Текст книги "Скальпель против магии (СИ)"

Автор книги: Аргус

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

– Эти времена прошли и больше не вернутся, – твердо произнес лекарь, – но мне нужны деньги!

– Мне батюшка оставил пятьсот рублей, – торопливо сказала Дуняша, – на свадьбу и приданное. Я могу Вам их одолжить!

– А если я не смогу их вернуть? – нахмурился молодой человек, – к тому времени, когда ты замуж соберешься?

Этот вопрос почему-то очень обидел девушку.

– Ну не хотите – не берите! Я силком Вам их пихать не буду! – проворчала надувшись она.

– Извини, не обижайся! – он положил ей на плечо свою руку, – давай посмотрим, что у нас тут.

Глава 3. Уездная больница.

Молодые люди поднялись на крыльцо больничного корпуса и открыв дверь вошли в больничный корпус. В нос сразу ударил тяжелый, почти тошнотворный, запах. Это была густая, почти осязаемая смесь запахов, среди которых можно было выделить такие: немытых тел и пота, из-за скученность больных в палатах, редкой смена грубого белья и скудных возможности для помывки пациентов. Махорки и дешевого табака, так как больные и порой сам медицинский персонал часто курили прямо в околобольничных помещениях или сенях. Запахи щей и хлеба, потому что больничная кухня находилась в этом же здании, и поэтому в коридорах постоянно пахло кислой капустой, ржаным хлебом и кашей. Ну особый аромат в этот изысканный «букет» привносила выгребная яма. Туалеты типа «сортир» с выгребными ямами находились во дворе, близко к корпусу, и запах оттуда проникал внутрь здания.

– "Да", подумал хирург, – "однако, явно не Шанель номер пять, или на худой конец, хотя бы тройной одеколон! Кстати, почему конец худой? И что это вообще за конец?" Порывшись в памяти так безвременно и трагически усопшего на почве беспробудного алкоголизма лекаря, он выяснил, что худым концом назвали, вовсе не то, о чем он подумал сразу, а, либо плохой и бедный район села или города, или, обтрепавшийся край отреза ткани.

Пройдя сени, они оказались в коридоре, который шел вдоль всего здания деля его пополам и в который выходили двери палат и служебных помещений.

На всем лежала здоровенная конская печать запустения. Земская больница конца девятнадцатого века в глухом провинциальном городке, не перестраивавшаяся с начала века, являла собой образец классического упадка. Старое деревянное обветшалое здание страдало от сырости, грибка, многолетнего отсутствия ремонта и постоянного воровства средств местным начальством.

Первым бросилось в глаза состояние пола. Он прогнил, половые доски из широких сосновых плах рассохлись, между ними образовались глубокие щели, забитые многолетней грязью. При каждом шаге пол издавал глухой, жалобный скрип. В местах частого хождения древесина вытерлась до глубоких ям, а местами доски опасно пружинили. Пол был покрыт серым налетом от постоянного мытья дешевой хлорной известью, въевшимися в волокна дерева.

Не менее атмосферно выглядели и стены и потолок. На стенах висели лохмотья старой облезлой известковой побелки, которая осыпалась от малейшего прикосновения. А иногда и без оного. Углы и стыки стен с потолком покрывали черно-зеленые пятна сырости плесни и грибка. Из-за протекающей крыши по стенам и потолку тянулись широкие желто-коричневые разводы и траурные подтеки, словно оптимистически говорившие вновь прибывшим: "Оставь надежды всяк сюда входящий и тем более, всяк здесь лежащий". А вот деревянные перекрытия начала века провисли пузырем под тяжестью второго этажа и грозили обрушением. И это было уже опасно.

Сам узкий, длинный коридор не имел окон и освещался лишь чадящей керосиновой лампой-бра, висящей на стене, и выглядел очень мрачно. У хирурга создалось впечатление, что по его углам роились души, как мухи ... выздоровевших пациентов этой юдоли страданий и скорби.

Вдоль стен стояли колченогие скамьи, на которых часами ждали приема крестьяне в грязных зипунах и овчинах. Из щелей входных дверей и оконных рам постоянно дуло, отчего по полу зимой тянуло холодным воздухом.

Вздохнув Хирург снова подумал: – "Духоподъемненько, однако! Ну и клоака!", и стал обходить палаты. Первое, что бросилось ему в глаза, это их переполненность, в небольших комнатах вместо положенных четырех коек стояло по восемь-десять штук вплотную друг к другу, на которых ускоренными методами оздоровлялись болезные. Судя по всему, их быстро переводили из разряда живых больных, в разряд здоровых мертвых, снимая нагрузку с бюджета местной системы богоугодных заведений.

Железные койки были покрыты глубокой ржавчиной, а матрасы, набитые слежавшейся соломой, были покрыты бурыми пятнами. В швах матрасов, щелях стен и деревянных спинках коек кишели клопы и вши, с которыми администрация не могла справиться. Старые рамы от сырости разбухли и не открывались; стекла были мутными от грязи и копоти. Палаты не проветривались и системы принудительной вентиляции не было и в помине.

– Давайте посмотрим служебные помещения, – вздохнул Иван Петрович, – кабинет врача, процедурную, операционную, и аптеку. А морг я уже видел и даже успел лично обновить его.

Дуняша повела его дальше. Они пришли в приемную и аптеку. Обе комнаты были завалены пожелтевшими отчетами и медицинскими журналами. На полках стояли запыленные аптечные склянки с отслоившимися этикетками, а колченогий стол врача качался из-за неровного пола. Вместо антибиотиков и таблеток полки заставлены алхимическими ретортами, сушеными ингредиентами в виде жаб, ящериц, и другой, не менее животворящей дряни, и запечатанными сургучом сосудами. Судя по этикеткам, лекарства делились на группы и категории.

В процедурной лекарь увидел старый деревянный стол для манипуляций, который потемнел от впитавшейся крови многих, умученных на нем, поколений пациентов. Инструменты хранились в простом шкафу со сколотыми стеклами.

– «Да!– подумал про себя лекарь, —вижу, что в условияальтернативной России конца девятнадцатого века, где вместо научной медицины безраздельно властвуют магия, алхимия и ведовство, состав больничной аптеки и процедурной кардинально отличается от того, что было в наше время. Но все равно, поскольку лекарь живет при официальном земском учреждении, всё это колдовство должно быть строго каталогизировано, стандартизировано и подогнано под бюрократический аппарат Российской империи. Нужно посмотреть!» – а вслух произнес, – Дуняша покажи мне подробный реестр лекарств и инструментов для нашей уездной больницы.

Медсестра взяла с полки пыльный журнал.

– На нашем лекарственный складе есть следующие виды лекарств. Первое, это настойки, зелья и вытяжки. Жидкие лекарства.

«Слеза Морфея», успокоительное и сильное обезболивающее. Густой сироп из болотных ягод, собранных на кладбищах в Семик. Усыпляет пациента, отсекая его разум от астральной боли. Передозировка ведет к тому, что больной уходит в мир духов навсегда.

– «Судя по всему, это аналог нашего морфия. Интересно, тут наркоманы есть?» – подумал про себя хирург.

—Живая Вода» (Слабый концентрат): Поставляется в больницы казенными ведомствами в больших оплетенных бутылях. Настоящая, сильная Живая Вода слишком дорога, поэтому земству выделяют разбавленную. Она не затягивает раны мгновенно, но стимулирует «жизненную силу» (ману) для борьбы с горячкой, – продолжала читать кастелянша.

– «Бодяжит начальство-то лекарства! И толкает его налево, не иначе! Какой-то местный регенератор. Регенерирующие лекарственные средства (регенеранты и репаранты) – это группа препаратов, ускоряющих заживление и восстановление тканей, к которым относятся декспантенол (Бепантен), метилурацил и облепиховое масло. Они стимулируют клеточное деление и обмен веществ в поврежденных участках», – подумал лекарь.

—Жар-вода», это настойка на папоротнике, собранном в Купальскую ночь. Экстренное средство при обморожениях и «ледяной немочи» (болезни, насылаемой зимней нечистью). Поднимает температуру тела, заставляя кровь буквально закипать, изгоняя хворь.

– «А это аналог нашего пирогенала, для подъема температуры тела. А вместе с кипением крови, наверно и душа испаряется! Как там было? Больной перед смертью потел? Потел! Вот и хорошо, значит лекарство помогло!» – подумал Иван Петрович.

—Экстракт корня Смерти», это противоядие широкого спектра. Вызывает сильнейшую рвоту и выводит из организма обычные яды, а также осаждает мелкий сглаз, попавший с пищей, – закончила с жидкими препаратами девушка.

– «Рвотный препарат, нужно запомнить!Мелкий сглаз попавший с пищей! Это просто охренеть какие тут диагнозы, ка тараканы беспризорные, бродят!» – отметил для себя молодой человек.

– Теперь сухие вещества и порошки, – начала читать новый раздел Дуняша, – у нас есть:

—Истертый рог единорога», это дорогой дефицитный порошок. Используется как мощнейший впитыватель и убиватель миазмов. Очищает гноящиеся раны от «скверны», – произнесла она.

– «Сорбент и антисептик!» – усмехнулся лекарь, переводя ее слова на свой язык.

– «Святая пыль», это мелкая серая пыль, которую мы закупаем у монастырей. Используется для присыпки гангрен и укусов упырей, чтобы остановить некротическое гниение плоти, – читала медсестра.

– «А это что это хрень такая?» – удивился лекарь, – «Неужели тут и вампиры есть?»

– «Сушеная болотная трава», это главное средство от чахотки и легочных проклятий. Из нее делают окуривания: поджигают в процедурной, чтобы пациент дышал целебным дымом, – продолжала кастелянша.

– «Нужно им кальян сделать, пусть дышат через него! Опять же экономия будет» – вздохнул хирург, – «Чем не магический ингалятор? Может открыть кальянную при больнице? И денег заработать? Добавить в это сушенное сено и бурьян "Слезу Морфея»всех сразу и вштырит не по детски!"

– Ну и главное наше средство, которым господин Штольц лечит все болезни, – язвительно произнесла его помощница, – это «Болотные пиявки-кровопийцы (Особый выводок)» Они хранятся в банках с заговоренной водой. Обычные пиявки сосут кровь, а эти – вытягивают из человека «дурную кровь», отравленную порчей, сглазом или укусом бешеного волка-оборотня.

– "Пиявки-вурдалаки!Вариант плазмафереза"– усмехнулся старый хирург, – "не с этого ли Штольца Толстой писал своего Дуримара в Золотом Ключике? Как там было: «мои дорогие, весьма дорогие, пиявочки»

– Вот в принципе и все! – вздохнула медсестра, – у магов свои лекарства, они нам их не дают. А народные средства, нам в больнице запрещено использовать.

– Понятно, а хлороформ, эфир, марганцовка, перекись водорода, это мы используем? – спросил молодой человек

– Никогда о таком не слышала, – покачала головой Дуняша, – Вам все-таки нужно магам показаться.

– Я сам магам скоро покажу, где раки зимуют, развели тут мракобесие и невежество! – усмехнулся ее начальник, – ладно, идем в процедурную.

Процедурная этой Вселенной выглядело зловеще. Там пахло не карболовой кислотой, а ладаном, сушеной полынью, жженой костью и медью.

– Наши инструменты, – стала объяснять девушка, – сочетают в себе сталь и магические рунические гравировки.

– «Так,– стал вспоминать Борис Борисович, он же теперь Иван Петрович, который во время учебы на кафедре истории медицины в медицинском институте писал об этом реферат, —в нашей ветки развития Вселенной нержавеющая была изобретена в тысяча девятьсот тринадцатом году тринадцатого августа. Некий Гарри Брирли в городе Шеффилд (Англия) выплавил первый сплав с содержанием хрома около тринадцати и углерода ноль целых двадцать четыре процента, который не ржавел. Хотя учёные Майкл Фарадей и Пьер Бертье еще в двадцатых годах девятнадцатого века замечали стойкость сплавов железа с хромом к кислотам, но создать пригодный для промышленности материал тогда не смогли. А изобретение Гарри Брирли стали использовать для выпуска нержавеющих кухонных ножей, столовых приборов и хирургических инструментов.

А вот до этого, такие инструменты делали, насколько я помню, из следующих материалов. Во первых, это была высокоуглеродистая сталь. Из неё ковали режущие инструменты (скальпели, ампутационные ножи, пилы). Она идеально затачивалась, но быстро ржавела от контакта с кровью, водой и антисептиками. Чтобы уменьшить коррозию, сталь покрывали тонким слоем никеля.

Во вторых, использовали латунь и бронзу. Они применялись для изготовления рукояток, зажимов, ранорасширителей и шприцев. Их также никелировали или гальванизировали серебром для защиты от окисления и придания блеска.

В третьих, использовали серебро, из которого делали зонды, катетеры и хирургическую проволоку. Серебро ценилось за мягкость, гибкость и природные антибактериальные свойства.

Ну и в четвертых, это было дерево и слоновая кость. Они использовались для изготовления рукояток крупных инструментов (например, пил для трепанации или ампутации). Хотя у нас к тысяча восемьсот девяносто четвертому году от них уже пытались избавиться. Ручки из эбенового (черного) дерева или кости имели декоративные насечки, где скапливались бактерии, а при кипячении в карболовой кислоте такое дерево трескалось и приходило в негодность.

Опять же, проблема стерилизации до появления нержавейки. Поскольку нержавеющей стали не существовало, уход за инструментами в конце девятнадцатого века был крайне трудоёмким. После каждой операции их приходилось тщательно мыть, кипятить, насухо вытирать и полировать. Зазубрины на скальпелях перетачивали вручную, а изношенное никелевое напыление регулярно наносили заново, так как малейшая ржавчина на углеродистой стали делала инструмент опасным для жизни пациента.

Екарный бабай, сколько придется сделать!– вздохнул хирург.

Из тяжелых раздумий его вывел голос девушки.

– Вот инструменты для работы с телом и душой, – рассказывала она, – во первых, это «серебряные ланцеты с рунами очищения». Мы их используем вместо обычных стальных скальпелей. Серебро необходимо, так как половина нарывов у крестьян – это следствие проклятий или контакта с нечистью. Обычная сталь вызвала бы заражение, а заговоренное серебро выжигает заразу на физическом и духовном уровнях.

– «Какая средневековая дикость! Они о микробах и вирусах и не слышали!» – раздражённо подумал лекарь.

– Сущностноотводные трубки, или извлекаторы, – продолжала девушка, – это сложные стеклянные приборы с медными поршнями и поршневыми кольцами, отдаленно похожие на шприцы Жане. Используются не для введения жидкостей, а для выкачивания. Если в человека вселился мелкий бес (икотка) или чужеродная астральная сущность, лекарь делает прокол и высасывает сущность в стеклянную колбу, которую тут же запечатывает молитвой.

– «Мозги бы лучше себе, магические, ими отсосали, дебилы!» – все больше раздражался доктор слушая эту, по его мнению дичайшую чушь.

– А это «Трепан с обережным кругом», – не замечала его злости медсестра, – Инструмент для сверления черепа при «бесновании» или тяжелом сумасшествии. На костяную ручку трепана нанесены защитные знаки, чтобы через вскрытую черепную коробку в пациента не залетали новые духи, пока лекарь выпускает «дурной воздух».

– «Дурной воздух в кишечнике после гороха!» – чуть не засмеялся хирург, – "иу тех кто это придумал, в голове та же субстанция!»

– А вот приспособления для фиксации и прижигания, – вздохнула Дуняша, – вот это «антивампирныеклейма»! Тяжелые медные печати на длинных рукоятках. Их калят на углях прямо в процедурной. На печатях выбиты солярные (солнечные) знаки. Ими прижигают укусы нежити, чтобы остановить превращение человека в упыря. Я один раз такое видела, страсти какие!

Вот это «кожаные путы с заговоренными бляхами». На Вас, как на уездного лекаря часто ложится обязанность усмирять ликантропов в полнолуние или кликуш. Обычные ремни они порвут, поэтому на кожу нашиты медные бляхи с охранными заговорами, лишающими оборотней и бесноватых магической силы.

Это «Медное кадило или дымокур». Обязательный инструмент аптекаря или сиделки. Перед каждой процедурой и после нее палату окуривают смесью чертополоха и серы. Это убивает невидимых глазу мелких духов-заразников (лихорадок-трясовиц).

– «Ага! Какое-то зачаточное понимание о санитарии, гигиене и микробах тут все-таки есть!» – с удовлетворение подумал доктор.

– И «жаровня для выплавления воска» Они используется для отливки порчи прямо над головой больного. Лекарь топит воск, шепчет казенный (утвержденный Министерством Внутренних Дел) заговор и выливает воск в таз с водой, определяя по форме застывшей массы, какое именно проклятие подкосило крестьянина, – закончила свой рассказ его помощница.

– «А вот это хрен вам!» – усмехнулся лекарь, – «это не больница, а салон цыганок и гадалок!», а вслух сказал, – понял, идем на кухню.

Глава 4. Трудное решение.

Эта больничная кухня земской больницы конца девятнадцатого века, не видевшая ремонта с начала столетия, была самым сырым, душным и темным помещением, больше похожим на подвал каторжной тюрьмы. Весь потолок и верхняя часть стен были черными от многолетней сажи и копоти. Никакой приточно-вытяжной вентиляции не было совсем. Из-за пара от варки по стенам непрерывно текли струйки грязной воды, смешанной со слоями старой побелки. Выщербленный кирпичный пол был постоянно мокрым, скользким и покрытым липким налетом от пролитых помоев и жира.

Огромная русская печь занимала полкомнаты, и была покрыта глубокими трещинами, сквозь которые в помещение просачивался угарный дым. Пища варилась в гигантских чугунных чанах и медных котлах, зеленых от окисления и плохо отмытого жира. Разделочные столы,тяжелые дубовые, от времени и сырости сгнили посередине. В трещинах их древесины намертво въелись остатки старого мяса и капустных листьев.

Так как было лето, то стены и столы буквально шевелились от насекомых; тараканы падали с потолка прямо в кипящие щи, обогащая их белком, которого в этом вареве было очень мало. Если бы повара знали, что в другой Вселенной через двести лет европейские придурки будут рекламировать их употребление в пищу, они немало бы удивились!

В углах под лавками зияли крысиные норы. Крысы не боялись поваров и свободно грызли мешки с сухарями. Пахло гнилой капустой, прогорклым салом, сыростью и кислым тестом для дешевого ржаного хлеба. Бочки с квашеной капустой и соленой рыбой стояли тут же, подтекая и распространяя тяжелый дух.

Кухарка и кухонные мужики работали в грязных, засаленных фартуках поверх рваных рубах. Рядом с продуктами они часто курили махорку и утирали пот грязными тряпками, которыми протирали столы.

От увиденной картины хирурга чуть не стошнило.

– Иван Петрович! Вам плохо? – участливо спросила помощница, увидев его позеленевшее лицо.

– Мне очень плохо Дуняша, – сухо произнес ее начальник, – вот что я тебе скажу. Это не больница!

– А что же это? – всплеснула руками девушка.

– Это самый мерзкий гадюшник, который я когда-либо видел в своей жизни! – твердо заявил молодой человек.

– Так нешто Вы другие видели? – недоверчиво произнесла медсестра, – да и не говорили Вы ничего раньше такого. Может быть в Москве, когда учились?

– Не говорил, потому, что пьяным был все все время, – выкрутился лекарь, – вот что я тебе скажу. Эта больница в таком состоянии и есть самая главная угроза для здоровья тех, кто сюда приходит за помощью!

– Ну Вы прямо скажете, – обиделась за свое рабочее место, где до этого работал лекарем ее отец, после смерти которого, и прислали ему на замену Зубова, девушка.

– Вот скажи мне, сколько больных умирает в этой больнице из всех поступивших? – спросил хирург.

– Двое из трех, – вздохнула кастелянша, – бывало привезут, вроде бы ничего, а потом ему становится так плохо, что отходит! Так к нам и ложатся только когда уже никто им помочь не может!

– Я тебе вот что скажу, Дуняша, – тихо и спокойной произнес ее начальник, – стены этой больницы пропитаны страданиями и мучениями всех умерших тут людей. Это место сосредоточение самой черной магии! «и антисанитарии!» – добавил про себя доктор, – и есть только один способ избавиться от нее!

– Вызвать священника и магов? – тут же спросила девушка.

– Это не поможет! Слишком поздно! – мрачно ответил хирург, – место это проклятое. Было мне видение, что тут раньше капище идольское было! Где души невинные богу смерти язычники приносили. Боги те это место не забыли и души христианские продолжают похищать!

– А что же тогда делать? – удивилась Дуняша.

– Сжечь ее дотла! – глядя ей прямо в глаза ответил доктор, – сжечь, место осветить и построить на ее месте новую современную больницу.

– Сжечь? – глаза девушки стали круглыми, – так это же каторга! В Сибири!

– А убивать тут двух из трех больных? Это каторга бессрочная в Аду! В геенне огненной! – парировал молодой человек, – но если сделать все по уму, никто и не поймет, что это был поджог!

– А после того, как больница сгорит, Вы уедете в Москву и бросите меня тут? – поджала губы расстроенная кастелянша.

– Нет! Мне в Москву нельзя! – ответил лекарь, – я тут под надзором полиции. Пока будет строится новая больница, мы с тобой откроем свою частную врачебную практику! Пойдешь ко мне в компаньоны?

– В компаньоны? – загорелись глаза медсестры, – пойду! Я с Вами куда угодно пойду! – добавила она тихо, но хирург предпочел этого не услышать.

– Нам понадобятся деньги! – предупредил ее глава вновь создаваемой компании, в котором всегда жила коммерческая жилка, почти как у Остапа Бендера. Правда дальше уничтожение казенного спирта путем употребления внутрь, дело в его старом мире не шло.

– Я готова вложить пятьсот рублей! – ответила довольная Дуняша.

– Значит, так вот какой будет план! – стал излагать свою задумку доктор, и когда он закончил он задал ей вопрос:

– Дуняша, ты готова?

– Готова! – радостно кивнула девушка.

– Тогда идем смотреть твой дом! – предложил лекарь. Девушка убежала в свою комнату снимать передник и переодеться. А молодой человек вышел на улицу и вдохнул чистый воздух. Там он заметил Лукича. Он подозвал его и грозно спросил:

– Где мои часы, варнак? Сгною на кухне! Будешь у меня три раза в день пробу с харчей снимать! И не встанешь, пока все не съешь!

– Не губите Ваше Благородие! Не казните! Я там и дня не сдюжу! Разве ж такое можно здоровому человеку потреблять? Тока больным, чтобы они скорее того! – взмолился любитель всего, что не прибито гвоздями.

– Чего того? – нахмурился его начальник.

– Ну чтобы того, быстрее выздороветь! – выкрутился сторож, – Так нашлись, часы-то, Ваше Благородие! – закивал он головой, – вот как есть нашлись! В ваших старых штанах и нашлись! – и он протянул часы с цепочкой лекарю. Тот взял их, открыл крышку и нажав кнопку услышал бой.

– В моих или твоих штанах нашлись? Смотри у меня! Хорошо, – он положил их в карман жилета и прикрепил цепочку к специальной пуговице. В это время из больницы вышла переодевшаяся Дуняша. Она была необыкновенно хороша. Сейчас он смог рассмотреть ее получше. Дуняше едва исполнилось двадцать лет, и в её облике еще сквозила чистая, здоровая крестьянская порода, которую не успели вытравить ни больничная сырость, ни изнурительные ночные дежурства. Про таких в Тверской губернии говорили: «кровь с молоком». Лицо у нее было округлое, с мягкими, но четко очерченными скулами и легким румянцем во всю щеку, который разгорался каждый раз, когда доктор Зубов смотрел на нее слишком пристально. Глаза – большие, широко посаженные, цвета спелой лесной лещины, удивительно ясные и внимательные. В них не было привычной для местных простолюдинов забитости или глухого страха перед начальством; скорее – живой, цепкий ум и вечная готовность сорваться с места по первому приказу ее любимого начальника.

Предмет её тайной гордости были ее волосы – густая, тяжелая коса цвета спелой пшеницы, толщиной в хороший купеческий кулак. Когда Дуняша двигалась, коса мерно покачивалась по спине, доходя почти до пояса. Позже, по железному требованию Ивана Петровича, эту роскошь ей пришлось наглухо прятать под тугую белоснежную полотняную косынку, оставив на виду лишь чистый, упрямый лоб.

Роста Дуняша была среднего, но ладная, крепкая в кости. Сила в ней чувствовалась неженская – она могла в одиночку перестелить постель под тяжелым лежачим больным или удержать брыкающегося мужика во время перевязки. Её руки – с широкими ладонями и крепкими пальцами – сначала казались грубоватыми из-за постоянной стирки больничного белья в ледяной воде и чистки тазов щелоком. Но хирург потом быстро заметил, что двигались эти руки с удивительной, почти природной аккуратностью: Дуняша никогда не роняла склянки, не проливала микстуры и обладала редким даром легкого прикосновения, от которого затихали самые капризные пациенты.

До реформ Ивана Петровича Дуняша ходила в простецком холщовом сарафане поверх блеклой рубахи, подпоясанной узкой тесьмой, и стоптанных котах (кожаных туфлях без каблука). Сарафан вечно был забрызган то отваром ромашки, то каплями йода.

После «перерождения» доктора её облик радикально изменился. Зубов заставил её сшить из плотного отбеленного полотна закрытый, глухой фартук с нагрудником и нарукавниками, которые ежедневно вываривались в крутом кипятке. В этом наряде, строгом и непривычно чистом для грязного городишки, Дуняша стала похожа на вестника новой, непонятной эпохи.

Её манера речи – певучая, с легким тверским оканьем, но без лишней деревенской шелухи. Она моментально впитывала новые хлесткие термины Зубова. Позже, пока старый фельдшер крестился при слове «асептика», Дуняша уже наизусть знала, где на полке лежит корнцанг, а где – зажим Кохера, и подавала их хирургу, ориентируясь по одному лишь движению его бровей.

Но главное, что было в Дуняше – её абсолютная, почти религиозная верность доктору. Она помнила прежнего Зубова – слабого, затравленного парня, которого ей было по-человечески жаль. Но новый лекарь – с ледяным взглядом опытного Бориса Борисовича и повадками хозяина операционной – зажег в её душе совершенно иной огонь. Для нее он стал высшим авторитетом, человеком, который спорит с самими магами и побеждает смерть куском стали. Ради него она была готова хоть в ад спуститься, хоть руки до крови карболкой скрести, лишь бы доктор снова сказал своё скупое:«Молодец, Дуняша! Отлично сработали». Но все это было позже.

– Тебе говорили, Дуняша, что ты настоящая красавица? – спросил ее восхищенный лекарь.

– Говорили, и многие даже свататься хотели! – гордо ответила девушка, – только не любы они мне. А замуж только по любви пойду. И любить буду всю жизнь! – она в упор посмотрела на молодого человека.

– Твоему избраннику можно только позавидовать! – улыбнулся молодой человек.

– А вы не завидуйте со стороны, доктор, – Дуняша задорно вскинула подбородок, но её голос дрогнул, – возьмите… да и проверьте сами, каково это! – выпалила она, но тут же испугалась собственной смелости, густо покраснела и принялась усердно разглаживать складки на платье.

Иван Петрович на секунду замер и его привычная маска сурового, повидавшего виды хирурга чуть не исчезла. Внутри него в этот момент боролись двое.

Один – пятидесятипятилетний профессор Борис Борисович из двадцать первого века, циник, у которого за плечами были тридцать лет тяжелейшего брака, развод и твердое убеждение, что крутить романы с подчиненными на рабочем месте – это должностное преступление и прямая дорога к бардаку в операционной.

Второй – двадцатипятилетний Иван Петрович, чье молодое, здоровое тело тут же отозвалось на призывный взгляд Дуняши бешено застучавшим сердцем. Кровь ударила в виски, а по коже пробежала волна жара. Юный лекарь тайно вздыхал по этой девчонке, и сейчас его былая память буквально требовала сделать шаг вперед и обнять её за крепкую, ладную талию.

Лекарь замолчал идя рядом выгадывая пару секунд, чтобы подавить гормональный бунт молодого организма. Посмотрел на Дуняшу – та шла ни жива ни мертва, щеки пылали свекольным румянцем, а сильные пальцы так яростно терзали несчастное платье, что ткань трещала.

– Проверить, говоришь? – мягко, но с некоторой отеческой хрипотцой в голосе произнес хирург. Он остановился, повернулся к ней, подошел ближе и осторожно, одними кончиками пальцев коснулся её подбородка, заставляя поднять голову.

Дуняша затаила дыхание, её лещиновые глаза распахнулись от испуга и сладкого ожидания.

– Ты девка редкая, Авдотья. Умница, красавица, и руки у тебя золотые, – тихо сказал хирург, глядя в её испуганное лицо. – Любому мужику за счастье будет такую жену в дом привести. И мне… ты тоже очень люба. Только видишь, какое дело…

Он отпустил её подбородок и они пошли дальше.

– Вчера я чуть не умер в кабаке. На том свете побывал, Дуняш. И вернулся оттуда совсем другим человеком. У меня сейчас в голове одна медицина, скальпели да микробы невидимые. Я войну магам объявил, земство против себя настрою. Больницу вот сейчас спалим… – он обернулся и невесело усмехнулся. – Вокруг меня сейчас щепки полетят, и искры начнут сыпаться. Опасно со мной рядом быть. Завтра меня Коллегия целителей сотрёт в порошок, и куда я тебя поведу? На каторгу в Сибирь?

Дуняша встрепенулась, краска сошла с её лица, уступив место упрямому, чисто тверскому выражению верности и преданности. Она сделала шаг к нему, сжав кулачки.

– Да хоть в Сибирь, Иван Петрович! Там тоже люди живут. И лекари хорошие нужны! Не боюсь я магов ваших! И каторги не боюсь, коли с Вами!

Мужчина посмотрел на неё – открытую, верную, готовую ради него прыгнуть в костер – и почувствовал, как в груди разливается забытое, непривычное для его старой циничной души тепло.«Эх, девочка… – подумал он. – Не знаешь ты, что перед тобой не Ванька-дурачок, а старый дед в моложавой шкуре». Но вслух этого сказать было нельзя.

– Ладно, – улыбнулся он уже шире, и в глазах его блеснул молодой азарт Зубова, – Ловлю тебя на слове, Авдотья. Но уговор такой: сначала мы построим клинику. Утрем нос этой зазнайке магичке и выбьем из земства новую больницу. Ты станешь лучшей операционной сестрой в Империи. А как только я буду уверен, что тверская земля твердо держится под моими сапогами… вот тогда мы и проверим, каково это – любить тебя всю жизнь. Идет?

Дуняша шмыгнула носом, поглядела на него с легкой обидой, но тут же согласно и часто закивала, снова заливаясь румянцем.

– Идет, Иван Петрович! Я ждать умею.

– Вот и отлично, – Иван Петрович мгновенно вернул себе деловой тон начальника, – А теперь давай твой дом смотреть.

Дом покойного лекаря, покойного отца Дуняши, представлял собой добротный, крепкий пятистенок из толстых лиственничных бревен на высоком подклете из дикого камня с мезонином. Он стоял на окраине городка, чуть поодаль от грязных центральных улиц, окруженный старыми яблонями. Иван Петрович оценил планировку наметанным взглядом современного профессора. Планировка идеально подходила для санитарного зонирования. В доме было два отдельных входа – парадный с высоким крыльцом и задний, через хозяйственный двор. Это позволяло разделить потоки пациентов и не смешивать чистую зону с грязной.