Текст книги "Скальпель против магии (СИ)"

Автор книги: Аргус

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

Хирург без жалости стал переделывать дом. И за две недели руками Дуняши и нанятых за пару рублей мужиков, он превратил жилой дом в первую в губернии стерильную амбулаторию. Она была разделена на несколько зон.

Первая зона, это были Сени и Приемный покой, или Грязная зона. Сюда пациенты попадали через парадную дверь. Просторные, холодные сени Олег Петрович приказал полностью освободить от сундуков и бочек с соленьями. Пришлось прорубить новое окно, для освещения. Потом здесь сколотили длинные лавки. Это была зона ожидания пациентов.

Далее, в бывшей горнице, обустроили приемную. Здесь Иван Петрович поставил большой дубовый стол отца Дуняши. На столе – журнал регистрации для ведения строгого учета и стеклянные чернильницы. По углам убрали все ковры, шкуры и тяжелые занавески, собиравшие пыль. На полу расстелили простую рогожу, которую Дуняша дважды в день заливала хлорной водой.

Здесь проводился первичный осмотр и сортировка. Пациентов с подозрением на тиф или чахотку (туберкулез) хирург заворачивал сразу, чтобы не заразить остальных.

Второй зоной была Перевязочная и Смотровая, так называемая условно-чистая зона. Следом за горницей шла небольшая комната с выходом вглубь дома. Ранее здесь была спальня лекаря-отца. Стены комнаты по приказу хирурга чисто побелили известью в три слоя (известь – отличный природный антисептик). Посреди комнаты встал прочный кухонный стол, который Дуняша трижды отскребла дегтярным мылом и облила крутым кипятком. Здесь Иван Петрович расставил шкафы со стеклянными дверцами. Внутри – аккуратные ряды баночек, подписанных строгим почерком: марганцовка, йод, сулема, карболовая кислота, эфир, хлороформ, жгуты и рулоны чистой вываренной марли. Тут вскрывали мелкие чирьи, обрабатывали раны, накладывали гипс и шины. Из этой комнаты вела тяжелая дубовая дверь в святая святых новой клиники.

Глава 5. Хирургические инструменты для новой медицины.

Это была Третья зона: Операционная (Стерильная зона). Под операционную Иван Петрович забрал самую большую и светлую комнату дома – бывшую залу с тремя большими окнами, выходящими на южную сторону, что давало максимум естественного света. По требованию хирурга из комнаты вынесли абсолютно всё, включая иконы в тяжелых окладах, что вызвало тихий ужас у Дуняши, но доктор был непреклонен: «Бог в душе, а на окладах – микробы». Стены и потолок оголили до чистого дерева, соскоблили верхний слой древесины и покрыли специальным лаком на основе олифы, чтобы дерево можно было мыть. Окна вымыли спиртом.

Главной гордостью Ивана Петровича стал операционный стол. Из старой массивной дубовой кровати местный плотник по чертежам хирурга сколотил высокий, узкий стол. Чтобы дерево не впитывало кровь, Олег Петрович купил у местного жестянщика новенький, блестящий лист луженого железа и наглухо оббил им столешницу, сделав легкий наклон и сток для жидкостей. Небольшой столик на колесиках сделанный из старой этажерки, на котором в идеальном порядке, накрытые стерильной пеленкой, лежали те самые новые зажимы, скальпели и иглы, которые он заказал в мастерских железнодорожного депо.

Поскольку бестеневых ламп не было, Иван Петрович соорудил систему зеркал. Напротив окон на стенах он закрепил три больших круглых зеркала, которые ловили солнечный свет и фокусировали его ровным зайчиком прямо на операционный стол. Для ночных операций были закуплены мощные керосиновые лампы «Молния» с зеркальными рефлекторами.

И последним был блок кухня и Хозяйственный блок, иными словами тыл клиники. Большая русская печь на кухне теперь работала в режиме промышленного автоклава. Был оборудован кипятильный цех. На печи круглые сутки бурлили два огромных медных чана. В одном, нанятая женщина под присмотром Дуняша без устали вываривала простыни, халаты и марлевые повязки. Во втором – в специальных сетках бурлили стальные инструменты.

Сама Дуняша перебралась спать в маленькую каморку за печью, а Ивану Петровичу уступили небольшую комнатку в мезонине (на чердачном этаже).

Над крыльцом дома появилась новая, скромная, но аккуратная вывеска:«Частная хирургическая амбулатория доктора И. П. Зубова и К. Прием ежедневно».

Клиника сияла чистотой, пахла свежей известью и карболкой и была полностью готова к приему первых пациентов. Но для этого нужно было сжечь старую больницу, приготовить необходимый инструменты и оборудование для наркоза, о котором тут никто ничего не слышал.

Пока в доме шел ремонт, лекарь продумывал где ему взять необходимое оборудование и реактивы, а также как сжечь больницу, и не навести на себя подозрения.

С инструментами вопрос решился так. Он решил обратиться в железнодорожное депо, которое было в Павловске. Железнодорожные мастерские конца девятнадцатого века – это были самые передовые предприятия эпохи. Там была качественная легированная сталь (крупповская или уральская), точнейшие токарные, фрезерные станки, кузнечные гидравлические молоты и мастера, умеющие работать по чертежам с микронной точностью. Он хотел сначала обратиться к ювелирам, но подумал, что местные ювелиры умеют делать красиво, а вот в депо сделают надежно, прочно и из правильного металла.

Иван Петрович закрылся в своем флигеле при больнице, зажег керосиновую лампу и по памяти оперирующего хирурга начал чертить набор для общей полостной хирургии (лапаротомии). Он был уверен, что в альтернативной Российской Империи конца девятнадцатого века эти инструменты произведут фурор, так как местные врачи оперировали грубыми анатомическими ножами, а кровотечения останавливали выжиганием или перевязкой крупных стволов нитками, что приводило потом к нарушению местного кровообращения. И наборы таких инструментов можно было бы начать продавать!

После многочасового труда, список и подробное описание инструментов, чертежи которых Иван Петрович, он же Борис Борисович, готовил для мастеров из депо, был готов. Он был разделен на несколько групп.

Первая группа. Это были хирургические зажимы для остановки кровотечений, так называемые гемостатики. Местные врачи постоянно и регулярно теряли пациентов от кровопотери на столе. Зажимы Зубова изменят всё. Там были:

Зажим Кохера (прямой и изогнутый). Это был инструмент с зубчиками на концах браншей. Он намертво захватывает сосуд и окружающую ткань, не давая ему выскользнуть.

Зажим Бильрота. Более изящный, с насечками, но без зубцов – для захвата нежных сосудов. Главная сложностью этих зажимов была кремальера (замок-фиксатор на рукоятках, который защелкивает зажим). Иван Петрович чертил шаг зубцов кремальеры особенно тщательно. Потом мастера из депо сразу поняли логику: Да это же регулируемый стопор, как на паровозных кулисах, только крошечный! Сделаем Ваше Благородие!

Металлом выбрали инструментальная высокоуглеродистая сталь, закаленную до упругости, чтобы бранши не гнулись при сильном сжатии.

Второй группой были инструменты для расширения раны, для так называемой экспозиции. Чтобы оперировать в животе в одиночку или только с Дуняшей, хирургу нужны механические помощники, удерживающие края разреза.

Для этого использовался ранорасширитель Микулича или Госсе (само удерживающийся). Это была сложная реечная конструкция с винтом или защелкой и двумя широкими металлическими "лапами". Закручиваешь винт – лапы раздвигают края раны и держат их сами, освобождая руки. Начальник депо, взглянув на чертеж, хмыкнул: «Обычный винтовой домкрат, доктор, только для человеков!» Так же были заказаны брюшные зеркала, так называемые ранорасширители Фрича. Это были широкие изогнутые лопатки из полированной стали с удобной ручкой. Они нужны, чтобы Дуняша могла аккуратно отодвинуть петли кишечника или печень, не повреждая их, и открыть хирургу обзор. Их Иван Петрович приказал отполировать до зеркального блеска, чтобы они еще и отражали свет от зеркал-рефлекторов внутрь раны.

Третей группой, были инструменты для соединения тканей, или шовный набор. Шить руками в глубине раны неудобно и нестерильно.

К ним относились иглодержатель Гегара, или Троянова. Они были похож на плотные пассатижи с короткой рабочей частью и замком-кремальерой. Он намертво зажимает хирургическую иглу под любым углом.

Особое внимание было уделено хирургическим иглам. Они были изогнутые, круглые и трехгранные. Обычные швейные иглы рвут живую ткань. Олег Петрович начертил крутоизогнутые, в форме полумесяца, иглы. Причем для кожи – трехгранные (режущие), чтобы легко прокалывать плотный эпидермис, а для кишок и внутренних органов – круглые (колющие), которые раздвигают волокна ткани, не разрезая их и не вызывая кровотечения.

Четвертой группой были специальные инструменты для работы в брюшной полости.

К ним относился кишечный жом Пайра или Бабкока. Это были длинные зажимы с эластичными, мягкими браншами. Они нужны, чтобы пережать живую кишку перед тем, как её отрезать. Жом должен сдавить орган плотно, чтобы содержимое кишки не вылилось в стерильный живот и не вызвало перитонит, но и одновременно мягко, не раздавив живые ткани. Мастера из депо долго подбирали степень закалки стали, чтобы добиться нужной пружинистости.

Ну и хирургические пинцеты анатомический и хирургический. Анатомический (с гладкими насечками) – для нежных кишок. Хирургический (с острыми зубчиками на концах) – для удержания плотной кожи и фасций.

Когда начальник мастерских, старый немец-инженер Генрих Карлович, принял чертежи, хирург поставил жесткое условие:

– Никакой гравировки, никаких завитушек, узоров и шероховатостей. Все поверхности должны быть зализаны, зашлифованы и отполированы так, чтобы на них вода не задерживалась. Никаких скрытых пазов, где может забиться… грязь. Замки на зажимах сделать разборными (на винтах), чтобы их можно было развинтить и прокипятить по отдельности.

Немец сразу оценил подход лекаря:

– О, герр доктор, это великолепная инженерная мысль! Вы убираете концентраторы напряжений и места для ржавчины. Мы сделаем это из лучшей рессорной стали Шеффилдского завода, у нас как раз остался запас от министерского вагона. Будет блестеть как серебро и служить сто лет! С Вас двести рублей!

Деньги Дуняши таяли как снег под жарким весенним солнцем. Пора было переходить к решительным действиям по больнице. Но перед этим нужно было решить еще два вопроса. Первый с шовным материалом, второй с наркозом. Без этих двух вещей о серьезных полостных вмешательствах и думать было нечего.

Поэтому, пока мастера в паровозном депо корпели над чудными инструментами, лекарь решал эти две проблемы. Начать решил с веществ для наркоза.

Достать качественные средства для наркоза в альтернативной Тверской губернии тысяча восемьсот девяноста четвертого года это была задача стратегической важности. Без них полостная хирургия превращается в пытку, от которой пациент умрет заходясь криком прямо на операционном столе от болевого шока.

Обычный жидкий эфир и хлороформ в эту эпоху в Российской Империи уже существовали, но использовались в основном химиками, фотографами (для проявления пластин) и ветеринарами. Проблема в том, что технический эфир из лавки содержал примеси воды, спирта и ядовитых альдегидов, которые при вдыхании вызывали отек легких и остановку сердца. Ивану Петровичу нужен был наркозный (химически чистый) эфир, которого тогда просто не существовало.

Вот как хирург вместе с Дуняшей развернули операцию по добыче анестетиков, используя свои связи и ресурсы уездного городишки. Первым шагом был налёт на аптеку и «Химическая реквизиция». Иван Петрович отправился к местному уездному провизору – старому еврею Соломону Абрамовичу, чья аптека была лучшей в городе. Иван Петрович потребовал выдать ему весь имеющийся технический серный (диэтиловый) эфир под расписку для "экстренной помощи уезду".

—Доктор, дорогой, эфир-то есть, три бутыли по фунту каждая! Но он же технический, для чистки одежды и выведения пятен! Ядовитый он. Окачурятся Ваши пациенты! – развел руками Соломон Абрамович.

Иван Петрович лишь улыбнулся. Он забрал все три бутыли технического эфира, а вдобавок заставил провизора отдать ему запасы концентрированной серной кислоты, жженой извести (оксида кальция) и несколько метров резиновых трубок.

На кухне дома Дуняши русская печь превратилась в перегонную лабораторию. Иван Петрович лично руководил процессом, строго-настрого запретив Дуняше подходить к плите с открытым огнем. Диэтиловый эфир – штука невероятно летучая, его тяжелые пары стелются по полу, и от малейшей искры дом взлетел бы на воздух.

Выставив для безопасности Дуняшу за порог, лекарь приступил к процессу очитки. Для этого, сначала нужно было удалить воду и спирты. Для этого технический эфир он залил в большую стеклянную бутыль и засыпали туда прокаленную на сковороде жженую известь. Кальций мгновенно связал воду и остатки спирта, выпав в осадок. Хирург аккуратно слил жидкость и перелили в перегонный куб (в его роли выступил начищенный медный самовар, к кранику которого Олег Петрович герметично присоединил резиновую трубку). Это был этап фракционной перегонки. Самовар он грел не на углях, а поставил в таз с кипятком, импровизированную водяную баню. Эфир кипит при смешной температуре – всего тридцать градусов Цельсия. Он испарялся, шел по трубке через ведро с холодной колодезной водой, где конденсировался и капал в приемную бутыль.

За спиной он услышал тихое сопение. Повернувшись он увидел Дуняшу, стоявшую за его спиной с упрямым выражением лица.

– Никуда я не уйду! – заявила она, – а вдруг Вам помощь нужна будет! И вообще! Куда Вы, туда и я!

– Ладно! – сдался Иван Петрович, – только будь осторожна.

Девушка в ответ довольно заулыбалась с любопытством наблюдая за его действиями. На выходе в бутыль капал кристально чистый, прозрачный медицинский эфир. Его хирург разлил по бутылкам из темного стекла (на свету эфир разлагается с выделением ядовитого фосгена), укупорил притертыми стеклянными пробками и залил сверху сургучом.

– С эфиром готово! – объявил он, – давай проветрим кухню и займемся хлороформом, – Эфир хорош, но дает сильное возбуждение пациента в начале наркоза. Для тяжелых, массивных операций мне требуется хлороформ – он мощнее и действует быстрее.

И его хирург нашел… в том самом паровозном депо у инженера Генриха Карловича. Зачем хлороформ железнодорожникам? В конце девятнадцатого века хлороформ использовали как промышленный растворитель для каучука, смол и обезжиривания точных деталей паровозных манометров. В депо стояло множество бутылей этого добра. И инженер безвозмездно поделился с доктором одним их них.

Технический хлороформ страдал избытком кислот. Иван Петрович забрал его у немца в обмен на обещание вылечить его застарелый радикулит. Дома хирург смешал хлороформ с раствором едкого натра, тщательно взболтал, чтобы нейтрализовать кислоты, и снова перегнал на водяной бане при температуре шестьдесят один градус по Цельсию.

Теперь осталось сделать «Маску Зубова», она же «Маска Эсмарха». Когда химический этап был завершен, Иван Петрович согнул из толстой медной проволоки каркас, напоминающий глубокую чашу по форме лица, и обтянул его четырьмя слоями чистой вываренной марли. Получилась классическая наркозная маска Эсмарха.

Дуняша с благоговением смотрела на янтарные бутылочки с темным стеклом, выстроенные в ряд в операционной.

– Алексей Васильевич, так это что же… капнул на тряпицу, дал подышать – и человек аки мертвый спит, боли не чуя? – прошептала она, боясь прикоснуться к флаконам.

– Именно так, Дуняша, – удовлетворенно кивнул Иван Петрович, проверяя герметичность пробок. – Настоящий, чистый сон. Теперь мы можем оперировать хоть час, хоть два. Пациент не будет биться в судорогах и орать на весь уезд. Но помни: хлороформ – штука коварная. Чуть перельешь, зрачки расширились, сердце встало. Будешь капать строго по моей команде: кап… секунда… кап. Поняла?

– Поняла, доктор. Глаз с лица болезного не спущу! – твердо ответила девушка.

Теперь у Ивана Петровича был полный арсенал из анатомических инструментов из паровозного депо и высококлассный очищенный наркозный комплекс. Чтобы частная клиника была полностью вооружена, осталось получить только стерильный шовный материал. Чем он и занялся.

Производство шовных материалов силами самого хирурга и Дуняши в условиях тысяча восемьсот девяносто, четвертого года, это была очень не тривиальная задача, на стыке химии, медицины и биологии. В те времена полостные операции часто заканчивались смертью пациентов не из-за плохих разрезов, а из-за того, что врачи шили раны чем придется: обычным сапожным шёлком, льняными нитками или даже конским волосом, выдернутым из хвоста первой попавшейся лошади. Все это гнило внутри брюшины, вызывая свищи и смертельный сепсис.

Ивану Петровичу нужны были два принципиально разных материала: рассасывающийся (для внутренних органов и кишечника) и не рассасывающийся (для кожи и фасций). Вот как он организовал их изготовление на кухне у Дуняши, используя технологии конца девятнадцатого века

Первым он стал готовить кетгут, или рассасывающийся шовный материал. Кетгут – это нить, которая делается из мышечного и подслизистого слоя кишок мелкого рогатого скота (чаще всего овец). Внутри человеческого организма он держится от семи до двадцати дней, а затем полностью растворяется под действием ферментов. Для полостной хирургии (особенно для швов на желудке или кишках) это совершенно незаменимая вещь.

Глава 6. Метод радикальной хирургии.

По приказу Ивана Петровича фельдшер Митрич привез с городской бойни свежие, невысушенные бараньи кишки. В корзинах с кишками было обнаружено три фунта отличной баранины, которую жуликоватый мужик, хотел после взвешивания кишок, изъять в личное пользование. Несанкционированное употребление контрабандного мяса Митричем и Лукичем, было сурово пресечено Дуняшей, изъявшей натуральный продукт в пользу приготовления из них котлеток для Ивана Петровича.

Очистку, самый грязный этапа, хирург доверил девушке, предварительно выдав ей плотный фартук. Она тщательно промыла кишки проточной водой, а затем тупой стороной ножа соскоблив всё лишнее – слизистую оболочку и жир, оставив тончайшую, прозрачную, но невероятно прочную соединительную ткань.

Полученные влажные ленты хирург разрезал вдоль на тонкие полосы нужного диаметра (для сосудов – потоньше, для мышц – потолще), скрутил их в плотные нити и натянул на специально сколоченную деревянную раму для просушки.

Потом наступил этап консервация по методу Листера (хромирование). Обычный сухой кетгут растворяется в ране слишком быстро, всего за три-четыре дня, что опасно – швы могут разойтись до того, как ткани заживут. Чтобы замедлить рассасывание, Иван Петрович замочил высушенные нити в слабом растворе хромовой кислоты (двухромовокислого калия, который он тоже нашел в депо – железнодорожники использовали его для защиты металлов от коррозии). Хром задубил нити, сделав их темно-зелеными, упругими и устойчивыми к рассасыванию на срок до двух недель. Хромированный кетгут смотали в аккуратные мотки и опустили в стеклянные банки с чистым девяносто шести градусным спиртом, смешанным с одно процентным раствором йода. В таком виде нити могли храниться месяцами, оставаясь абсолютно стерильными.

Затем настала пора подготовка хирургического шёлка, как не рассасывающегося материала. Шёлк идеален для сшивания кожи и крупных сосудов. Он невероятно прочен, тонок и позволяет вязать надежные, не развязывающиеся узлы. Но обычный шёлк из лавки тканей покрыт воском, клеем и красителями, в которых живут миллионы бактерий.

Дуняша купила на местном рынке у купцов несколько катушек лучшего некрашеного китайского шёлка-сырца белого цвета (разной толщины – от тонкого номер один до прочного номер четыре. Было проведено обезжиривание и очистка. Для этого нити смотали в свободные пасмы и два часа варили в эмалированной кастрюле в мыльно-содовом растворе. Сода и дегтярное мыло полностью смыли с шёлка природный клей (серицин) и жир, сделав нити мягкими и слегка матовыми.

Потом провели стерилизацию по методу Кохера. Для этого очищенный шёлк тщательно промыли в дистиллированной воде, Иван Петрович собирал конденсат с крышки кипящего чана, и переложили в герметичную стеклянную банку с одно процентным раствором сулемы (двухлористой ртути) или карболовой кислоты. Непосредственно перед операцией Дуняша доставала шёлковую пасму щипцами и кипятила её в чистой воде прямо на печи в течение пятнадцати минут.

Ну и для особо тонких косметических операция использовали конский волос, как резервный материал для косметических швов. Для аккуратных швов на лице или шее, где шёлк мог оставить грубые следы, так называемые «шпалы», Иван Петрович применил старый военно-полевой секрет – конский волос.

Волос брался исключительно из хвостов живых, здоровых жеребцов белой масти. У кобыл хвост часто загрязнен мочой, что портит структуру волоса, а белый цвет нужен, чтобы нить была хорошо видна на коже. Волос сначала долго мыли в горячей воде с мылом, расчесывали, а затем вываривали в растворе карболовой кислоты. Конский волос не впитывает жидкости, обладает идеальной гладкостью и упругостью, благодаря чему рана заживала с едва заметным, тонким как волосок рубцом.

Много позже, когда магиня княгиня Алина в очередной раз заглянет в дом Дуняши и увидит ровные ряды стеклянных банок, в которых в янтарном спирте и фиолетовом йоде покоятся стерильные нити, её удивление и любопытство заиграет новыми красками. Пока маги тратят силы на удержание краев ран заклинаниями, земский врач создал конвейер по производству искусственной соединяющей и сшивающей ткани.

Теперь было пора забрать готовые инструменты. Паровозное депо станции встретило Ивана Петровича уже привычным для него, но диким для этой эпохи индустриальным оркестром. Гудели гидравлические молоты, с утробным шипением стравливали пар маневровые «овечки», пахло гарью, мазутом и раскаленным железом. Для Зубова, привыкшего к стерильному покою операционной, этот хаос, как ни странно, казался родным – здесь работали машины. Здесь ковалось будущее.

Начальник мастерских, Генрих Карлович фон Шток, сидел в своем застекленном кабинете прямо посреди грохочущего цеха. Старый немец в замасленном суконном сюртуке и с безупречным пенсне на носу сосредоточенно изучал чертежи Ивана Петровича, бережно прижимая их к столу закопченными пальцами.

– О, герр Зубов! Заходите, заходите, – немец поднялся, коротко и сухо кивнув. В его глазах, обычно сонных от рутины, горел неподдельный инженерный азарт. – Я ждал вас. Садитесь. Мои люди три дня не вылезали из-за токарных станков. Ваша медицинская геометрия… о, это быль настоящий вызов для русского Ивана!

Немец повернулся к сейфу, отпер тяжелую железную дверцу и достал длинную шкатулку, обшитую изнутри бархатной тканью. На стол со стуком легли двадцать новеньких, сверкающих инструментов.

Иван Петрович шагнул вперед, и его сердце забилось быстрее. Глаза хирурга мгновенно узнали их.

Это были зажимы Кохера и Бильрота. Изготовленные из высокоуглеродистой английской стали Шеффилдского завода, предназначенной для прецизионных узлов парораспределителей, они выглядели безупречно. Никакой кустарщины. Рабочие депо вылизали металл до зеркального блеска. Ни одной зазубрины, ни одного острого угла на внешних гранях – всё, как требовал Зубов, чтобы не рвать ткани пациента.

Иван Петрович протянул руку и взял первый зажим. Пальцы молодого лекаря действовали по указке пятидесяти пяти летнего опытного профессора.

ЩЁЛК.

Первый зубец кремальеры зашел в паз с сочным, чистым металлическим звуком. Иван Петрович нажал сильнее.

ЩЁЛК. ЩЁЛК.

Зажим зафиксировался на мертвом замке. Зубов перевернул инструмент, оценивая соосность браншей. Тонкие стальные губки сошлись идеально, волосок к волоску. Не было ни малейшего люфта в центральном винте.

– Ну-ка, Генрих Карлович, дайте мне кусок плотной кожи или сукна, – попросил Иван Петрович, не отрывая взгляда от инструмента.

Немец протянул ему обрезок толстого приводного ремня. Зубов бесцеремонно подцепил край кожи зажимом и защелкнул кремальеру до упора. Сталь спружинила, бранши слегка выгнулись, но выдержали колоссальное давление, намертво въедаясь в ремень. Иван Петрович с силой дернул инструмент на себя. Зажим сидел как влитой. Кожа деформировалась, но металл не соскользнул ни на миллиметр.

Затем Зубов резко нажал на кольца рукояток вбок, разводя их. Замок легко, без заеданий открылся. Сталь мгновенно вернулась в исходную форму – никакой остаточной деформации. Рессорная закалка была идеальной.

– Превосходно, – выдохнул Иван Петрович, и на его лице впервые за визит появилась счастливая улыбка хирурга, принимающего новое отделение. – Просто превосходно, Генрих Карлович. Вашим мастерам цены нет. Настоящий Кохер позавидовал бы такой подгонке.

– Кто? – не понял немец?

– Да так, это я к слову, – ушел от ответа молодой человек.

Инженер гордо расправил плечи, поправив пенсне.

– Я лично стоял над душой у мастера Прохора. Он у нас лучший инструментальщик. Он долго ругался,Donnerwetter, когда вытачивал этот ваш… замок-кремальера. Но когда понял логику – сказал, что этот доктор Зубов соображает в механике получше многих инженеров из Петербурга.

Генрих Карлович взял со стола другой инструмент – изогнутый зажим Бильрота – и покрутил его перед глазами.

– Но скажите мне, герр Зубов, как инженер инженеру… Зачем нужна такая абсолютная гладкость? Мы потратили полдня только на полировку алмазной пастой и сукном. Мои парни думали, Вы хотите продать это местным цыганам как украшение.

Иван Петрович аккуратно уложил проверенный зажим обратно в шкатулку и посмотрел немцу прямо в глаза.

– Всё просто, Генрих Карлович. Грязь – это главный враг моей работы. В любой микроскопической царапине, в любом узоре или клейме мастера остаются невидимые глазу бактерии. Черти, которые вызывают гниение мяса. Если инструмент зеркально гладкий, я могу выварить его в крутом кипятке, и карболка смоет с него всё дочиста. Этот инструмент зажимает живую артерию в глубине человеческого тела. Из-за одной царапины на стали человек может сгнить заживо через три дня после операции. Теперь понимаете?

Немец медленно снял пенсне, его лицо вытянулось от изумления. Промышленная логика Зубова – сухая, прагматичная, завязанная на чистоту технологии – попала инженеру в самое его немецкое сердце.

– Майн готт… – тихо произнес фон Шток. – Невидимые бактерии… Это как ржавчина внутри парового котла, которую не видно, пока он не взорвется. Вы гений, доктор Зубов. Вы перенесли законы механики на живой организм!

– Я просто делаю свою работу, – Иван Петрович закрыл шкатулку и достал из кармана увесистый кошелек, где лежали сто рублей золотом от Дуняши. Выложил монеты на стол. – Здесь, как договаривались. За металл и работу парням на водку. Вторая половина поле второй партии.

Иван Петрович Зубов крепко пожал сухую, мозолистую руку инженера, подхватил шкатулку с первыми настоящими хирургическими зажимами этой Империи и вышел из кабинета. Теперь у него было оружие. И завтра, когда на пороге клиники появится первый тяжелый пациент, магия Коллегии целителей содрогнется от силы простого шеффилдского железа.

Но до этого нужно было сжечь больницу. Да! Все новое рождается в огне, разрушающем старое! Хорошо сказал! – подумал он про себя.

Поскольку на дворе конец девятнадцатого века, а в этом мире есть магия, Иван Петрович рассматривал несколько вариантов поджога, среди которых были – «магическое истощение и перегрузку осветительных/отопительных артефактов» или банальное, но неопровержимое «самовозгорание из-за халатности старых систем».

У него было три юридически и логически чистых варианта поджога, которые не должны были вызвать подозрений у полиции и земского начальства.

Вариант Первый. «Магический форс-мажор», как бы идеальный для этого мира. Поскольку в Павловске, как и везде есть магия, в больнице (даже нищей), он предполагал, что на чердаке или в подвале должен стоять какой-нибудь старый, списанный артефакт. Например, магический накопитель для сушки белья или обогрева палат, который земство выделило больнице лет десять назад по дешевке. Да и забыло о нем. Как и сотрудники самой больницы. Идея была такая. Он, Иван Петрович находит этот полурабочий накопитель «эфира». После чего незаметно замыкает контур артефакта, засыпав его обычной угольной пылью из кочегарки и капнув туда немного больничного эфира для наркоза. Артефакт начинает бешено поглощать Эфир, перегревается и буквально взрывается объемным пламенем. Для всех это выглядит как «техногенно-магическая катастрофа» из-за износа дешевого оборудования.

Главной проблемой найти такой артефакт. Дуняша божилась, что ничего такого там на чердаке нет. Хирург, с риском для жизни пациентов, на которых могло обрушиться чердачное перекрытие, по которому он ходил, сам обыскал чердак, это прибежище летучих мышей, пыли и паутины. И ничего там не нашел. «Сперли и украли еще до меня» – вздохнул он. Этот вариант пришлось отбросить.

Вариант Второй. Судебный казус со сторожем Лукичем, самый реалистичный и ироничный. Иван Петрович хотел использовать против больницы её же главные пороки – алкоголизм персонала и старые керосиновые лампы. Он вспомнил, как сторож Лукич в ужасе убежал из морга, выронив керосиновую лампу. Иван Петрович «помогает» этой случайности. После операции он демонстративно отправляет всех пациентов по домам, мол, в больнице находиться опасно, крыша течет, а сам подвал морга незаметно проливает остатками спирта и керосина прямо под разбитой лампой, которая там валяется до сих пор.

Ночью, пьяный Лукич как-бы снова спускается в мертвецкую, огонь от тлеющего фитиля лампы, которую Лукич в панике бросает на пропитанный формалином и спиртом деревянный пол, быстро разгорается. Вспыхивает морг, пламя перебрасывается на деревянный корпус больницы, и за час от больницы остаются только головешки. Виноват пьяный сторож, который сбежал со службы, оставив горящую лампу в подвале. Лукич сам будет орать на каждом углу, что в морге «ожил упырь и швырялся огнем», из-за чего его просто упекут в дурдом, а пожар спишут на бред сумасшедшего алкоголика. Против такой подставы выступила Дуняша, ей было жалко одинокого старика, которого она знала с детства. По доброте душевной, пришлось отставить и этот перфоманс.

Поэтому оставался посланий, третий вариант, под кодовым названием »Прорыв дымохода в больнице на кухне». Это было чисто техническое утилитарное решение. Земские больницы отапливались печами, причем дымоходы в них не чистились годами, из-за чего в трубах скапливались горы горючей сажи. Иван Петрович взял на аптечном складе серу, селитру и древесный уголь. Это были компоненты дымного пороха, которые легко было найти в любой аптеке девятнадцатого века для изготовления мазей. Он изготовил мину и должен был заложить ее глубоко в дымоход печи на кухне. Когда огонь дойдет до заложенной смеси, произойдет резкий хлопок внутри стены. Старая кирпичная кладка дымохода, и так державшаяся на честном слове, трескается. Раскаленные газы и горящая сажа вырываются внутрь сухих деревянных перекрытий чердака. Больница вспыхивает сверху.