе Янтай во сне явилась фея Ушаньских гор и разделила с ним ложе; эта встреча стала символом любовного свидания.
[Закрыть] скользит на облаке к вершине горы Янтай! Она то губами подхватит листок на лету, а то сорвет цветок и к волосам приколет.
– Ой, Сандан! Голова закружилась, придержи веревку!
Качели еще несколько раз качнулись взад-вперед, наконец остановились, и тут вдруг нефритовая шпилька со звоном упала на плоский камень у ручья.
– Шпилька! Шпилька! – зазвенел голос Чхунхян, будто коралловая шпилька раскололась о яшмовое блюдо. Вся она казалась неземной, прямо как сказано в стихах:
Привольно ласточке весной —
Летает тут и там.
У юноши Ли заныло сердце, разум его померк, он принялся размышлять:
– Конечно же, это не Сиши[32] 32
Сиши – одна из знаменитых красавиц древнего Китая; правитель княжества У так увлекся ею, что забросил все государственные дела, и в 477 г. до н. э. княжество было разгромлено врагами.
[Закрыть], ведь та с Фань Сяобо[33] 33
Фань Сяобо (Фань Ли) – китайский государственный деятель княжества Юэ периода «Весен и осеней»; хитростью помог завоевать княжество У, подослав к его правителю красавицу Сиши (см. примеч. к с. 27).
[Закрыть] отправилась на лодке по пяти озерам. Это и не красавица Юй![34] 34
Красавица Юй – наложница полководца княжества Чу Сян Юя, который в борьбе с Лю Баном (206—194 гг. до н. э., основатель династии Хань) потерпел поражение; Юй покончила с собой от горя.
[Закрыть] Она лунной ночью в Гайчэне, печально напевая песню за нефритовым пологом, разлучилась с чуским баваном[35] 35
Чуский баван – Сян Юй (см. примеч. 34), противник Лю Бана; потерпев поражение, Сян Юй покончил с собой.
[Закрыть]. Ван Чжаоцзюнь[36] 36
Ван Чжаоцзюнь – одна из знаменитых красавиц древнего Китая; наложница ханьского императора Юань-ди (48—32 гг. до н. э.).
[Закрыть] здесь тоже не может быть, она ушла в Байлундуй через ворота Даньфэн, и теперь ее могила поросла зеленой травой. И Бань-цзеюй[37] 37
Бань-цзеюй – фаворитка императора Чэн-ди (32—7 гг. до н. э.); когда государь оставил ее, она сочинила стихотворение «Плач о седой голове».
[Закрыть] не могла сюда прийти, она во внутренних покоях дворца Чжансинь читает стихи «Плач о седой голове». А Чжао Фэйянь[38] 38
Чжао Фэйянь – очередная фаворитка императора Чэн-ди, сменившая Бань-цзеюй и ставшая императрицей; Фэйянь (летящая ласточка) – прозвище, данное ей за искусство танца.
[Закрыть] велели по утрам приходить во дворец Чжаоян. Может быть, это фея реки Ло[39] 39
Фея реки Ло (Лошуй) – Мифэй, дочь мифического императора Фуси; по преданию утопилась в реке Лошуй и стала ее духом.
[Закрыть] или ушаньская небожительница?
Его душа будто улетела в небеса, он даже ослабел. Ох уж эти неженатые!
– Эй, слуга!
– Слушаюсь!
– Посмотри-ка, что это мелькает вон там, среди цветов и ив?
Слуга взглянул и почтительно доложил:
– Да это не иначе, как Чхунхян – дочь здешней кисэн Вольмэ!
– Как хороша! Очаровательна! – пробормотал юноша.
– Мать-то ее кисэн, – продолжал слуга, – но сама Чхунхян горда, отказалась от ремесла кисэн. Она знает грамоту, может иероглифами написать названия сотен цветов и трав, даже стихи сочиняет, и в домашнем ремесле мастерица. Ну а вообще-то не отличается от деревенских девчонок!
Юноша рассмеялся:
– Я уже слышал, что она дочь кисэн, ну-ка быстро приведи ее.
А слуга-хитрец в ответ:
– Ее белоснежная кожа и лицо, как цветок, славятся по всему югу. Все военные и гражданские чиновники нашей провинции – распутники-дворяне, у которых от безделья большой палец на ноге стал в две ладони шириной, много раз хотели ее повидать, ведь у Чхунхян красота Чжуанцзян, добродетели Тайжэнь и Тайсы[40] 40
Чжуанцзян – жена вэйского князя Чжан-гуна (период «Весен и осеней»); Тайжэнь – мать императора Вэнь-вана (XII в. до н. э.), Тайсы – его жена.
[Закрыть], стихи она сочиняет как великие Ли Бо[41] 41
Ли Бо – см. примеч. 22.
[Закрыть] и Ду Фу[42] 42
Ду Фу (712—770) – великий китайский поэт, был образцом для многих поколений поэтов.
[Закрыть]. У нее мягкий спокойный нрав Тайжэнь и преданность двух жен[43] 43
Преданность двух жен. – Имеются в виду жены легендарного императора Шуня (см. примеч. 2) Нюйин и Эхуан; после смерти Шуня утопились в реке Сяосян.
[Закрыть]. Можно сказать, нынче она первая красавица в Поднебесье, самая совершенная среди женщин всех времен! Грозным окриком трудно заставить ее прийти.
Юноша усмехнулся:
– Разве ты не знаешь, что каждой вещью кто-нибудь да владеет? И у цзиньшаньского белого нефрита, и у лишуйского золота[44] 44
Цзиньшаньский белый нефрит и лишуйское золото. – По преданию в эпоху Борющихся царств (403—221 гг. до н. э.) в княжестве Чу на горе Цзиньшань был найден драгоценный нефрит; выражение «лишуйское золото» взято из «Тысячесловия» – словаря Чжоу Синсы (династия Лян, 502—556): «Золото родится в Лишуе».
[Закрыть] есть хозяин! Не болтай-ка пустяков, а сходи да позови!
Слуга, получив такое приказание, отправился звать Чхунхян. Красивый малый, он мчится как синяя птица, передающая вести с нефритового пруда феи Сиванму[45] 45
Фея Сиванму – владычица Запада; ее владения, место обитания бессмертных, легенды помещают в горах Куньлунь; дворец фей расположен на берегу Нефритового пруда.
[Закрыть].
– Эй, Чхунхян!
– Кто это так кричит? – перепугалась Чхунхян, от страха прямо душа замерла!
– Э, хватит болтать! Беда стряслась!
– Беда? Какая же беда?
– Да сын правителя, молодой барич, пришел к башне Простора и Прохлады, увидел, как ты тут резвишься, и приказал сейчас же позвать.
Чхунхян рассердилась.
– Ты сошел с ума! Откуда меня знает молодой барич? С чего это он меня решил позвать? Ты, шалопай, уж, видно, наговорил про меня невесть что...
– Нет, про тебя я ничего не говорил. Но давай-ка подумаем, кто виноват – ты или я? Вот послушай, почему не права ты! Если девица хочет покачаться на качелях, она привязывает веревку в садике за домом, за оградой, и качается себе потихоньку. Кто ее там увидит? Вот это и есть приличное поведение. А здесь рядом башня Простора и Прохлады, это место у всех на виду. К тому же теперь, как говорится, пора густых теней и ароматных трав, все покрылось зеленью. Ивы у реки оделись светло-зеленым покровом, а ивы за рекой окутал темно-зеленый занавес, свесились ветки – одна, другая... Их широкий полог качается в танце под свежим ветерком. Ты привязала качели как раз в том месте, которое хорошо видно с башни Простора и Прохлады. Когда ты вскочила на качели ножками-дынными семечками и стала качаться среди белых облаков, подол твоей алой юбки распахнулся, и вот белый шелк нижней юбки полощется под весенним ветерком, и твое тело, белое, как нутро тыквы-горлянки, мелькает, будто в облаках. Молодой барич увидел тебя и позвал. К чему мне было что-то о тебе говорить? Ну, хватит болтать, пошли!
А Чхунхян ему в ответ:
– Ты, конечно, прав, но ведь сегодня праздник Тано![46] 46
Праздник Тано. – См. примеч. 14.
[Закрыть] Разве только я одна? И девушки других домов по обычаю качаются сегодня на качелях! Да и вообще, что бы ты ни говорил, я ведь не кисэн, а с обычной девушкой из деревни так не поступают: поманил – пришла, прогнал – ушла. Не пристало мне бежать по первому приглашению. Может быть, ты его не так понял?
Слуга не смог сломить ее гордость, пришлось ему вернуться к башне Простора и Прохлады и обо всем рассказать юноше. А юноша был человеком воспитанным и все сразу понял.
– Конечно, она права! Ты пойди к ней снова и исправь свою ошибку.
Опять слуга отправился к Чхунхян, а она уже возвратилась домой, он вошел к ней, когда мать и дочь обедали, сидя друг против друга.
– Ты зачем пришел?
– Ты уж прости меня за назойливость, но молодой барич велел передать, что он не считает тебя кисэн, а приглашает лишь потому, что прослышал, как хорошо ты сочиняешь стихи. Еще он говорил, что приглашать скромную девушку, зная о ней лишь понаслышке, конечно, неприлично, только пусть, мол, она не сомневается во мне, а придет ненадолго!
Чхунхян сразу подумала: «А может, это судьба?» Ей захотелось пойти, но, не зная, что об этом думает мать, она промолчала. А мать Чхунхян, привстав, радостно воскликнула:
– Сон! Сны снятся не просто так! Прошлой ночью привиделось мне, будто зеленый дракон вдруг появился в озере. Наверно, будет какая-нибудь радость, подумала я. Сон привиделся не случайно! Еще послушайте! Ведь молодого барича, сына правителя, зовут Ли Моннён. Сон – это знак «мон», а дракон – «нён» – «дракон во сне»! Удивительно совпало! Так или иначе, раз тебя зовет дворянин, неудобно отказаться. Сходи ненадолго.
Тогда Чхунхян, сделав вид, будто ей совсем не хочется идти, поднялась и пошла к башне Простора и Прохлады. Она ступает как ласточка по балке Большого светлого дворца, словно курочка гуляет по залитому солнцем двору. Очень хороша! Как говорится, облик – луна, лицо – цветок! Идет медленно, плавно – истинная Сиши из Юэ, которую обучали походке в Тучэне. Пока Чхунхян шла, юноша любовался ею, облокотившись о перила. Вот Чхунхян уже возле башни Простора и Прохлады, и Моннён, обрадованный, не может оторвать от нее взгляда. Прелестна и скромна! Можно сказать, облик – луна, лицо – цветок! Такой больше не сыщешь на свете! Утонченность ее личика напоминает образ журавля, играющего у голубой реки, или лунного света на снегу! Алые губки чуть приоткрыты, зубки – белые, она лучится, как звезда и нефрит, кажется даже, будто напудрена и нарумянена. Ее прекрасный стан в дымке алого шелка, словно луч закатного солнца виднеется сквозь только что опустившийся туман, ярко-синяя юбка блестит и переливается волнами Небесной реки. А походка! Плывет как та, красавица древности, что ступала по лотосам[47] 47
...красавица древности, что ступала по лотосам. – Имеется в виду Паньфэй, любимая наложница одного из императоров династии Ци (265—583); император приказал сделать из золотых пластинок лотосы, велел ступать по ним Паньфэй и воскликнул: «Каждый ее шажок рождает золотой лотос!»; «ступать по лотосам» – образное выражение, означающее красивую женскую походку.
[Закрыть]. Она поднялась на башню и остановилась в смущении.
– Усади ее! – приказал Моннён слуге.
Вот красавица Чхунхян сидит, подогнув колени, а он не может от нее глаз отвести. Она как ласточка, что только-только присела, искупавшись в синих волнах, но вдруг с испугом заметила человека. И ведь совсем не накрашена, прямо красавица, как говорится, повергающая царства! Нефритовое личико! Ясная луна среди облаков! Алые губки полуоткрыты, словно цветок лотоса в воде!
– Я никогда не видел феи, – проговорил он, – но это, наверно, небожительница с Инчжоу, сосланная в Намвон, либо девы из Лунного дворца забыли здесь свою подругу. Твое лицо, весь облик... Такой больше нет на свете!
А Чхунхян подняла на мгновение глаза, чистые, как волны осенней реки, и взглянула на юношу. Он прямо герой! Необыкновенный муж. Лоб у него высокий, как у знаменитых людей, черты лица выдающиеся, он мог бы стать, как говорится, подданным, спасающим страну. На душе у нее стало радостно, но она сидела скромно, поджав колени, нахмурив брови-бабочки.
– Люди одной фамилии не могут быть связаны браком, – начал юноша, – даже если они святые мудрецы. Какая у тебя фамилия? Сколько тебе лет?
– Фамилия моя Сон, а лет мне шестнадцать.
Взгляните-ка на юношу Ли!
– О! Это хорошо! – воскликнул он. – Оказывается, мы с тобой ровесники, нам по две восьмерки лет! А теперь посмотрим на фамильные знаки. Само небо определило нашу судьбу, значит, соединить обе фамилии будет к счастью. Вместе родились, давай уж и радоваться вместе! Родители твои здравствуют ли?
– Одна только матушка.
– А сколько у тебя братьев и сестер?
– Моей матушке уже много лет, но сыновей у нее нет, только я, одна дочка.
– Ты, оказывается, тоже балованное дитя в доме! Это волею небес мы с тобой встретились! Давай же радоваться вместе десять тысяч лет!
А теперь посмотрите на Чхунхян! Она нахмурила свои брови и, чуть приоткрыв алые губки, заговорила нежным, словно звон нефрита, голоском:
– Верный чиновник не служит двум государям, добродетельная женщина не выходит замуж дважды – так сказано в древних книгах. Барич знатен, а я низка по рождению. Если вы недолго поиграете со мной, а потом бросите, что станет с моим маленьким сердечком? Придется мне, как говорят, одиноко ночи коротать в пустых покоях и тосковать в слезах – вот мой удел. Кто обо мне тогда станет заботиться? Уж лучше мы не будем мужем и женой.
– Твои речи весьма похвальны, – заметил юноша, – но если мы соединим свои судьбы, союз наш будет крепким, как металл и камень! Где твой дом?
– Спросите у своего слуги, – ответила Чхунхян.
Юноша рассмеялся.
– Ну, конечно, не дело спрашивать об этом у тебя! Эй, слуга!
– Слушаю вас!
– Покажи-ка мне дом Чхунхян.
– Вон там на востоке зеленеют горы и синеет пруд, заросший лотосами, – принялся объяснять слуга, – а в нем разводят рыбу. Вокруг пышно разрослись удивительные цветы и прекрасные травы, птицы на деревьях поют о славных делах, а изогнутые сосны на утесах клонятся под порывами ветра, будто старый дракон выгибает спину. Перед воротами ива на закате склонила ветви.
Бамбуки, кипарисы, пихты, а среди них два гинкго стоят друг против друга. У входа в крытый соломой флигелек – ююба и ясень, что растет в глухих горах, виноград, актинидии и акабии сплелись ветвями и, качаясь, свешиваются за ограду. А там, среди сосен и бамбуков, виднеется дом Чхунхян.
– Домик опрятный, – сказал юноша, – и бамбуковая роща густа, а бамбук – это символ женского постоянства.
Тут Чхунхян поднялась и смущенно промолвила:
– Люди могут осудить меня... Немного побыла с вами, теперь пойду.
– Ты права, – согласился юноша, – но я бы пришел к тебе сегодня вечером, когда уйдут со службы чиновники. Только уж ты будь со мной поприветливей!
– Я не знаю, – тихо проговорила Чхунхян.
– Если не ты, то кто же знает? Ну, счастливого пути, увидимся нынче вечером!
Чхунхян спустилась с башни и направилась к дому. Навстречу ей вышла мать.
– О, моя доченька пришла! Что же тебе сказал господин?
– Что он сказал? Мы с ним немного посидели, а когда я собралась уходить, он пообещал прийти к нам сегодня вечером.
– А ты что сказала?
– Сказала, что не знаю.
– Ты правильно ему ответила.
А юноша, полный нежного чувства, проводив Чхунхян, думал о ней не переставая. Он вернулся в управу, но все стало ему не интересно, в мыслях была только Чхунхян. Голос ее звенел в ушах, перед глазами стоял прекрасный облик. Ожидая захода солнца, он позвал слугу:
– Когда же солнце...
– Светает на востоке.
– Вот наглец, – рассердился юноша. – Солнце садится на западе, а теперь что, вдруг на восток повернулось? А ну-ка посмотри еще!
На этот раз слуга ответил:
– Солнце ушло в Сянчи, стало темно-темно, а над восточными вершинами восходит луна.
Ужин для юноши потерял всякий вкус, он томился ожиданием, не зная, куда себя деть. «Подожду, пока чиновники уйдут», – подумал он и, положив перед собой книги, принялся читать. Это были «Середина и постоянство», «Великое учение», «Книга песен», «Беседы», «Мэн-цзы», «Книга перемен»[48] 48
«Середина и постоянство», «Великое учение», «Книга песен», «Беседы», «Мэн-цзы», «Книга перемен» – книги конфуцианского канона.
[Закрыть], «Сочинения древних поэтов», «Исторические записки»[49] 49
«Исторические записки» – сочинение великого китайского историка Сыма Цяня (145—86 гг. до н. э.), первое подробное и систематическое изложение древнейшей истории Китая.
[Закрыть], стихи Ли Бо и Ду Фу и даже «Тысячесловие»[50] 50
«Тысячесловие». – См. примеч. 44.
[Закрыть]. Начал он с «Книги стихов»:
