Текст книги "Скальпель против магии (СИ)"

Автор книги: Аргус

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

– Насос отравили! – звонко, на всю площадь отрезала Дуняша, шагнув вперёд. Её голос, сорванный за дни крика в бараке, звенел металлом. – Из этого колодца купец Ермолаев испил – и где он теперь? На холерном кладбище лежит! Бурлак чумной тут руки мыл, вся нечисть ушла под землю! Назад, кому жизнь дорога!

– Врёт! Отравительница! – взвыла баба в рваной кацавейке, замахиваясь на Дуняшу глиняным кувшином. – Сами в больницах своих порошки сыплете, а на воду валите! Праведный народ извести хотите!

Толпа колыхнулась, глухо зарычав. В плотников полетели гнилые яблоки, комья сухой грязи и камни. Один из булыжников рассек бровь старшему плотнику, и по его лицу заструилась кровь.

– Назад! – зычно рявкнул исправник, выхватывая из кобуры тяжёлый револьвер и стреляя в воздух.

Жандармы разом подали коней вперёд, оттесняя торговцев крупами и лабазников грудью лошадей. Нагайки со свистом прошлись по плечам и засаленным картузам. Толпа испуганно отхлынула, рассыпаясь по переулкам, но из подворотен продолжал нестись глухой, ненавидящий гул и бабий вой.

– Живее, мужики! – крикнула Дуняша, не обращая внимания на летящую в неё брань.

Плотники, утирая кровь и пот, с треском вогнали первые сосновые плахи крест-накрест поверх чугунного рычага. Мощные железные скобы наглухо намертво притянули дерево к срубу. Прямо сверху, под аккомпанемент площадных проклятий, Дуняша лично опрокинула два ведра сухой хлорной извести. Белое едкое облако взвилось над колодцем, оседая на сапогах жандармов и засыпая ядовитый источник. Главная артерия павловской холеры была перерезана.

Глава 20. Холера. Конец.

К двум часам ночи в операционной земской больницы наступила гробовая, зловещая тишина. Свечи оплывали, чадящим жёлтым пламенем освещая забрызганные солью и тёмной кровью стены. Зубов сидел на табурете, уронив голову на руки. Его пальцы судорожно подёргивались от усталости.

Дуняша перевернула вверх дном последнюю стеклянную банку. На дне сиротливо белела пара кристаллов поваренной соли. И соды не оставалось вовсе.

– Иван Петрович… – тихо, со слезами в голосе позвала она. – Всё. Соль кончилась. И сода. Дистиллированной воды ещё много, а разводить нечего. А там, в коридоре, ещё семеро лежат… Ткач Гришка опять синеть начал, ему второй литр нужен.

Зубов поднял воспалённые, чёрные от бессонницы глаза. Без солевого раствора весь их труд превращался в бесполезную пустышку. Обнажать вены было бессмысленно – без подогретой соли кровь больных окончательно превратится в дёготь через пару часов.

– Что же это… – прошептал доктор, сжимая кулаки. – Из-за мешка копеечной соли людей червям отдавать? Земство, сволочи, интенданты тыловые… Обещали вагоном выслать из Твери, да где он теперь, этот вагон…

Вдруг со двора раздался глухой удар, затем послышался испуганный крик сторожа Лукича и резкий, властный окрик. Двери приёмного покоя с грохотом распахнулись, впустив холодный ночной воздух и запах болотной сырости.

В комнату вошли пятеро. Четверо дюжих парней в кожаных куртках несли на плечах тяжёлый деревянный ящик, окованный железом. Следом, опираясь на толстую трость, шёл Седой. Он всё ещё был бледен после недавней операции на лёгком, но держался прямо, а его глаза из-под нависших бровей смотрели остро и зло. За поясом у контрабандиста открыто торчала рукоять револьвера.

– Здорово, Иван Петрович, – хриплым, но крепким голосом произнёс Седой, стукнув тростью по полу. – Слыхал я, худо тебе тут. Насосы ломаешь, с бабами воюешь. А снабжения от твоей Академии магов да Земства как не было, так и нет.

– Седой? Ты зачем поднялся с постели, дурак?! – Зубов вскочил с табурета. – Тебе лежать надо, у тебя дренаж только три дня как сняли! Под швы воздух напустишь! Всю мою работу насмарку пустишь!

– Погоди шуметь, лекарь, – контрабандист коротко кивнул своим парням. Те с глухим стуком опустили ящик прямо на операционный стол, едва не раздавив пустую банку Боброва. Один из парней монтировкой с треском сорвал крышку. – Мыслимое ли дело, мне на койке валяться, когда такая беда? Моё слово – кремнёвое. Сказал – больничка твоя нужды знать не будет, значит, так и есть. Парни мои всю Тверь обошли, уездные склады потрясли, да из-за кордона кое-что прихватили.

Дуняша заглянула внутрь ящика и ахнула, всплеснув руками.

Внутри аккуратными рядами лежали плотные холщовые мешочки с чистейшей, очищенной крупной солью, жестяные банки с аптекарской содой и – самое главное – три десятка тёмных стеклянных бутылей с фабричной маркировкой «Раствор Кокса-Канни стерильно». Контрабандисты привезли готовый, стерильный физраствор германского производства, дефицитнейший в империи. А на самом дне ящика лежали ровные ряды ампул с кокаином и чистым морфием для купирования судорог.

– Тут и жир твой рыбий норвежский, две коробки на дворе оставили, скажу тебе прямо, гадость редкостная! Меня чуть не тошнит, когда я его принимаю! – добавил Седой, криво усмехнувшись. – Ну что, доктор, скажешь?

Зубов подошёл к ящику, взял в руки прохладную стеклянную бутыль с готовым раствором, и его суровое лицо впервые за неделю дрогнуло в слабой улыбке.

– Ну, Седой… Господи, ты только, что много народу спас, – повторил он слова контрабандиста. – Дуняша! Зажигай костры! Ставь германские бутыли в водяные бани! Парни, тащи Гришку-ткача на стол! Живём, ребята!

Седой молча кивнул, повернулся и, тяжело прихрамывая, пошёл к выходу, бросив на ходу:

– Завтра ещё привезу. Мои ребята сейчас колодезных мастеров из соседнего уезда везут – будем вам в больничном дворе чистую артезианскую жилу бить, чтоб от реки не зависеть. Работай, Петрович. Храни тебя Бог. Первый раз такого чудного лекаря вижу. Что себя так не жалеет. Видно, сжалился надо мною Господь, и послал тебя, чтобы я грехи свои великие частично смог искупить.

Дверь захлопнулась. Через минуту в операционной снова закипела работа, и Дуняша, со слезами на глазах, ловко срезала обёртку с первой контрабандной бутылки, возвращая барак к жизни.

Уже через два дня после ночного визита Седого на заднем дворе земской больницы кипела работа. Контрабандисты привезли не просто колодезных мастеров, а угрюмых, знающих свое дело мужиков со шнековыми бурами и тяжелыми чугунными трубами. Пока город захлебывался в панике, за больничным забором мерно стучал копер, вбивая железо глубоко в землю – мимо зараженных верховых вод, мимо сочившейся из выгребных ям гнили, прямо к древней, запертой между пластами известняка артезианской жиле.

На третий день из трубы с шумом ударил ледяной, прозрачный фонтан.

Зубов лично набрал воду в чистую пробирку, капнул туда реактив – вода осталась прозрачной, без единого намека на муть. На вкус она была сладковатой, сводящей зубы от холода.

– Ну вот, Иван Петрович, – вытирая мокрые руки о фартук, уставшим, но гордым голосом сказала Дуняша. – Теперь у нас своя жизнь. Независимая.

Слух об «ангельской воде», которую доктор Зубов добыл прямо из-под земли, разнесся по Павловску быстрее самой холеры. Люди, уставшие от жажды, измученные запретами и страхом перед отравленной Павловкой, потянулись к больничным воротам. Сначала шли робко, с опаской косясь на холерный барак. Несли кувшины, стеклянные четверти, дубовые бочонки.

Дуняша организовала у ворот строгий порядок. Вместе с бандитами Козыря, которые работали как проклятые вместе с ней, она выставила длинные деревянные желоба.

– В очередь! – звонко командовала она, стоя на перевернутом ящике. – Посуду перед наливом ополаскивать кипятком! У кого дома больные есть – подходить к левому желобу, здоровым – к правому! Воду не экономить, пить сколько влезет, но сырую речную или колодезную – ни-ни!

Больничный двор превратился в единственный безопасный оазис в Павловске. Люди сидели прямо на траве, жадно пили ледяную артезианскую воду и крестились. Смертность в тех кварталах, что успели перекрыть свои нужды из больничной скважины, упала почти до нуля. Но этот успех земского доктора и его верной помощницы радовал далеко не всех.

Прошла неделя. Карантинный террор Боброва и Зубова напрочь задушил торговлю. Городские рынки стояли пустыми, огромные партии рыбы, зелени и мяса гнили на складах. Купцы второй и третьей гильдии, терявшие на этом тысячи рублей, затаили лютую злобу. В трактирах и на постоялых дворах, подстрекаемые разоренными торговцами, шептались фанатики и юродивые:«Лекарь-то воду из ада качает! Людей к себе приманивает, чтобы в бараке своем резать да кровь христианскую сулемой травить! Видано ли дело– вены живым людям вскрывать?! Сатанинский это промысел! Не попасть им в Царствие Небесное! Лучше умереть православным християнином, чем жить с бесовским клеймом на руке»

Гроза грянула в глухую, безлунную августовскую ночь.

Зубов только-только прилег на кушетку в ординаторской, не снимая сапог, как тишину разорвал истошный, дикий крик сторожа Лукича:

– Горим! Люди православные, поджигают! Бунт!

Доктор выскочил на крыльцо одновременно с Дуняшей. Воздух на заднем дворе уже был багровым. У стены холерного барака, прямо под окнами палаты тяжелых больных, полыхала поленница дров, густо облитая керосином. Пламя быстро лизало сухие сосновые доски обшивки, поднимаясь к марлевым сеткам на окнах.

За больничным забором выла и улюлюкала толпа – человек пятьдесят. В темноте мелькали перекошенные злобой лица лабазников, извозчиков и пьяных мастеровых. В окна летели камни и бутылки с горючей смесью.

– Выходи, лекарь-отравитель! – орал впереди всех бородатый мещанин с тяжелым ломом в руках. – Выпускай народ! Хватит нас известью морить! Поджигай гнездо чумное!

В бараке началась страшная паника. Больные, которые еще вчера не могли пошевелить пальцем от слабости, в ужасе сползали с коек, кричали, хрипели, пытаясь ползти к выходу.

– Дуняша, туши стену! Федор, выводи ходячих через переднюю дверь! – рявкнул Зубов, хватая ведро с водой.

Но добежать до поленницы он не успел. Из темноты переулка, сокрушая деревянный забор, на больничный двор с грохотом вылетела тяжелая телега, запряженная парой лошадей. На козлах, бешено свистя и размахивая нагайкой, стоял один из парней Седого и Козыря.

Следом из темноты бесшумно, как тени, выросли еще десяток человек в кожаных куртках. В их руках тускло поблескивали стволы револьверов и тяжелые кованые дубинки.

– А ну стоять, рвань кабацкая! – раздался над площадью громовой, знакомый хрип.

Седой вышел вперед, припадая на левую ногу, но уверенно держа в правой руке длинноствольный «наган». Контрабандисты слаженно, без лишних слов, прошлись по толпе бунтовщиков. Раздались глухие удары дубинок, треск ломаемых костей и истошные вопли. Подстрекатели, еще минуту назад готовые убивать врачей, в ужасе бросали ломы и факелы, разбегаясь по кустам под безжалостными ударами нагаек.

– Митька! – крикнул Седой одному из своих. – Лови вон того, с керосином! Ноги переломай, ублюдку, и руки, чтоб больше спички брать не мог!

Пока контрабандисты жестко и кроваво зачищали двор от погромщиков, Дуняша вместе с санитарами уже вовсю заливала полыхающую стену барака артезианской водой из шланга. Огонь удалось сбить в самый последний момент – обуглились только внешние доски, а марля на окнах успела лишь покрыться копотью.

Седой подошел к крыльцу, на ходу пряча револьвер в карман пальто. Он тяжело дышал, лицо его было покрыто каплями пота, но взгляд оставался ледяным.

– Цел, Петрович? – спросил он, глядя на закопченного доктора.

– Цел… Спасибо тебе, Седой. Если бы не твои ребята – сгорели бы вместе с больными, – Зубов вытер лицо рукавом, оставив на щеке черную полосу сажи.

– Я же сказал – моя больничка в обиду не дастся, – Седой сплюнул под ноги, с презрением глядя вслед убегающим бунтовщикам. – Купчишки павловские решили мне богоугодное дело испортить? Думали, спалят барак – и карантин кончится? Ну, пускай теперь со мной поговорят. Мои парни до утра все их подпольные склады по бревнышку раскатают. А ты лечи, доктор. Воды у тебя теперь много.

Седой коротко кивнул Дуняше, повернулся и пошел к телеге. К утру паника в городе утихла окончательно. Нападение на барак стало переломным моментом: страх перед контрабандистами Седого и бандитами Козыря оказался сильнее страха перед холерой. Санитарный кордон больше никто не смел нарушать.

Когда девятый вал больных схлынул, Зубов разделил обязанности между собой и Дуняшей. Он работал в лазарет, а Дуняша занялась наведением порядка в городе. Началась война с колодцами. По приказу Зубова все подозрительные колодцы заколотили досками. Туда засыпали пуды хлорной извести. Жителям разрешили брать воду только из скважины в доме Дуняши.

Как только поступал сигнал о новом больном, Дуняша с санитарами, полицейскими и бандитами, выезжала в дом. Стены и полы заливали карболкой (фенолом), отчего в воздухе стоял удушливый, резкий госпитальный запах. Постельное белье и одежду больных сжигали в специальных печах-бочках.

Самым опасным были испражнения больных. Дуняша лично контролировала, чтобы все судна в бараке мгновенно заливались сухой хлорной известью или крутым кипятком перед тем, как их выльют в глубокую, засыпанную известью холерную яму за городом.

Борьба с суевериями: Темный люд винил в мора́х врачей, мол «Травят нас в больницах, сыплют порошки!» Дуняше приходилось не просто работать, но и говорить с бабами, объяснять, почему нельзя мыть белье в реке и почему нужно мыть руки перед едой с дегтярным мылом.

Через три недели непрерывного бодрствования, со стертыми в кровь от карболового раствора руками, Дуняша и Зубов зафиксировали первый день, когда в Павловске не умер ни один человек. Эпидемия пошла на спад.

Пока в Покровске ковался союз науки, медицины и криминала, в Спасо-Преображенском соборе отец Варлаам заканчивал писать документ, который должен был окончательно уничтожить наглого лекаришку. Поняв, что через губернатора, Штольца и местные власти, Зубова не достать, фанатичный священник решил задействовать самую страшную силу Империи. Нужно было спешить. Успех этого негодяя на поприще подавления эпидемии холеры, в то время, как маги да и сам отец Варлаам, как крысы разбежались кто по своим поместьям, а кто по монастырям, мог вызвать у начальства ненужные вопросы. А за такими вопросами обязательно последуют и ненужные неприятности, да и оргвыводы. Спешить еще было нужно потому, что по данным разведки княгиня Елецкая лишила этого лекаришку своего благословения. И сейчас находится вообще в Санкт-Петербурге.

При свете догорающей свечи Варлаам выводил размашистые буквы на пергаменте с черной сургучной печатью епархии:

«…В Высший Инквизиторский Трибунал по делам веры и тайных искусств в Санкт-Петербурге. Доношу со страхом и скорбью, что в Тверской губернии объявился опаснейший еретик и чернокнижник, именующий себя земским лекарем Иваном Зубовым. Помянутый Зубов, используя дьявольское кокаиновое зелье, лишает людей ниспосланной свыше боли и совершает кощунственные вскрытия тел. Более того, в свои тёмные дела он вовлек девицу из знатного рода – княжну Алину Елецкую, коя, презрев заветы Академии, использует магию Жизни для сокрытия его богопротивных злодеяний и подпитки его бесовской силы. Налицо тайный союз ведьмы и колдуна, кои под видом „новой медицины“ совращают умы простолюдинов и подрывают авторитет Церкви и Власти…»

Отец Варлаам бережно свернул пергамент и передал его стоящему в тени доверенному гонцу.

– Скачи без остановок. Прямо в руки Главному Инквизитору. Пусть Трибунал высылает в Тверь Святых Братьев-карателей. Против Инквизиции губернатор пойти не посмеет, а чернокнижника Зубова и его высокородную пособницу мы увидим на костре.

Гонец беззвучно растворился в ночи. Над амбулаторией затягивалась смертоносная петля столичного следствия, и на этот раз враг шел не с ножами, а с абсолютной законной властью карать и миловать.

Карета Высшего Инквизиторского Трибунала – глухая, оббитая черной кожей, без гербов, но под конвоем шестерых конных стражей в стальных полумасках – прибыла в Тверь без предупреждения. Переговорив с губернатором, посланец Трибунала немедля, направился в Покровск, где уже сняли холерный карантин. Первым делом он навестил отца Варлаама, которй уже потирал руки, ожидая немедленных арестов, но присланный из Санкт-Петербурга Высший Инквизитор, граф Ксаверий фон Штерн, оказался человеком совершенно иного склада.

Моложавый, сухопарый, с тонкими губами и абсолютно седыми, аккуратно зачесанными волосами, он не носил тяжелых крестов и не брызгал слюной, крича о бесах. На нём был строгий суконный сюртук стального цвета и безупречно белое жабо. Фон Штерн обладал блестящим университетским образованием, читал труды европейских естествоиспытателей и считал, что истинное искоренение ереси требует не слепой ярости, а хирургической точности мышления.

Утром он переступил порог амбулатории. Отец Варлаам и Конрад Штольц семенили следом, победоносно поглядывая по сторонам.

Зубов и Дуняша встретили гостей в главном зале. Пётр Алексеевич, заметив стальной, сканирующий взгляд инквизитора, мгновенно понял: перед ним умный, системный и смертельно опасный противник.

– Итак, лекарь Иван Зубов, – фон Штерн мягко, почти изящно снял лайковые перчатки. – Священный Синод обеспокоен вашими… изысканиями. Отец Варлаам утверждает, что вы крадете у Господа право на страдание, усыпляя людей кокаиновыми зельями, и оскверняете плоть, рассекая её ножами. Что вы скажете в свое оправдание перед лицом полномочного представителя Трибунала?

Глава 21. Визит Инквизитора.

– Я скажу, что боль – это не божественная благодать, граф, а всего лишь эволюционный сигнал организма о повреждении, – спокойно ответил Зубов, глядя инквизитору прямо в глаза. – Если вы не выключите этот сигнал во время операции, пациент просто умрет от болевого шока. Наша нервная система не рассчитана на то, чтобы терпеть пилу или долото будучи в сознании. Моя анестезия – это не чернокнижие, это фармакология. Блокировка рецепторов.

– Эволюционный сигнал? Рецепторы? – фон Штерн тонко улыбнулся, и в его глазах блеснул опасный интерес. – Любопытные термины. Однако Писание говорит нам, что в муках человек очищает душу. Вы же предлагаете механистический взгляд. Если человек – лишь набор шестеренок, сосудов и «рецепторов», то где же в вашей медицине место для души и божественного промысла? Вы отрицаете чудо Господне? Ибо сказано «Господь терпел, и нам велел»! Или может быть Вы с этим не согласны? – он выжидательно замолчал

– Ни в коем случае, – парировал хирург из будущего, сделав шаг вперед, не дав себя заманить в эту очевидную ловушку, – Творец создал человеческий организм как идеальный, сложнейший механизм. И дал нам разум, чтобы этот механизм изучать. Когда часы ломаются, вы ведь не пытаетесь починить их молитвой, верно? Вы несете их к часовому мастеру, который берет лупу, пинцет и заменяет изношенную деталь. Так почему, когда ломается тело – венец творения, – мы должны полагаться на слепую энергию магов, которые даже не знают, как устроены часы и шестеренки внутри? Мой скальпель не трогает душу, граф. Он устраняет поломку, чтобы душа подольше задержалась в этом теле. Это первое!

– А второе? – мягким вкрадчивым голосом спросил Инквизитор.

– Второе, это богословский аспект боли! – перешел в атаку попаданец.

– Что? – брови посланца трибунала поползли вверх, – это становится любопытным! Ну и что Вы имеете ввиду?

– Господь наш принял мученическую смерть на кресте не просто так! Своими мучениями он искупил первородный грех человечества. После чего, люди стали рождаться безгрешными! Так скажите мне, ради чего безгрешный человек должен терпеть боль, с точки зрения религии? – спросил хирург.

Фон Штерн замолчал. Отец Варлаам попытался вставить слово: «Ваше Высокородие, да он же богохульствует!», но инквизитор резким жестом руки заставил настоятеля замолчать. Он неотрывно смотрел на Зубова. Теологический спор зашел в тупик: лекарь защищался, как ему казалось, безупречной, пугающей логикой. Но он еще не понял с кем имеет дело.

– Безгрешными? – фон Штерн не просто поднял брови, он тихо, искренне рассмеялся, и этот смех прозвучал холоднее, чем сталь хирургического скальпеля. Он сделал медленный круг по комнате, шурша полами своего темного сюртука, и остановился у окна смотря на кипящий во дворе медный куб, – Дорогой мой лекарь… Вы превосходный ремесленник. Ваши «часы» и «шестеренки» звучат убедительно для толпы. Но в богословии вы, простите мне мою прямоту, – опасный невежда. Или… – взгляд инквизитора сузился до двух ледяных щелей, – сознательный еретик.

Он опёрся ладонями на набалдашник своей трости и подался вперед.

– Безгрешными, говорите? Неужели в тех краях, откуда Вы явились с вашими «рецепторами», отменили догмат о первородном грехе? Христос искупил наш грех, открыв врата Царствия Небесного, но он не сделал земную плоть безгрешной. Младенец плачет при рождении, потому что входит в мир, проклятый Богом после падения Адама. Земля сия – не райский сад, это чистилище, плавильный котел для душ.

Инквизитор перевел взгляд на молодых людей.

– Вы спрашиваете, ради чего человек должен терпеть боль? Боль – это не поломка шестеренки, доктор. Боль – это горькое, но спасительное лекарство для духа. Господь посылает её как испытание веры, как напоминание о нашей тленности и как епитимью за наши тайные пороки. Страдание усмиряет гордыню плоти. Когда человек корчится в муках, его разум оставляет суетные мысли о земном богатстве, о гордости, о… научном всемогуществе. В боли человек взывает к Богу. Он очищается через нее. Вы же, – фон Штерн указал бледным пальцем на соляной раствор, – предлагаете украсть у человека его крест. Отрезать боль, заглушить её, усыпить бдительность души, чтобы она, сытая и довольная, забыла о покаянии?

Он сделал шаг вплотную к хирургу, так что тот почувствовал тонкий запах ладана и дорогого табака.

– Избавив плоть от страданий, не обрекаете ли Вы саму душу на вечную гибель в сытости и не чувствии? Ответьте мне, мастер часовщик: если Ваш скальпель лишает человека возможности сострадать чужой боли через познание собственной… чьему промыслу Вы тогда служите? Богу… или Тому, кто хочет, чтобы люди уверовали, будто они сами стали как боги?

Фон Штерн замолчал, и в комнате воцарилась удушающая тишина. Было слышно только, как трещат березовые дрова в наспех сложенном очаге за окном и как монотонно, капля за каплей, стекает дистиллят из медного оловянного носа аппарата в стеклянную бутыль. Бандиты охранники замерли, переводя взгляд с изящной, черной фигуры инквизитора на хирурга в перемазанном фартуке. Старший непроизвольно положил руку на рукоять револьвера – спор явно заходил в те дебри, где людей обычно связывали и везли на костер.

Хирург почувствовал, как на спине выступил холодный пот. Ловушка захлопнулась: он действительно забыл, что для религиозного человека конца девятнадцатого века концепция «рождения безгрешным» – это чистой воды пелагианская ересь. Инквизитор поймал его на слове, как мальчишку. Если сейчас не перехватить инициативу, его признают дьяволопоклонником прямо здесь.

Хирург сделал глубокий вдох, заставил свои руки перестать дрожать и посмотрел прямо в ледяные глаза фон Штерна.

– Ваша проницательность восхищает, граф, – спокойно, без тени страха ответил хирург, сделав шаг навстречу инквизитору. – Я признаю, что выразился неловко. Я имел в виду не отсутствие первородного греха, а искупление вины перед Господом, открывшее нам путь к спасению. Но если вы хотите говорить о Священном Писании и воле Творца… Давайте обратимся к самому первому акту божественной хирургии.

Брови фон Штерна едва заметно дрогнули. Он не привык, чтобы подследственные цитировали ему Библию.

– Продолжайте, – сухо разрешил он.

– Книга Бытия, глава вторая, стих двадцать первый, – твердо произнес хирург, и его голос зазвучал под сводами комнаты, точно на лекции в академии. —«И навел Господь Бог на человека крепкий сон; и, когда он уснул, взял одно из ребер его, и закрыл то место плотию». Скажите мне, высокочтимый посланец трибунала: зачем Всемогущему понадобилось усыплять Адама? Разве Бог не мог вынуть это ребро у бодрствующего человека? Разве Адам не должен был страдать, очищая душу, по вашей логике?

Фон Штерн промолчал, но его пальцы сильнее сжали набалдашник трости.

– Господь, в Своей безграничной милости, – продолжал попаданец, наступая, – сотворил первый в истории человечества наркоз. И тем самым послал этим нам, его детям, божественный знак! Он избавил Свое творение от боли при операции, потому что боль – это не благодать. Боль – это крик плоти о разрушении. И если Творец показал нам пример, усыпив Адама перед иссечением ребра, то почему я, ничтожный Его слуга, должен заставлять людей страдать там, где медицина способна принести покой? Вы говорите, что я краду у человека его крест. А я скажу вам, что я возвращаю ему силы, чтобы он мог этот крест нести! Больной холерой, который исходит бредом и судорогами, не молится о спасении души, граф. Я это видел много раз! Он думает лишь о глотке воды и о том, как прекратить эти муки. В его разуме в этот момент нет места Богу – там только животный страх и боль. Я убираю боль, возвращаю ему ясный рассудок, и вот тогда – исцеленный, на своих двоих – он идет в храм и искренне, от всего сердца благодарит Господа за чудо спасения.

Старший бандит за спиной инквизитора шумно выдохнул, явно впечатленный библейским аргументом. Фон Штерн открыл было рот, чтобы разбить и эту линию защиты, но закончить мысль ему не дали.

Из угла приемной, где на топчанах лежали двое подручных Козыря, раздался страшный, утробный звук. Это был не просто стон. Одного из бандитов – молодого парня по кличке Рыжий – скрутило пополам. Его вырвало водянистой, мутной жидкостью, похожей на рисовый отвар – классический, безошибочный признак азиатской холеры.

– Док! – испуганно крикнул старший бандит, отступая на шаг. – Рыжему совсем худо! Он синеет!

Теологический спор мгновенно испарился перед лицом смерти. Хирург в один прыжок оказался возле больного. Фон Штерн, брезгливо прикрыв нос надушенным платком, медленно подошел ближе, наблюдая.

Парень выглядел ужасно. Кожа на его лице за какие-то пару часов стала пепельно-серой, глаза запали, вокруг них легли глубокие темные тени у которых было название «глаза Гиппократа». Когда хирург схватил его за руку, чтобы нащупать пульс, кожа на запястье осталась стоять складкой, не разглаживаясь – признак катастрофического, смертельного обезвоживания. Пульс был нитевидным, едва различимым. Из-за недостатка влаги в крови ионы кальция и калия вымылись из мышц, и икроножные мышцы парня свело такой страшной судорогой, что он закричал, но звук вышел слабым, хриплым – связки тоже высохли.

– Кровь густеет, сердце вот-вот встанет, – быстро скомандовал хирург. – Дуняша, быстро бутыль с дистиллятом сюда! Ту, что еще не остыла! Живее! И несем его в операционную!

Девушка выбежала из кабинета к аппарату и вернулась принеся тяжелую стеклянную бутыль. Хирург подхватил со стола весы. На глазах у изумленного инквизитора он отмерил ровно девять граммов чистой соли, высыпал её в литр теплой дистиллированной воды и тщательно взболтал.

– Что вы делаете? – холодно спросил фон Штерн из-под платка. – Это же просто соль и вода. Холеру лечат опием, каломелью и касторовым маслом. Так написано в циркулярах медицинского департамента.

– Ваши циркуляры убивают по восемьдесят человек из ста, – отрезал хирург, не оборачиваясь. – Опий парализует кишечник, каломель – это ртуть, она добивает почки. Парню нужна не отрава, а чистая кровь. Но я введу ему не эту смесь, а такую же, но стерильную.

Перетянув предплечье Рыжего резиновым жгутом. Вена почти спалась, её не было видно из-за потери давления. Но делать венесекцию времени не было. Хирург действовал вслепую, на опыте: точным, выверенным движением он проколол кожу и вошел в вену иглой, присоединённой к бутылке со стерильным физраствором.

– Держи бутыль выше его головы! – крикнул он Дуняше, – Вот так, не опускай!

Теплый ноль девяти процентный раствор Гамбургера под действием силы тяжести потек по трубке прямо в кровеносную систему умирающего бандита. Литр жидкости ушел за пятнадцать минут. Хирург тут поменял вторую бутылку.

Все находившиеся в операционной, включая фон Штерна, завороженно смотрели на происходящее. Это выглядело как настоящее таинство, магия, совершаемая посреди комнаты под шипение самогонного аппарата на улице.

Через полчаса, когда в жилы парня влился уже второй литр физраствора, произошло то, что инквизитор в душе назвал бы чудом, если бы не слышал только что лекцию о шестеренках. Серые, мертвенные щеки Рыжего начали едва заметно розоветь. Судороги, терзавшие его ноги, отпустили – мышцы расслабились. Дыхание из частого и поверхностного стало глубоким и ровным. Парень открыл глаза, осмысленно посмотрел на потолок сарая и тихо прохрипел:

– Док… пить…

– Дайте ему чистой, остуженной воды из аппарата. По одной ложке каждые пять минут, – выдохнул хирург, вытирая пот со лба. Он повернулся к фон Штерну. – Ну что, граф? Каломелью Вы выписали бы ему билет прямо в могилу. А этот «механистический раствор», как Вы изволили выразиться, вернул его с того света.

Фон Штерн медленно опустил платок от лица. Он перевел взгляд с ожившего бандита на кипящий медный куб, а затем – на хирурга. В глазах инквизитора больше не было религиозного гнева. Там появилось нечто куда более опасное – холодный расчет и понимание того, какая колоссальная, почти божественная сила сейчас находится в руках этого странного человека.

– Вы дерзки, доктор, – тихо произнес фон Штерн. – И ваш язык так же остер, как ваш скальпель. Вы оправдались Писанием, и плоды ваших рук… впечатляют. Но помните: тот, кто берет на себя функции Создателя и чинит Его венец творения, несет и двойную ответственность. Если ваша «машина жизни» даст сбой – церковь спросит с вас не за испорченные часы. А за погубленную душу.

Фон Штерн не был бы высокопоставленным посланцем трибунала, если бы так просто отступил. Выйдя из душной, пахнущего брагой и болезнью дома в сырую ночную прохладу, он не почувствовал поражения. Напротив, в его холодном, расчетливом уме уже выстраивалась изящная и смертоносная шахматная партия.

Инквизитор конца девятнадцатого века – это не средневековый фанатик с факелом. Это блестящий политик, юрист и стратег, который понимает: прямое насилие порождает мучеников, а тонкая дискредитация уничтожает идеи. Он увидел силу «доктора из будущего» и понял, что если медицина попаданца победит холеру, авторитет церкви в регионе будет разрушен. Люди перестанут жертвовать на молебны и покупать святую воду – они пойдут к «колдуну с медным кубом». А вот потери доходов ему точно не простят.