Текст книги "Скальпель против магии (СИ)"

Автор книги: Аргус

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

Используя подсказки Алины, как высокоточный навигатор, Зубов ювелирно обошел опасный сосуд. Острой стальной ложкой Фолькмана он выскоблил пораженный костный мозг, а Алина, вместо хаотичного исцеления всего подряд, по его команде применила точечный, выжигающий микро-импульс магии Жизни строго на границе здоровой ткани, мгновенно стерилизуя рану и запечатывая мелкие капилляры. Это был идеальный симбиоз науки двадцать первого века и медицинской магии этого мира.

Когда Зубов установил резиновые дренажи и наложил послойные швы, за окнами дворца уже занимался бледный весенний рассвет. В углу затаив дыхание на все смотрела мама больного.

Глава 16. Дворянство для Дуняши.

Утро встретило обитателей резиденции звенящей тишиной. Губернатор Твери и его заместитель, вице-губернатор, бледные, с покрасневшими от бессонной ночи глазами, нервно расхаживали по коридору.

Дверь спальни тихо отворилась. Первыми оттуда вышли трое московских магистров. Их роскошные шелковые мантии были испачканы марганцовкой и брызгами гноя, а спесивый вид сменился полной и жалкой растерянностью. Они понуро опустили головы, не смея взглянуть на начальство губернии.

Следом вышел Зубов, уставший, с серым от переутомления лицом, застегивая на ходу манжеты чистой рубахи. За его спиной стояли Алина и Дуняша, бережно державшие закрытый саквояж и коробки с инструментами.

– Доктор… Иван Петрович… – вице-губернатор сделал шаг вперед, его губы дрожали. – Ну как? Мой сын?..

– Жив, ногу спасли, – сухо и коротко ответил Зубов. – Температура спала. Пуля извлечена, костный очаг зачищен и дренирован. Из наркоза выходит. Через пару минут можете войти, но не шуметь.

В этот момент из палаты донесся слабый, но вполне отчетливый, живой голос штабс-капитана:

– Матушка… пить… почему так пахнет больницей?..

Вице-губернатор всхлипнул, позабыв про свой высокий чин, и бросился в комнату. Там уже обнимала сына его жена. Губернатор Твери медленно повернулся к столичным магам, и его взгляд не обещал им ничего хорошего.

– Значит, говорите «готовить саван», господа магистры? – тихо, но зловеще произнес глава губернии. – Значит, «энергетические матрицы схлопнулись»? А земский лекарь из Павловска, которого вы называли мясником, за одну ночь вернул парня с того света. И ногу ему сохранил? Вон из моего города. Чтобы к полудню вашего духа в Твери не было. Шарлатаны! А ваши гонорары я аннулирую личным указом!

Магистры, подхватив полы мантий, трусливо побежали по коридору, навсегда потеряв репутацию лучших целителей.

Губернатор повернулся к Зубову и крепко, по-мужски пожал его руку:

– Просите чего хотите, Иван Петрович. Деньги, личную клинику в Твери, орден… Всё сделаю. Вы совершили невозможное. Вице-губернатор мой давний друг, а его единственный сын – мой крестник!

– Клинику оставим на потом, Ваше Превосходительство, – спокойно ответил попаданец. – Сейчас мне и моим людям нужна безопасность и покой. Мою земскую амбулаторию в Павловске пыталась разгромить храмовая стража отца Варлаама по наводке инспектора Штольца. Обеспечьте мне неприкосновенность от церковных судов, пожалуйста!

– Варлаам? Штольц? – губернатор нахмурился, и в его глазах блеснул скрытый гнев, – Я теперь все понимаю! Вы для них с Вашими методами просто конкурент! И весьма опасный! Не беспокойтесь, доктор. Отныне вы и ваша больница находитесь под моим личным покровительством. На Штольца я заведу дело о халатности, а епископу сегодня же отправлю такую депешу, что Варлаам забудет дорогу к вашей амбулатории. Отдыхайте. Вас отвезут в лучшие гостевые комнаты. Спасибо, княжна!

– То, что Вашему крестнику удалось сохранить ногу, это целиком и полностью заслуга Алины Николаевны! – добавил молодой человек, – я чуть не повредил артерию. Если бы это произошло, ногу пришлось бы ампутировать. А то, что он не умер от наркоза, это заслуга Евдокии Васильевны. У меня просьба, в связи с этим.

– Говорите, все что в моих силах! – с готовностью ответил губернатор.

– Можно Евдокию Васильевну возвести в дворянское звание? Никакой другой награды мне больше не нужно! Предлагаю наградить ее золотой медалью «За спасение погибавших» на Аннинской или Владимирской ленте! А это откроет ей дорогу к титулу.

Зубов знал, что губернатор не имел права сам давать дворянство – это прерогатива Императора. Но губернатор мог подать ходатайство (представление) на имя Его Величества. Возвести женщину в дворянское звание «за заслуги» напрямую было юридически крайне сложно, если она не была классным чиновником, женщины чинов не имели, кроме редких исключений вроде придворных дам.

Но был и другой путь. Дуняшу могли наградить золотой медалью «За спасение погибавших» на Аннинской или Владимирской ленте, либо орденом Святой Екатерины, если бы она из высшего общества. Но так какона была простой женщиной, то её возведение в дворянство означало бы выдачу ей Высочайшей грамоты.

Губернатор, только что потиравший уставшие глаза, замер. Его рука с надушенным платком медленно опустилась вниз. Он пристально посмотрел на молодого хирурга, будто заново оценивая стоявшего перед ним человека. В коридоре повисла тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем напольных часов.

– В дворянское?.. – негромко, с искренним изумлением переспросил губернатор. – Помилуйте, голубчик… Но ведь Евдокия Васильевна, насколько мне известно, из мещанского сословия? Да и женщина-с… Нам Капитул орденов за такое представление всю плешь проест. Законы империи, знаете ли, к женским чинам неблагосклонны.

– Ваше Превосходительство! – горячо шагнул вперед хирург, и в его голосе звякнула сталь. – Если бы не её пальцы на хлороформной маске, ваш крестник сейчас лежал бы в мертвецкой с разрезанным бедром. Она три часа удерживала мальчишку на грани небытия, пока я ложкой Фолькмана соскабливал гнилую кость в миллиметрах от бьющей артерии! Наркоз – это та же плаха, только топор опускается медленно. И Евдокия Васильевна этот топор держала в руках. Разве спасенная жизнь наследника Вашего крестника не стоит листа гербовой бумаги?

Губернатор медленно стал расхаживать по коридору. Его суровое, иссеченное морщинами лицо смягчилось. Он подошел к окну, за которым занимался бледный предрассветный туман, заложил руки за спину, а затем резко повернулся к доктору.

– Стоит. Вы правы, черт возьми, трижды правы! Мы привыкли жаловать земли и титулы за удачные маневры на поле боя, а здесь… здесь был свой бой. В дыму карболки, крови и гное!

Он подошел вплотную к хирургу и крепко, по-отцовски, сжал его плечо.

– Сам я, как вы понимаете, возвести её в дворянское достоинство не властен – не государь. Но слово чести! Напишу личное прошение на имя Министра внутренних дел. Подниму все связи в Петербурге. Оформим как «за особые, самоотверженные труды по насаждению медицины и спасению погибавших». Дойду до Самого, если потребуется. Будет вашей Евдокии Васильевне личное дворянство, доктор. Обязательно будет.

Губернатор прищурился, и в уголках его глаз блеснула хитрая, чисто чиновничья искра:

– А вот насчет Алины Николаевны вы зря промолчали. Ей дворянство, с ее титулом, конечно, не нужно. Но наградой я её не обижу. Да и Вам, молодой человек… К слову, о Вас. Себе-то Вы вообще ничего не просите?

– Дворянства Евдокии Васильевны мне будет вполне достаточно! – поклонился Иван Петрович.

– Вам может быть и будет, а вот мне нет! – рассмеялся губернатор, – идите отдыхайте, а я подумаю.

Когда они сели в экипаж, который повез их в лучшую гостиницу Твери «Лондон». Дуняша с восторгом и обожанием смотрела на своего начальника.

– Большое спасибо, Иван Петрович! Вы такой необыкновенный! Неужели правда мне дадут благородный титул? И я простая Дунька, вдруг стану благородной дамой? Жаль матушка и батюшка не дожили до такого! – она даже расплакалась. Сидящая рядом княжна, неожиданно обняла ее и сказала:

– Не переживай, Дуняша! Я тоже похлопочу! Ты это вполне заслужила!

– Вы так добры ко мне, Ваша Светлость, а я на Вас ругалась обидно! – всхлипнула девушка.

– Ну это была раньше! А теперь мы одно общество! – улыбнулась Алина Николаевна, искоса поглядывая на сидящего напротив доктора.

– Я хочу, чтобы вы все знали! Вы моя команда! Никого ближе вас у меня никого нет! И я постараюсь сделать для вас все! Как вы это делаете для меня! – твердо произнес Зубов.

Разместившись в гостинице и отдохнув, девушки тут же отправились по лавкам столицы губернии, и сообщили Зубову, что это надолго.

Отдых самого доктора, однако, оказался недолгим. Ближе к вечеру, когда Зубов решил прогуляться по Твери, чтобы купить в местной аптеке дефицитный йод и спирт, он заметил за собой слежку. Три неприметные фигуры в серых армяках и глубоко надвинутых картузах вели его от самой губернаторской площади, постепенно зажимая доктора в глухой, безлюдный переулок возле набережной Волги.

«Агенты Штольца или чернецы отца Варлаама, – мгновенно оценил ситуацию Иван Петрович, нащупывая в кармане рукоять револьвера. – Решили убрать тихо, пока губернатор занят сыном вице-губернатора!» Решив не прятаться от опасности, он намеренно свернул в безлюдный переулок, куда выходили склады лавок.

Когда путь вперед преградил рослый детина с тяжелой дубинкой в руках, а сзади отрезали отход еще двое с блеснувшими в сумерках ножами, Зубов понял, что он не ошибся в своих подозрениях. Чтобы не стрелять сразу посреди города, и не поднимать лишний шум, он решил использовать другое оружие, которое ему дал глава бандитов Павловска. Рука в кармане нащупала не только оружие, но и плотный клочок бумаги, переданный Козырем.

– Стой, лекарь, приехали. Не торопись, – ухмыльнулся тот, что был с дубиной. – Нам за твою дерзость святому человеку хорошо заплатили. Сказано сделать так, чтоб твои ручки больше никого не резали. Убивать тебя не будем, но руки поломаем.

– Погодите, варнаки, – спокойно сказал Зубов, вытаскивая левую руку из кармана и держа записку двумя пальцами. – Прежде чем махать дубиной и железом, посмотрите на это. Знаком вам этот оттиск?

Он протянул бумагу вперед. Бандит с дубиной брезгливо прищурился, глядя на невзрачную печать без узоров, но уже через секунду его ухмылка сползла с лица. Он резко переменился в цвете, а дубина едва не выпала из его пальцев.

– Это… печать Козыря? – сиплым голосом переспросил он, оглядываясь на подельников. – Ты откуда её взял, барин?

– Козырь лично просил передать это Седому из трактира «Кабан», – холодно пояснил Зубов, кладя записку обратно в карман, – И добавил, что если с моей головы в Твери упадет хоть один волос, Седой лично пустит вас всех на корм волжским ракам. Вопросы есть?

Бандиты переглянулись. Авторитет Козыря и Седого в криминальном мире Тверской губернии были непререкаем, а их карающие руки – длинными, быстрыми и безжалостными. Наниматели из числа церковников или чиновников платили хорошо, но собственная шкура была дороже.

– Обожди, док… Ты это… зла не держи, – старший бандит торопливо спрятал дубину под полу армяка и даже изобразил подобие поклона. – Мы ж не знали, что ты от Козыря. Промашка вышла. Нам просто сказали – лекарь заезжий, пришлый…

– С глаз моих долой, – не меняя ледяного тона, скомандовал Зубов. – И передайте тем, кто вас нанял: мой скальпель одинаково хорошо режет как гнилые кости, так и чужие глотки.

Варнаки, не говоря больше ни слова, мгновенно растворились в темных переулках. Иван Петрович довольно усмехнулся, пряча записку глубже в карман. Теневой щит сработал идеально. Теперь, имея за спиной благодарного губернатора и защиту криминального мира, он мог развернуть в Тверской губернии настоящую медицинскую революцию.

На следующий день вся троица отправилась проведать больного. Атмосфера в особняке губернатора была уже совсем другой! Даже воздух был иной! Он был наполнен не тяжелой беспросветной тоской и безнадегой, как вчера. А наоборот, пропитана радостью и надеждой.

На девушках были новые роскошные платья. Княжна и так выглядела величественно и красиво, но Дуняша просто преобразилась. Вместо скромной и даже застенчивой девушки, хирург увидел роскошную красавицу, которая вполне знала себе цену. Когда они спускались к экипажу их просто осыпали восторженные мужские взгляды.

У дверей особняка губернатора их с почетом встретил дворецкий. Он глубоко поклонился и сразу провел их в покои пациента. Там они застали следующую картину. Молодой человек сидел на кровати, где заменили все грязной и старое белье, и активно, с большим аппетитом, уплетал солянку. Рядом сидела его совершено счастливая мама.

– Доброе утро! – громко и весело произнес Зубов, – вижу дела идут на поправку!

– Иван Петрович, благодетель и спаситель! – мать офицера вскочила на ноги и подбежала к лекарю, – Вы просто рука Господа нашего! – она схватила кисть хирурга и поцеловала ее.

– Сударыня! – даже смутился молодой человек, – это совершенно излишне. Наша команда, а это не только моя заслуга, просто выполнила свой долг!

– Я понимаю! – кивнула жена вице-губернатора, – Ваша забота о своих сотрудниках достойна отдельного восхищения!

– Спасибо, давайте осмотрим рану, – предложил лекарь. В отличии от своей матери, сам штабс-офицер не был преисполнен к нему таким пиететом. Как всякий аристократ, он считал, что доктор просто выполнил свой долг, и он, сын вице-губернатора, должен просто терпеть его присутствие рядом с собой, как неизбежное, но необходимое зло. Зато к княжне он продемонстрировал совсем другое отношение.

Пока Зубов вместе с Дуняшей, которых больной просто игнорировал, осматривал и ощупывал рану, сын вице-губернатора вовсю флиртовал с Алиной Николаевной, а та отвечала ему полной взаимностью. Иван Петрович только усмехался. И в своей прошлой жизни он сталкивался с тем, что многие богатые клиенты, лебезившие перед ним до операции, после выздоровления, разговаривали с ним уже сквозь зубы.

– Ну, что же! – сменив повязку произнес попаданец, которого стал раздражать этот нахальный и неблагодарный барчук, и заодно решивший проучить и княжну, – моего присутствия больше не требуется! Ваша Светлость, – он обратился к Алине Николаевне, которая активно обсуждала с пациентом последние губернские сплетни, – Вы бы не могли задержаться в Твери, и последить и поухаживать за штабс-капитаном, пока его рана полностью не заживет? А нам пора возвращаться в Павловск.

– Это было бы превосходно! – чуть не подскочил на кровати раненый, – одно Ваше присутствие, Алина Николаевна, оказывает на меня целебное воздействие!

Княжна возмущенно вспыхнула. Такой подставы от доктора она никак не ожидала. Но она быстро взяла себя в руки.

– Разумеется! – с аристократической холодность произнесла она, – если Вы, доктор, считаете, что от меня тут будет больше пользы, то я согласна!

– Вот и хорошо! – усмехнулся Зубов, – а мы пожалуй, пойдем. Выздоравливайте Ваше превосходительство, до свидания Ваша Светлость! – он поклонился Елецкой и жене вице-губернатора, – и они с Дуняшей вышли из спальни в коридор. Дворецкий их проводил до дверей и они выйдя на улицу поймали пролетку и поехали в гостиницу. Когда они отъезжали, к особняку губернатора подъехала карета из которой вышли маги и вошли в дом.

– Дуняша, собираем вещи и уезжаем! – сказал он девушке, по дороге в гостиницу.

– Иван Петрович, я ничего не понимаю, – растерянно произнесла медсестра, – как все переменилось. Вчера вокруг Вас все бегали, а сегодня даже поздороваться никто не вышел! И маги вернулись. Почему?

– Ты еще не знаешь одной вечной истины, – усмехнулся попаданец.

– Какой? – спросила Дуняша.

– Оказанная услуга больше ничего не стоит! – вздохнул лекарь, – вот сама подумай. Мальчишка спасен, как и его нога. Опасность миновала. А ссора с магами осталась. А это грозная сила. Вот губернатору это нужно? Такие враги? Правильно, не нужно. Это политика. Думаю, что в столицу уйдет отчет, что благодаря усилиям магов, при несущественной помощи местных лекарей, чьи имена не заслуживают даже упоминаний, жизнь и здоровье сына вице-губернатора были спасены. Мне жаль, но я полагаю, что губернатор не сдержит своего обещания, насчет твоего дворянства.

Глава 17. Лечение Седого.

– Ну и не надо! – не расстроилась Дуняша, – главной, мы свою работу сделали и сделали хорошо! А эта Алина Николаевна, хвост свой перед этим нахальным и неблагодарным барчуком распустила, что твой павлин. А что еще от нее ожидать? Рыбак рыбака видит издалека. Благородные, они завсегда тянутся к благородным.

– И в этом ты права, моя верная помощница! Едем домой, надоела мне эта Тверь! – рассмеялся Зубов. В холе гостиницы их ждали. В кресле сидел высокий крепкий мужчина. Человек был одет в дорогой, но старомодный сюртук. Его длинные волосы были абсолютно белыми, а лицо покрывала сеть глубоких морщин. Увидев вошедших молодых людей, он встал и направился прямо к ним навстречу.

– Дуняша, иди собери свои и мои вещи, а я поднимусь чуть позже, – бросил он ей, уже догадываясь кто это мужчина.

– Здравствуй, док, – тихо, но веско произнес гость, присаживаясь протягивая руку, – мне шепнули, что у тебя ко мне послание от Козыря. Я Седой. Хозяин здешних мест. Козырь зря писать не станет. Он просил оберегать тебя, да только я сам к тебе пришел. Как к последней надежде.

Седой дышал тяжело, с хрипом, его пальцы были утолщены на концах, напоминая барабанные палочки, а на шее уродливо выпирала крупная пульсирующая вена.

– Маги Вас лечили? – спросил лекарь.

– Трое столичных магистров мешки золота из меня выкачали, – горько усмехнулся Седой. – Вливали свою силу в грудь. Сперва дышать легче становилось, а через неделю – хуже прежнего. Теперь говорят: «Часы твои сочтены, старик, дух иссыхает». Грудь огнем горит, кашляю кровью, задыхаюсь. Спаси, док. Если вытащишь – вся контрабанда Тверской губернии будет работать на тебя. Любые заграничные ножи, стекла, немецкие микроскопы – всё со склада в Риге доставлю за три дня без всяких пошлин. И ни одна церковная или магическая ищейка к твоим людям на ружейный выстрел не подойдет.

– Идем в мой номер, – сказал Зубов. Они направились в номер, где уже собирала вещи Дуняша.

– Раздевайтесь и садитесь, – предложил лекарь, и вытащив слуховую трубку, подошел к Седому и приставил ее к его спине, приказывая дышать. Внимательно простукав грудную клетку, хирург из будущего быстро поставил диагноз.

– У Вас запущенный гнойный плеврит, – вынес вердикт Зубов. – В полости вокруг легкого скопилось около двух литров гноя. Твои маги вливали энергию, ускоряя воспаление и заставляя гнойник расти. Легкое просто раздавлено. Ещё неделя – и ты бы задохнулся. Магия тут бессильна, здесь нужна простая гидравлика и медицинская механика. Будем делать прокол и дренировать полость. Облегчение почувствуешь через пять минут после начала. Едем к тебе, тут оставаться не будем, тебя кантовать после процедуры будет нельзя.

Сказав Дуняше, что отъезд пока откладывается и чтобы она его ждала в номере, Зубов и Седой вышли из гостиницы. Там их уже ждал экипаж контрабандиста. Они приехали в приличный дом на окраине Твери. Там в доме их встретила женщина средних лет и несколько типичных бандитов.

Операцию провели в спальне Седого под местным кокаиновым наркозом. Зубов точным движением вогнал толстый троакар в межреберное пространство Седого. Когда по резиновой трубке в подставленный таз с шумом хлынула мутная, зеленовато-желтая жидкость, Седой впервые за три года сделал глубокий, полноценный вдох. На его сером лице проступил румянец.

– Ну что, дышишь? – усмехнулся Зубов, фиксируя дренаж.

Седой посмотрел на лекаря с религиозным восторгом, бережно прижимая руку к груди:

– Дышу, Иван Петрович… Господи, дышу! Моё слово кремневое. Твоя больничка ни в чём нужды знать не будет. Всё, что Академия магов и Земство тебе перекроет – я привезу, хоть из-под земли достану. Я твой личный должник!

– Вот и хорошо! Пусть меня отвезут в номер, я возьму, что нужно и вернусь.

В гостинице его встретила взволнованная Дуняша. Услышав, что произошло она уверено сказала, что поедет с ним. На что получил решительный отказ.

– Мыслимое ли дело, чтобы такая красавица поехала в такой вертеп! Да мало ли что им в голову взбредет? Нет, так рисковать тобой я не буду!

– Спасибо, Иван Петрович, Вы так заботитесь обо мне! – покраснела от удовольствия девушка.

– Будь готова, я вернусь и мы сразу уедем! Мне перестала нравится здешняя атмосфера, – и лекарь взяв все необходимое спустился к экипажу. Солнце было в зените, когда Зубов вернулся в дом Седого. В комнате пахло кислым потом и махоркой – контрабандист, вопреки запретам, уже притрагивался к кисету. Трубка дренажа, зафиксированная шелковым швом к коже между ребер, спускалась в мутную бутыль под кроватью. На дне осел густой, похожий на яичный желток осадок. В комнате находился какой-то мужчина.

– Это Федор – местный земский фельдшер, недоучка из отставных ротных каптенармусов, – представил его Седой, – он будет присматривать за мной. Расскажи и объясни ему все.

– Хорошо! Выбрось эту гадость, – Зубов без церемоний вырвал самокрутку из пальцев Седого и швырнул в пепельницу. – Рано еще свои легкие копотью забивать. Ну-ка, подними рубаху.

Седой кряхтя подчинился. Лицо его уже не было серым, как утром, но бледность оставалась мертвенной. Вокруг дренажа кожа припухла и покраснела.

– Болит? – Зубов аккуратно надавил пальцами вокруг раны.

– Саднит, Иван Петрович. Будто спицу раскаленную в бок воткнули, – прохрипел Седой, сдерживая кашель. При каждом полувздохе в резиновой трубке булькало.

– Саднит – значит живой, – отрезал лекарь, доставая из саквояжа стеклянный шприц Жане с массивным поршнем и фаянсовую миску. – Хуже, если бы гнить начал заживо. Жидкость еще идет, но уже чище. Сейчас промывать будем. Держись за спинку стула и не смей дергаться. Позыв на кашель пойдет – терпи.

Зубов набрал в шприц теплый, розоватый раствор марганцовки. Осторожно отсоединил стеклянный переходник трубки и вставил канюлю шприца прямо в дренаж.

– Давай… – тихо скомандовал он сам себе. Поршень пошел вниз. Седой резко втянул воздух через зубы, его пальцы судорожно побелели, вцепившись в дерево.

– Господи… жжет… будто кипяток льешь…

– Терпи. Раствор вымывает хлопья фибрина. Если они забьют трубку – придется резать заново, уже без кокаина, у меня осталась одна ампула, – Зубов хладнокровно потянул поршень обратно. В шприц стала поступать грязная пена с кровянистыми прожилками. Он слил гадость в таз и повторил процедуру.

– Легкое твое в кулак сжато было. Оно сейчас как сухая губка. Чтобы расправилось, трудиться надо. Лекарь вытащил из сумки аппарат Потена – стеклянную банку с двумя трубками и нагнетательным насосом – и поставил на стол бутылку из-под зельтерской воды, в пробку которой была вставлена длинная стеклянная соломинка.

– Видишь воду? – Зубов постучал ногтем по стеклу. – Теперь это твоя главная работа. Каждые два часа садишься и дуешь в эту трубочку. Сильно, со свистом, чтобы вода бурлила.

– Зачем это, Иван Петрович? Силы же нет…

– Насос внутри себя включаешь. Будешь дуть – воздуху деваться некуда, он начнет распирать твое сжатое легкое изнутри. Будешь лениться – ребра срастутся, легкое останется сморщенным обрубком, и до конца дней будешь ходить боком, как побитый пес.

Зубов закрепил чистую повязку, густо смазав кожу вокруг прокола вазелином, чтобы уменьшить мацерацию от вытекающего экссудата.

– По поводу твоего «кремневого слова», – лекарь вытер руки рушником и повернулся к контрабандисту. – Жрать тебе надо. Не трактирные помои, а бульон на жирной говядине, яйца, сливочное масло. Организму белок нужен, ты с этой жидкостью из себя весь его вылил. И пускай твои парни привезут из города рыбий жир. Настоящий, норвежский, в запечатанных темных бутылях. Будешь пить по две столовые ложки. Мерзость редкая, но без нее чахотку не победим. А у тебя это от туберкулеза.

Седой слабо кивнул, бережно опуская рубаху поверх повязки.

– Все сделаю, Иван Петрович. Парни под вечер обернутся. Будет тебе и масло, и жир этот… А у меня внутри… будто просторнее стало. Хрипит только.

– Не мне, а тебе! Хрипит – это легкое о стенки грудной клетки трется. Плевры сухие, смазки нет, – Зубов уложил инструменты в саквояж и защелкнул замок.

– Спи. А я потолкую с фельдшером, – Зубов взял Федора за пуговицу потертого сюртука и отвел в угол, подальше от лишних ушей.

– Слушай меня внимательно, Федор, – негромко, но жестко начал Зубов, – Я уезжаю в Покровск. Дорога тяжелая, вернусь недели через две, не раньше. Контрабандиста оставляю на тебя. Если упустишь Седого – его люди нас обоих в болоте утопят, а если выживет, но останется калекой – нас тоже покалечат. Понял?

Федор испуганно моргнул и часто закивал:

– Понял, Иван Петрович. Все сделаю, как прикажете. Не впервой…

– Не впервой ему, – проворчал Зубов. – Тут тебе не чирьи резать. Слушай инструкции и запоминай, записывать некогда. Вот тебе инструкция по уходу за дренажем. Каждые двенадцать часов будешь менять банку под кроватью. Чисти ее, ошпаривай кипятком. Смотри на жидкость. Сейчас она идет желтая, с хлопьями. Если повалит густой, белый гной с тухлым запахом – дело швах, началась гнилостная инфекция. Тогда немедленно шли за мной гонца в Покровск. Кожу вокруг трубки трижды в день обтирай камфорным спиртом и густо мажь вазелином. Если экссудат разъест бок – швы прорежутся, трубка выскочит, и воздух пойдет прямиком в плевру. Тогда он задохнется за три минуты.

– Все понял, – кивнул Федор, – но давайте я запишу!

– Ладно. Теперь промывание полости, – продолжал лекарь, – Раз в сутки промывай полость через трубку. Раствор делай теплым – чуть выше температуры тела. Холодный вставишь – вызовешь шок и остановку сердца.

– А что за раствор? – спросил фельдшер.

– Состав раствора такой, – пояснил доктор, – берешь сулему в разведении один к тысяче. Набираешь в шприц Жане – я его оставил на столе – и вводишь аккуратно, без давления. Сколько влил – столько должно вылиться обратно в таз. Если ушло внутрь и не возвращается, значит, трубка уперлась в легкое или забилась. Покрути ее бережно вокруг оси, но глубоко не продвигай.

– Почему сулема? Может быть лучше марганцовка? – засомневался Федор.

– Правильный вопрос! – одобрил Зубов, – вижу, что ты не дурак. Почему именно сулема? Сулема (двухлористая ртуть) является самым мощным и надежным бактерицидным средством для борьбы с тяжелым гнойным процессом (эмпиемой). А марганцовка (перманганат калия) куда слабее и быстро инактивируется при контакте с гноем и белком.

Марганцовку нужно разводить «на глаз» до розового цвета прямо перед процедурой, она легко портится на свету. Ты – недоучка, и может ошибиться с концентрацией, например, сделать слишком темную и сжечь плевру. Сулему же в аптеках выдается в строго дозированных разводных таблетках, которые обычно окрашивают в грязный цвет, чтобы не перепутать с сахаром. И эти таблетки разводятся на точный объем воды. Тут не ошибешься. Да я иду на риск, применяя её для промывания огромной полости плевры, так как у Седого запущенный гнойный процесс. Если ты, Федор, плохо промоешь полость или раствор задержится внутри, у Седого начнется ртутное отравление, появится металлический привкус во рту и откажут почки. Поэтому я тебя жестко предупреждаю —«Сколько влил – столько должно вылиться обратно»!

– Все понял, – вспотел от умственного напряжения местный лекарь.

– Это еще не все! Слушай дальше! – продолжал Иван Петрович, – Заставляй его дуть в бутылку. Сам сиди над ним и считай. Десять долгих выдохов через соломинку каждые два часа. Будет орать, что больно – не слушай. Не будет дуть – легкое срастется комком, останется калекой. К вечеру его начнет лихорадить – это нормальная реакция. Давай ему порошки с хинином или салициловую кислоту. Если температура подскочит выше тридцати девяти с половиной – обкладывай мокрыми простынями и оботри уксусом.

Зубов встал и взял саквояж. На пороге он обернулся, сурово глядя на фельдшера из-под бровей произнес:

– И главное, Федор. Никакой махорки. Увижу в комнате дым – лично тебе пальцы дверью прищемлю. Парни Седого сегодня привезут говядину и норвежский рыбий жир. Следи, чтобы он все съедал дочиста. Корми его как на убой. Вопросы есть?

Федор сглотнул слюну, глядя на доктора преданными, но испуганными глазами, и прижал к груди блокнот:

– Никак нет, Иван Петрович. Сулема, бутылка, рыбий жир. Все исполню. Храни вас Бог в дороге.

– Седой! Можно твой экипаж отвезет нас в Павловск? – обратился он к главе криминального мира Твери.

– Конечно! Крюк! – крикнул тот. В комнату зашел звероподобный мужик, – отвезешь Ивана Петровича в Павловск. И смотри у меня, чтобы довез в целости и сохранности!

– Не изволь беспокоится, атаман, все сделаю в лучшем виде! Идемте, барин!

– Спасибо тебе Седой, выздоравливай! До встречи! – Зубов коротко кивнул, вышел на крыльцо и сел в бричку. Крюк взмахнул кнутом, и колеса застучали по неровной мостовой, увозя доктора в гостиницу за Дуняшей, а потом домой, в Павловск.

От Твери до Павловска было около пятидесяти километров. среднем дорога на конном экипаже на такое расстояние километров занимала от четырех до шести часов. Точное время зависело от типа повозки, качества дороги и времени года. Главными факторами скорости являлись следующие. Обычная карета или повозка двигалась со скоростью восемь – десять километров в час. С учетом остановок для отдыха лошадей пятьдесят километров проезжали за пять – шесть часов.

Почтовые кареты, или перекладные, ехали быстрее – десять – двенадцать киллометров в час. На станциях уставших лошадей сразу меняли на свежих. С такой скоростью такое расстояние можно было преодолеть за четыре – четыре с половиной часа.

А одиночный всадник или легкая курьерская тройка без тяжелого груза могли развить скорость до пятнадцати километров в час. В этом случае дорога занимала около трех с половиной часов.

Но были вещи, которые могли сильно задержать экипаж в пути. Так, например, качество дорог, в период осенней или весенней распутицы колеса карет тонули в грязи. Скорость падала до трех – пяти километров в час, а поездка растягивалась на десять – двенадцать часов. А также рельеф и погода. Например, сильный встречный ветер, метель или холмистая местность Тверской губернии прибавляли к общему времени дороги еще один – два часа.

К вечеру они прибыли в Павловск и даже не догадывались о том, какие страшные события их ждут впереди.

Июльский зной стоял над Павловском третью неделю. Небо выцвело до белизны, а воздух над сонной речушкой Павловкой сделался густым и липким, как остывающий сироп. Рыночная площадь дышала запахом перегретого навоза, гниющих овощей и речной тины. В такую сушь прохлада жила только на дне колодцев.