Текст книги "Скальпель против магии (СИ)"

Автор книги: Аргус

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

Тяжелая баржа «Святой Николай» причалила у нижней пристани на рассвете, лениво ткнувшись носом в почерневшие сваи. Шкипер Савельев смачно сплюнул в воду и зычно скомандовал разгрузку. Из трюма, согнувшись под тяжестью рогожных кулей с солью, потянулись сезонные рабочие.

Среди них был Митька – беглый бурлак из низовьев Волги. Под Сызранью, где холера уже косила деревни, Митька почувствовал, что в животе завелась какая-то скверная, крутящая пустота. Но парень он был крепкий, двужильный. «Прихворнул с речной сырости, – подумал он тогда, – с кем не бывает?» Смертельного поноса у него не было – так, легкое расстройство, обычная нутряная слабость, которой никто из артели не придал бы значения. Митька исправно тянул лямку, ел хозяйскую кашу и не знал, что в его кишках миллиардами плодится невидимая глазу, изогнутая запятой смерть – холерный вибрион Коха.

Глава 18. Холера. Начало.

Сойдя на павловский берег, Митька первым делом направился к базарной площади: махорки купить да нутро промочить. К полудню солнце припекло немилосердно, и бурлака скрутило. В животе глухо заурчало, к горлу подкатила дурнота. Кожа его покрылась испариной, а руки затряслись от слабости.

Качаясь, Митька доковылял до главного городского колодца – огромного дубового сруба со становым чугунным насосом, стоявшего в самом центре базара. Вокруг толпились бабы с ведрами, а извозчики поили лошадей из длинных корыт.

Митька ухватился за тяжелый, засаленный сотнями рук железный рычаг насоса. Нажал раз, другой. Вода с шумом хлынула в подставленную ладонь. Бурлак пил жадно, взахлеб, расплескивая холодные капли по лицу. Чувствуя, что низ живота сводит всё сильнее, он судорожно, наскоро обтер грязные, испачканные собственными нечистотами пальцы о мокрое дерево сруба, сплюнул под ноги и, шатаясь, побрел в сторону кабаков.

Он ушел, а невидимый яд остался.

Через щели в рассохшихся бревнах сруба вода, которой обмывался Митька, вместе с миллиардами живых вибрионов начала сочиться обратно в колодезную шахту. Жара превратила скудную грунтовую воду Павловска в идеальный термостат. Бактерии нашли здесь тепло, покой и сырость. Они размножались с чудовищной скоростью, превращая чистую подземную жилу в смертоносный бульон.

Спустя час к колодцу подошла Марья – кухарка местного предводителя дворянства. Она весело переговаривалась с соседками, пока качала воду в свои пузатые медные ведра. Вечером из этой воды она сварит холодный огуречный квас для господского стола. После неё воду брали водовозы, развозившие «чистую базарную» по домам купцов и чиновников.

В ту же ночь, не дотерпев до кабака, Митька спустился к реке чуть выше по течению. Скрывшись в прибрежных ивах, прямо над местом, где из реки уходили вглубь деревянные трубы городского водозабора, он облегчил урчащий желудок. Мутная зеленоватая струя скользнула в сонную воду Павловки, подхваченная ленивым течением. Река безмолвно приняла нечистоты и потащила их прямо в зев насосной станции, которая снабжала водой беднейшие окраины и рабочие слободки.

Катастрофа замкнулась с двух сторон. Сверху, через реку, холера шла в лачуги бедняков. Снизу, через грунтовые воды базарного колодца, она просачивалась в богатые каменные дома.

Город засыпал в душных июльских сумерках, еще не зная, что в сотнях кувшинов, самоваров, кадок и бочек уже созрела «собачья смерть». До первых трупов оставалось меньше суток.

В те времена холеру называли «собачьей смертью» из-за характерных судорог, синюшности кожи и стремительного обезвоживания, превращавшего здорового человека в живой труп за считаные часы.

В седьмом часу утра воздух в приемном покое амбулатории Зубова еще хранил ночную прохладу, смешанную с густым запахом дегтярного мыла и сушеной ромашки. Дуняша, аккуратно завязав на затылке белоснежную косынку, раскладывала на столе чистые бланки и натачивала карандаш. За окном, в саду, лениво переругивались сороки.

Первым в двери протиснулся Прохор, плотник из Заречной слободки – крепкий, всегда румяный мужик. Но силой, с какой он обычно таскал бревна, сейчас не пахло. Прохор держался за живот, шел боком, а его всегда белые зубы испуганно стучали.

– Дуняша, голубушка… – прохрипел он, оседая на деревянную лавку. – Пособи. Нутро наизнанку вычистило. С полуночи отхожее место не покидаю. Вода одна льется, да чистая такая, ровно отвар рисовый. Думал, капустой квашеной отравился, ан нет – тошнота навалилась, дышать тошно.

– Проходи к кушетке, Прохор, спину держи ровнее, – Дуняша нахмурилась. Она приложила ладонь к его лбу – кожа была прохладной и какой-то липкой. – Воду у насоса базарного вчера пил?

– Пил, матушка. Жара ведь…

Не успела она дописать фамилию плотника, как колокольчик на входе бешено затрезвонил. В приемную ввалилась баба, таща за руку бледного, как мел, мальчишку лет семи. Мальчик не плакал – он лишь тихо всхлипывал, вяло перебирая ногами.

– Сестра! Глянь на Гришутку! – запричитала баба. – К утру с лица спал, глаза ввалились, синий весь сделался! Рвет его, болезного, фонтаном, а попить дашь – обратно всё идет!

Дуняша быстро подошла к ребенку. Она взяла его за руку и похолодела: кожа на запястье мальчугана не расправилась сразу, а осталась стоять складкой, словно старая сухая кожа на перчатке.

«Рука прачки… Крайнее обезвоживание», – мгновенно всплыла в голове лекция доктора Зубова.

– Дуняша! Выйди на крыльцо! – донесся с улицы испуганный крик одного из бандитов охранников.

Бросив карандаш, Дуняша выбежала на улицу. У больничных ворот стояли три подводы. На них лежали люди. Кто-то стонал, держась за сведенные судорогой икры, кто-то лежал молча, безучастно глядя в синее июльское небо заострившимися, глубоко запавшими глазами. Все они были из разных концов города, но у всех губы отливали мертвенной синевой.

– Я за за Иваном Петровичем! – крикнула Дуняша, чувствуя, как внутри всё сжимается от страшной догадки. – В город пришла «собачья смерть». Она стала вспоминать, что ей говорил ее начальник об этой болезни.

Патогенез холеры в конце девятнадцатого века переживал революционный переход от увядающих миазматических теорий к триумфу зарождающейся бактериологии. Ключевыми вехами этого перелома стали открытие возбудителя – холерного вибриона – итальянским анатомом Филиппо Пачини в тысяча восемьсот пятьдесят четвертом году и его окончательное переоткрытие и описание немецким микробиологом Робертом Кохом в тысяча восемьсот восемьдесят третьем году, а также эпидемиологические прозрения английского врача Джона Сноу о водном пути передачи инфекции.

А в этой реальности боролись представления магов о холере и практической плебейской медицины.

Прогрессивные клиницисты уже отходили от веры в «миазмы», отраву в дурном воздухе болот и гниющих нечистот за которую упорно держались медицинские маги, признавая заразность «водяного яда». Консервативные преподаватели Магической медицинской академии продолжали упорствовать, объясняя опустошительные приступы дисбалансом «соков тела» или атмосферными аномалиями.

Но главным ужасом было стремительность течения патологического процесса. Здоровый человек мог сгореть, превратившись в синюшную «мумию» менее чем за сутки.

Болезнь начиналась так. Вибрион попадал с неочищенной водой или пищей в желудок. Кислый желудочный сок в норме губит бактерии, но у ослабленных или объевшихся людей микроб прорывается в тонкий кишечник, где щелочная среда, в которой он чувствует себя превосходно.

Размножаясь в просвете кишки, вибрион выделяет мощнейший экзотоксин (холероген). Это было не воспаление в привычном смысле, а колоссальная секреция, когда эпителий начинает отщелучиваться бешено выбрасывать воду и электролиты в просвет кишечника, «высушивая» кровь изнутри.

А это вызывало неукротимую «рисовую» диарею жидкость без запаха фекалий, с хлопьями эпителия и фонтанирующую рвоту без тошноты. Тотальное обезвоживание (гиповолемия): кожа синеет и сморщивается («рука прачки»), голос исчезает (vox cholerica – сиплый шепот), судороги сводят икроножные мышцы из-за потери солей. Густая, почти не текущая темная кровь в венах при попытке кровопускания, которое уже считали вредным, но старая школа магов еще пробовала применять.

Иван Петрович предполагал, что рано или поздно в условия существующей антисанитария холера нанесет свой визит в город. Тем более что в низовьях Волги уже бушевала эпидемия. Ведь основной путь заражения был фекально-оральный. То есть, любой заболевшей холерой получал вибрионы из фекалий больного человека через свой рот. Единственный способ лечения таких больных, в отсутствии антибиотиков и иных лекарств, было восстановление водно-солевого состава крови путем переливания солевого раствора внутривенно. Как минимум физиологического.

Поэтому они с Дуняшей стали готовиться к этому заранее. Чтобы профессор из двадцать первого века смог безопасно проводить внутривенные инфузии в конце девятнадцатого века, да еще в альтернативной реальности, ему пришлось совершить технологический микропереворот. В готовых стерильных систем в ампулах и пластиковых пакетах еще не существовало. Все нужно собирать вручную из подручных материалов.

И он разработал пошаговый план, как организовать стерильное вливание физиологического солевого раствора, в полевых или больничных условиях той эпохи. В те времена его называли «раствором Гамбургера», это историческое название физиологического раствора (ноль целых девять десятых процентного водного раствора хлорида натрия), которое предложил нидерландский ученый Хартог Якоб Гамбургер в тысяча восемьсот девяносто шестом году. Этот солевой раствор имел такую же концентрацию слей и осмотическое и давление, как и кровь человека, поэтому он не разрушал красные кровяные тельца (эритроциты). Но до его открытия было еще несколько лет.

Попаданец знал, что главный враг при таком переливании – не только бактерии, но и пирогены (осколки бактериальных стенок микроорганизмов), которые вызывают смертельный шок и лихорадку при попадании в кровь. И обычное кипячение их не разрушает.

Потому был нужен свежий дистиллят. Для этого должно было использовать аптечный перегонный куб (дистиллятор). Перегонять воду нужно непосредственно перед процедурой и дважды (бидистиллят), чтобы исключить попадание термостабильных токсинов. Естественно ничего подобного в городишке отродясь не видали. Поэтому, с помощью Козыря и Седого были приобретены два новеньких крупные винокуренные аппаратов, которые везли на завод винокуренный завод, для производства водки. Они сильно отличались от хрупких лабораторных пробирок. Это были массивные промышленные машины, способные выдавать огромные объемы жидкости.

На заводы конца девятнадцатого века везли дистилляционные колонны или крупные медные перегонные кубы шарантского типа (промышленные аламбики). Они состояли из огромных красных медных кубов (бочек для кипячения) и массивных оловянных или медных змеевиков, уложенных в деревянные или железные чаны с холодной водой. Лабораторный аппарат Либиха давал от силы пару литров воды в час. Перехваченный заводской куб мог выдавать сотни литров в сутки. Для борьбы с холерой в масштабах целого города нужен был именно такой гигант. Второй был нужен для получения бидистилята. В него наливали дистиллированную воду, полученную из первого, для повторной очистки.

Доктору, с точки зрения бандитов, пришлось совершить технологическое «святотатство»: использовать сложнейшую машину для производства дорогого алкоголя ради получения самой дешевой жидкости на земле – чистой воды. Были и проблемы. Перед запуском доктору пришлось заставить бандитов тщательно промыть аппарат кипятком. Осадки смазки и машинных масел в медных трубах могли отравить и без того слабых холерных больных.

Для змеевика заводского масштаба нужно колоссальное количество холодной воды. Бандитам пришлось ведрами таскать воду из колодца или реки, непрерывно заливая её в охлаждающий чан, чтобы пар превращался в дистиллят.

Вместо аккуратной спиртовки под кубом пришлось развести настоящий костер, превратив медицинский пункт доктора в подобие адской кухни или подпольного завода. Сами кубы подвесили на гигантских треногах.

– Это же сколько литров сивухи можно на нем гнать? – рассуждали бандиты Козыря глядя на невиданную конструкцию, – Иван Петрович, а как же это от заразы то убережет? – спросил его сам Козырь.

– Почему это спасет от холеры? – усмехнулся попаданец, – Главный метод лечения холеры в наше время, " как и в наше» – подумал он, и продолжил, – это непрерывное выпаивание больного, так как человек погибает от стремительного обезвоживания.

– Так чего им не давать просто кипяченную воду, – удивился главарь бандитов, – а мы такую монстру соорудили.

– Простая кипяченая вода в условиях эпидемии часто остается опасной из-за грязной посуды или плохого кипячения. А дистиллят из винокуренного аппарата абсолютно стерилен. На его основе я смогу делать раствор для вливаний или просто поить людей тоннами чистой воды, спасая их от смерти!

– Ну как скажешь! – вздохнул Козырь. Бандиты привыкли, что этот аппарат должен приносить им богатство в виде водки или спирта. Вместо этого они стоят возле костров, обливаясь потом, таскают дрова и воду, а угрюмый доктор заставляет их собирать в чаны «бесполезную» пресную воду. Скрип начищенной меди, тяжелый запах перегретого металла, шипение пара из плохо притертых стыков, которые доктору пришлось замазывать глиной или тестом, все это создавало неповторимую атмосферу провинциального медицинского прогресса.

Это вызвало неожиданное осложнение в виде визита полиции, по доносу соседей, которые решили, что доктор втихаря занялся винокуренным промыслом с целью незаконного обогащения. Когда урядник понюхал воду, текущую из змеевика, а потом попробовал ее, выплюнув на землю он пробасил:

– Одно баловство, Ваше благородие разводите! Лучше бы Вы спирт гнали, – после чего несолоно хлебавши ушел, а потом лекарь и Дуняша слышали удары по шее, проводимой представителями власти экзекуции у соседа за ложный донос.

Но получение дистиллированной воды в нужном количестве – это была только часть проблемы. Второй проблемой была, как ни странно, соль. Обычная поваренная соль из лавки была грязной. Ивану Петровичу нужно было взять чистый хлорид натрия (NaCl) из рецептурного отдела крупной аптеки и химически чистую соду (для коррекции ацидоза). Оптимальная концентрация – около ноль целых девять десятых процента, хотя в девятнадцатом веке часто делали растворы «на глаз» или слабее, около ноль целых шести десятых процента, из-за чего эритроциты лопались. Но тут его выручил Козырь. Который прислал из Твери несколько килограммов химически чистой соли.

А потом встал вопрос о стерилизация раствора. Заливать простой физраствор в вену, это значило получить практически сепсис у каждого больного. Поэтому готовый физиологически раствор разлили в стеклянные аптечные бутыли и укупорили плотными ватно-марлевыми пробками. Ватная пробка работала как бактериальный фильтр. Бутыли кипятили на водяной бане не менее тридцати – сорока минут. Потому что, найти передовой автоклав Шиммельбуша, который появился в тысяча восемьсот девяностом году, где стерилизация проводилась паром под давлением в тверской глуши было совершенно бесперспективным делом.

Следующим вопросом было создание система для инфузии, или «Аппарата Боброва» из подручных средств. Потому что, пластиковых капельниц нет. Систему пришлось собирать из стекла и резины. Для этого профессору нужны были: Стеклянный градуированный сосуд, например, воронка или бутыль без дна. Шланги: красные резиновые трубки из аптеки или химической лаборатории. Но там была проблема. Новая резина содержала токсичные тальк и серу. Поэтому доктор тщательно промыл их изнутри, вымочил в слабом растворе щелочи, а затем прокипятил. Игла, с которыми тоже было непросто. Современных одноразовых игл не было. Поэтому пришлось использовать толстые полые иглы из платины или высококачественной стали, такие иглы как для троакаров или шприцев Анеля/Праваца. Их Дуняша тщательно прочистила изнутри мандреном (проволокой) и прокалила на огне спиртовки, а потом прокипятила в двух процентном растворе соды. Это предотвращало ржавление и убивало микроорганизмы и споры. Чтобы в вену не улетел случайный кусочек сажи или ваты, в стеклянный переходник трубки плотно забивали комок стерильной марли.

Глава 19. Холера. Разгар.

Не менее важным была стерилизация операционного поля. Никаких латексных перчаток, их только начинает внедрять Холстед в США, и они еще толстые. Иван Петрович и Дуняша мыли руки по методу Фюрбрингера. Это была щетка с мылом, затем обработка восьмидесяти процентным спиртом и финальное ополаскивание в растворе сулемы (двухлористой ртути) или сулемового спирта.

Кожа пациента в месте венепункции (обычно локтевой сгиб) брилась, очищалась от грязи эфиром для обезжиривания, и обильно смазывается пяти процентным спиртовым раствором иода. Йодная настойка – это верное и абсолютное оружие попаданца, потому, что она уже есть во всех аптеках того времени.

А сама процедура была такова.

Венепункция (прокол вены через кожу) толстой и тупой иглой девятнадцатого века – это мучение, как для врача, так и для пациента. Поэтому, хирург чаше всего делал венесекцию, разрез кожи и обнажение вены.

Под местной кокаиновой анестезией он надрезал кожу над веной локтевого сгиба. Выделял вену, подводил под нее две шелковые нити (лигатуры). Надрезает саму вену, вставляет иглу-канюлю и фиксирует ее нитью. Бутыль с теплым раствором, температуру которого контролировали на ощупь или стерильным термометром, опущенным в сосуд, – около тридцати восьми – сорока градусов Цельсия, поднимали на штативе. Раствор идет в кровь под действием гидростатического давлением, то есть самотеком.

Таким образом, попаданец, хорошо знавший об эпидемиях холеры в России в конце девятнадцатого, начала двадцатого века, подготовился к ним с максимально возможной в тех условиях тщательностью.

Иван Петрович Зубов не успел дойти до больничного крыльца спустившись из своей комнаты наверху. Наперерез ему, вздымая тучи пыли, вылетела щегольская купеческая пролетка. Извозчик рвал вожжи так, что лошадь едва не упала на колени перед доктором. Из повозки выскочил приказчик богатого купца первой гильдии купца Ермолаева – молодой парень с перекошенным от ужаса лицом.

– Доктор! Иван Петрович! Христа ради, садитесь! – парень вцепился в рукав зубовского сюртука. – Хозяин наш, Савелий Кузьмич, помирает! Срочно на Садовую!

– Что с ним? Говори толком, – Зубов жестко перехватил руку приказчика, заставляя его успокоиться.

– Мор, Иван Петрович! Истинный мор! На рассвете за живот схватился, а сейчас уже не узнает никого, синий весь, ровно утопленник, и кричит дурным голосом – ноги ему ломает!

Зубов обернулся на Дуняшу, стоявшую на крыльце больницы. Они переглянулись. Ему не нужно было ничего объяснять – вереница подвод у ворот говорила громче любых слов.

– Дуняша, разворачивай изолятор на заднем дворе. Внутрь никого не пускать, кроме тяжелых. Вызывай полицию к нам! Я – к Ермолаеву, – скомандовал доктор, прыгая в пролетку.

Купеческий дом Ермолаевых на Садовой встретил Зубова зловещей тишиной. Горничные со страхом жались по углам, крестясь и не смея зайти в хозяйскую опочивальню. Из комнаты доносился глухой, глухой шепот, переходящий в хриплый горловой стон.

Зубов вошел, прижав к носу платок, смоченный в камфорном спирте. В комнате стоял характерный, ни с чем не сравнимый тяжелый запах сырости и извести.

На огромной пуховой кровати, среди шелковых простыней, лежал Савелий Кузьмич Ермолаев. Еще вчера это был дородный, громогласный мужчина с окладистой бородой, державший в страхе половину павловского базара. Теперь на матрасе лежала страшная, иссохшая мумия.

Глаза купца глубоко завалились в черные глазницы и были полуоткрыты – виднелись лишь тусклые белки. Кожа на лице натянулась так, что нос заострился, став похожим на вороний клюв. Зубы обнажились в страшном, предсмертном оскале. Его огромные кисти рук скрючились, пальцы были прижаты к ладоням – судорога зафиксировала их намертво.

Рядом на коленях выла купчиха:

– Батюшка, Савелий Кузьмич, на кого ж ты нас покидаешь… Да что ж это за хвороба такая молниеносная?! Вчерась только кваску холодного испил…

Зубов быстро подошел к кровати, скинул легкое одеяло. Живот купца был запавшим, втянутым. Доктор прижал пальцы к сонной артерии на шее. Пульс не прощупывался. Лишь глубоко в груди сердце купца делало редкие, судорожные толчки, пытаясь протолкнуть по венам густую, свернувшуюся от потери воды кровь.

В этот момент Ермолаев хрипнул. Его тело в последний раз выгнулось дугой от жестокой судороги в животе, изо рта вытекла струйка мутной, похожей на рисовый отвар жидкости. Глаза окончательно остекленели.

Купец первой гильдии Савелий Кузьмич Ермолаев умер в девять часов утра. Это была первая официальная жертва павловской эпидемии.

Зубов медленно выпрямился, накрыл лицо покойного простыней и повернулся к замершему в дверях приказчику. В глазах доктора горел холодный, злой огонь.

– Слушайте меня, – отчетливо сказал Зубов. – К телу не прикасаться. Постель, одежду – всё сжечь на заднем дворе. Полы в комнате залить крутым кипятком с карболкой. И не смейте обмывать покойника по вашему канону. Если хоть одна баба дотронется до него водой – я лично заколочу этот дом вместе с вами.

Доктор резко развернулся и пошел к выходу. Начался первый день великого мора.

Весть о смерти Савелия Кузьмича Ермолаева разорвала Павловск к полудню. Человек, который еще вчера держал в кулаке весь хлебный рынок, сгорел за шесть часов. По торговым рядам пополз жуткий, удушливый шепоток:«Мор! Истинный мор пришел! Врачи колодцы травят, а водовозы отраву по домам развозят!»

На Торговой площади закипела ярость. Толпа из лабазников, извозчиков и пришлых работяг окружила бочку водовоза Архипа. Старик испуганно бледнел, сжимая в руках кожаный ковш.

– Ты чего в бочку сыпал, ирод?! – взревел огромный мясник, хватая Архипа за шиворот. – Купец Ермолаев твоей водицы испил и преставился! Синий весь лежит! Вы возите смерть, докторам продались!

– Братцы, да бог с вами! Из Павловки качал, как завсегда! – кричал старик.

Но толпа уже не слушала. Тяжелый обух топора с треском пробил дубовое дно бочки. Мутная речная вода хлынула на иссохшую, горячую землю, мгновенно впитываясь в пыль. Архипа сбили с ног и начали жестоко бить сапогами. Полицейские, присланные Земской управой, застали лишь разбитые в щепки телеги и панику, охватившую центральные улицы. Люди спешно заколачивали лавки, бросая товар, и бежали из города.

В самой Земской управе царил хаос. Чиновники кричали, швыряли бумаги и требовали выставить казачьи кордоны на дорогах. Глава Управы Филипп Егорович Баранов, еще не знавший, что к ночи сам окажется на волосок от смерти, бледнел у окна, глядя на пустеющие улицы. Главный лекарь Штольц уже сбежал. Было принято единственное решение: послать за Зубовым. Но доктора в управе так и не дождались – он уже принял бой на своем рубеже.

Когда пролетка Зубова подкатила к больничным воротам, доктор ужаснулся. Весь двор был забит телегами, рогожами и стонущими людьми. Привезли первый вал – больше пятидесяти человек из Рабочей слободки и Заречья. В воздухе стоял сплошной, гудящий людской стон, прерываемый звуками безудержной рвоты. Запах свежих испражнений и рвотных масс заглушал даже госпитальную карболку.

Дуняша встретила доктора на крыльце. Лицо её было белым, как её косынка, фартук уже покрылся грязными каплями, но глаза горели холодной решимостью.

– Иван Петрович! Захлебываемся! – крикнула она перекрывая шум толпы. – Половина – уже синие, судороги такие, что ребра трещат. Воды просят, а пить не могут – рвет обратно!

– Начинаем сортировку прямо на входе! Дуняша, встречай подводы с больными у ворот. Всех поступающих делим на три категории, – командовал попаданец, – Легкие (диарея, но пульс сохранен) – на выпаивание. Тяжелые (судороги, кожа теряет эластичность, «руки прачки») – на экстренные инфузии. Агональные – в отдельную палатку, чтобы не деморализовать остальных.

– Хорошо! – кивнула девушка. Она помнила как он учил ее выпаивать больных. Для тех, кто мог глотать, Дуняша варила тоннами солевые растворы. Ее рецепт был прост. Вода, кипяченная не менее получаса, поваренная соль, сода (для борьбы с ацидозом) и немного сахара для поддержания сил. Родственники больных дежурили у коек и поили больных строго по одной столовой ложке каждые пять минут. Если дать выпить стакан сразу – это мгновенно провоцировало новый приступ рвоты. Работа требовала адского терпения и времени. Поэтому лекарь и пустил родственников к больным, хотя это было против всех правил.

Больным также давали внутрь большие дозы очищенного березового угля и белой глины (каолина), чтобы связать холерный токсин в кишечнике. Для дезинфекции Зубов прописывал капли с соляной кислотой или слабый раствор марганцовки внутрь.

От потери калия и кальция у больных сводило мышцы ног и живота так, что они кричали от боли. Родственники без устали растирали икры пациентов горчичным спиртом или камфорой, обкладывали их горячими кирпичами и бутылками с теплой водой. При особо невыносимых болях Зубов делал подкожные инъекции раствора морфия или кокаина.

– Разворачиваем операционную прямо в приемном покое! – на ходу сбрасывая сюртук, скомандовал Зубов. – Неси все запасы растворов. что у нас есть. Зови бандитов Козыря, пусть начинают снова гнать дистиллят. Ставь баки, кипяти водяные бани для новых растворов. Будем резать вены на потоке! Позови Митрича и санитаров, пусть держат больных.

Через десять минут приемный покой превратился в конвейер спасения. Столы сдвинули в ряд. На них один за другим укладывали изможденных, иссохших людей с заострившимися лицами.

– Держи руку! – кричал Зубов, моя руки. Резиновые перчатки появятся только в этом году в США. Их изобрели в тысяча восемьсот девяносто четвертом году году в Америке по инициативе хирурга Уильяма Стюарта Холстеда для больницы Джонса Хопкинса. Первые изделия изготовила компания Goodyear по просьбе Холстеда, чтобы спасти руки его главной операционной медсестры (и будущей жены) Кэролайн Хэмптон от сильного дерматита. Медперсонал тогда постоянно мыл руки в сильных химических растворах для дезинфекции, что разрушало кожу. Позже врач понял, что тонкая резина отлично защищает и раны пациентов от микробов, после чего перчатки вошли в регулярную хирургическую практику. Но в России о них еще даже не слышали.

Дуняша мертвой хваткой вцеплялась в предплечье очередного больного – молодого парня – Гришки из ткацкой фабрики. Его икроножные мышцы ходили ходуном от жестоких судорог, он хрипел, закатывая глаза. На запястье пульса не было вовсе.

Зубов не тратил времени на поиски иглой – при таком обезвоживании вены спадались и пустели. Он брал скальпель, одним резким движением рассекал кожу на локтевом сгибе. Ткани были сухими, почти без крови – лишь выдавливалась густая, дегтярно-черная масса.

– Иглу или канюлю! – протягивал руку доктор.

Дуняша ловко подавала стеклянную трубку, присоединенную к резиновому шлангу аппарата Боброва. Зубов вводил её прямо в обнаженную вену, подвязывал шелковой нитью.

– Пускай раствор! Температуру проверила?

– Тридцать восемь с половиной, Иван Петрович! – Дуняша уже мерно нажимала на резиновую грушу, нагнетая воздух в пузатую стеклянную бутыль. Подогретый солевой раствор Кокса по каплям, под давлением, устремлялся в опустевшие сосуды ткача.

– Так не пойдет! – решительно сказал хирург, – мы тратим много временя на одного больного. Пусть раствор течет самотеком. Ставь бутылки на штативы.

После этого работа закипела куда живее. Не успевали они закончить с одним, как санитары, в роли которых выступали бандиты-охранники, волокли следующего.

– Сюда! На этот стол!

– Дуняша, фиксируй ногу, у этого судорога в бедре, порвет вену!

– Раствор кончается, неси вторую бутыль!

Руки Зубова были по локоть в грязной пене и физрастворе. Спина затекла так, что казалась каменной. Дуняша работала как автомат: проверить температуру воды, перевязать разрез, подать скальпель. На глазах у них двое больных умерли прямо на столах, не дождавшись, пока соль дойдет до сердца – их кровь превратилась в сухой клей. Их мгновенно уносили через заднюю дверь, а на мокрую клеенку клали новых.

К трем часам дня они провели тридцать экстренных венесекций. Больничные полы были залиты карболкой, соленой водой и нечистотами. Но первый натиск «собачьей смерти» был сдержан. Большинство из тех, кому влили подогретую соль, начали дышать ровнее, их кожа теплела, а в глазах возвращался разум.

В этот момент у ворот снова послышался крик – жандармы привезли на телеге без сознания самого Городского Голову Филиппа Егоровича Баранова. Того самого, кто кричал на Зубова, жалея деньги на хлорную известь: «Эк, выдумал, лекарь! Торговлю мне в городе запереть? Колодези заколотить? Да у нас от твоей карболового вони девки на выданье бледнеют! Нет никакой холеры, обычное летнее несварение от сырых арбузов!»

Филипп Егорович Баранов пришёл в себя ближе к полудню следующего дня. Синева сошла с его лица, но кожа оставалась пергаментной, а под глазами залегли глубокие тени. Рука, которой он ещё вчера властно стучал по столу Земской управы, теперь едва удерживала чернильное перо. На краешке его больничной койки, прямо на мокрой от карболки клеёнке, лежал размашисто написанный Зубовым проект указа.

– Подписывайте, Федор Егорович, – хмуро сказал доктор, поднося к его лицу чернильницу. – Город вымирает. Если сейчас не заколотим базарный колодец и не выставим кордоны, к концу недели хоронить будет некому.

Баранов обвёл огромную палатку затуманенным взглядом. В дальнем углу на соломенном тюфяке хрипел умирающий сапожник. Тяжёлый, кислый запах холерного барака отрезвлял лучше любых медицинских доводов. Чиновник судорожно сглотнул, прижал левую руку к груди и вывел размашистую кривую подпись. На листе бумаги остался влажный след от его испачканных пальцев.

Через час Дуняша уже стояла в центре Базарной площади. Её холщовый халат, потемневший от пота, и белая косынка издалека казались саваном. За её спиной, поигрывая нагайками и держа винтовки наперевес, выстроились двенадцать конных жандармов во главе с уездным исправником. Два дюжих плотника тащили тяжёлые сосновые плахи и железные скобы.

– Стой! Куда прёшь, девка?! – закричал из толпы бородатый торговец рыбой, загораживая дорогу к чугунному насосу главного колодца. – Сами воду пьём и скотину поим! Насос не трожь! Доктора вас наняли, чтобы нас, православных, голодом да жаждой поморить?!