Текст книги "Будь ты проклят, сводный! (СИ)"

Автор книги: Anna Milton

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц)

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ТАША

Первое похмелье выдергивает меня из сна в половине шестого утра. Совершенно новое физическое состояние симптомами похоже простуды, но ощущается в разы тяжелее. Тело превратилось в неподъемный мешок костей, сухожилий и мышц. Мои пятьдесят килограмм стали пятью центнерами. Не могу пошевелить конечностями, не говоря уже о том, чтобы покинуть постель. В голове – кисель из мыслей. Алкогольный ураган стер воспоминания о том, как я добралась до своей комнаты, как плюхнулась в кровать и уснула крепким сном.

Навскидку я спала три-четыре часа. Последние образы, которые всплывают на поверхности памяти: я сцепилась в споре с Антоном, он вывел меня из клуба, мы сели в такси и… все. Видимо, я провалилась в сон в машине.

Антон донес меня?

Не бросил на крыльце, а даже поднял на второй этаж, дошел до моей спальни и уложил на кровать. Да нет. Не может быть.

Дернувшись под одеялом, я не нащупываю на бедрах юбку. Громко сглатываю, от нарастающего страха пульс подскакивает к горлу. Провожу пальцами немного выше и выпускаю воздух из легких крошечными порциями. Нижнее белье на месте, однако юбку он с меня стянул.

Как же так? Я утратила бдительность рядом с Курковым-младшим, и эта неосторожность могла обернуться для меня чем-то непоправимым… Божечки, даже подумать страшно, на какие непотребства он способен. Я настолько разочарована в нем, как в человеке, что не удивилась бы, если бы он надругался надо мной, пока я спала…

Головная боль молотами долбит по вискам. Я жмурюсь и заставляю себя перевернуться на бок. Душу готова продать за то, чтобы на прикроватной тумбе волшебным образом появился кувшин с холодной водой. Рот наполняется слюной, как только я представляю ее сладковатой вкус.

Неторопливо приподнявшись на локте и свесив ноги, подползаю к краю. Слава богу, мама не видела меня в таком состоянии… Не видела ведь?! Молюсь, чтобы нет. Ни она, ни отчим. Тогда мне вовек не отмыться от стыда. Давя зевки, я запускаю руку под одеяло и шарю под подушкой в поисках телефона. Разблокировав экран, болезненно морщусь от режущего глаза яркого света и читаю сообщения друзей.

Лиза: «Таш, как ты? Добрались нормально? Напиши, как будешь дома».

Марк: «Ты в порядке? Курков не причинил тебе вреда?.. Прости, мне все-таки следовало вмешаться…».

Нет. Не следовало. Марк все сделал правильно. У Антона совсем беда с головой. Он ненормальный, это неопровержимый факт, и самое здравое, что можно предпринять, столкнувшись с таким человеком, это держаться от него на расстоянии.

Я строчу друзьям утешительные послания и плетусь в ванную, держась за урчащий живот. Но я не голодна и, кажется, еще не скоро смогу употреблять внутрь пищу – не позволит тошнотворный ком в желудке. Я намеренно избегаю собственного отражения в зеркале, чтобы окончательно не провалиться в беспросветную тоску. Через стиснутые зубы совершаю рутинный утренний ритуал по уходу за кожей и с приклеенными под глазами патчаями спускаюсь на кухню, не рассчитывая там наткнуться на Антона.

Но он топчется у кухонного островка и готовит протеиновый коктейль. Замешивая смесь в блендере правой рукой, левой водит по экрану телефона, как будто скроллит новостную ленту. По пояс голый, спортивные черные штаны низко сидят на крепких бедрах, темные волосы искусно всклочены. Солнечный свет струящимся золотом проникает через окна и падает на гладкую кожу шатена.

Я не успеваю опомниться и развернуться, чтобы избежать неминуемой ссоры, Антон меня засекает. Его тело реагирует на мое присутствие раньше, чем он поворачивает голову налево и острым, как лезвие, взглядом пригвождает к полу. Напрягшиеся массивные мышцы спины усиливают красивый рельеф, вены на руках вздуваются, а ладонь, зависшая над мобильником, сжимается в кулак.

– Сушняк?

Я в небольшом ступоре, потому что спрашивает он без издевки.

– Ты мало поспала, – прочистив горло, отворачивается.

И… на этом все? Он не будет насмехаться, ерничать и отпускать сардонические комментарии относительно моего самочувствия и внешнего вида? Выгляжу я прескверно неряшливо. Начиная от отсутствия косметики и наличием патчей под глазами с «улиткиной слюнкой», заканчивая старой отцовской футболкой, чуть прикрывающей ягодицы, и не расчесанными, убранными в высокий пучок волосами.

Курков ко всему этому поразительно безразличен.

А сам чего встал в такую рань? Да еще и выглядит бодро, свежо.

Взявшись за низ папиной футболки, я оттягиваю ее как можно ниже и семеню мелкими шажками вглубь кухни. Моя цель – устранить жажду и умчаться обратно в комнату. Утреннее солнце бьет в окна и слепит. Резко делается душно и жарко, я словно в парилке.

Я открываю холодильник и беру из ящика баночку газированной воды со вкусом малины.

– Все-таки сушняк, – проносится сверху глухой смешок.

Я задираю голову и затылком врезаюсь в гладкий, волевой подбородок. Антон сзади, стоит ко мне вплотную, но не касается. Привалившись плечом к распахнутой дверце холодильника, пробегается веселым взглядом по моему лицу и вытягивает руку вперед. Вскользь задев мою шею, замедляет движение кистью.

– Что бы взять, – размышляет вслух.

Бархатистое звучание его низкого голоса отзывается во мне сильным всполохом жара в районе солнечного сплетения.

Курков не придумывает ничего лучше, чем забрать у меня баночку со сладкой водой.

– Ты, вроде, не любишь малину, – выдвигает железобетонный аргумент и резко отстраняется.

Нет.

Он все-таки издевается.

Я с недовольством хватаю бутылочку негазированной воды с полки и захлопываю холодильник.

– Когда я такое говорила?

– Когда-то говорила, очевидно. Не взял же я эту информацию из воздуха, – невинно разводит руками и открывает тару. В несколько жадных глотков осушает содержимое и сминает пустую емкость в кулаке, после чего метким броском отправляет ее в мусорное ведро.

– Я люблю малину, – процеживаю я сквозь зубы.

Курков чешет подбородок и задумчиво смотрит в потолок.

– Вот как… – бормочет без капли раскаяния и поворачивается ко мне спиной. Разговор окончен.

Мои щеки вспыхивают от злости.

Курков, ты задница!

Я спешу покинуть кухню, широко шагая и размахивая руками.

– Даже не поинтересуешься, что ночью вытворяла? – интригует паршивец.

Я останавливаюсь, лихорадочно ворошу в сознании воспоминания.

Что натворила…

А что я натворила?!

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ТАША

– С чего бы начать… Окей. Думаю, тебе лучше присесть. Серьезно, грохнешься в обморок от шока, – его нарочито бережливый тон не предвещает ничего приятного.

У меня сосет под ложечкой.

Хочется броситься к Антону и вытрясти из него всю правду. Разумеется, сводный брат не упустит шанса хорошенечко потрепать мои нервы затянувшимся молчанием. Может, он прав, и от услышанного я останусь заикой, или еще чего…

Паразит преспокойно прихлебывает протеиновый напиток прямо из чаши блендера. Смачно причмокнув в конце, вытирает рот тыльной стороной руки и, подперев столешницу бедром, награждает меня коварной однобокой улыбкой.

– Когда я занес тебя в спальню, ты вдруг проснулась и начала приставать ко мне. Тянула к себе в постель, сладким пупсиком называла, и оголяла свои буфера, – для наглядности подносит ладони с растопыренными пальцами к своей груди и играет развитой мускулатурой. – Стонала: «Антон, Антошенька, возьми меня!». Извивалась в постели, как уж на сковороде.

– Ч-чего? – не верю я.

Ни за какие коврижки не поверю!

Я бы никогда… с ним?! Нет!

Я бы не предала Адриана… я бы не предала себя.

На глаза наворачиваются слезы. Я судорожно мотаю головой.

– Нет, нет, – шепчу, словно в бреду.

Курков пожимает богатырскими плечами.

– Я кое-как тебя угомонил.

Рваный вздох застревает в районе гортани. Я не могу вытолкнуть из себя воздух и впадаю в глубокую, беспросветную прострацию. На связи с реальностью меня удерживает агония в легких. Жгучая боль напоминает, что я до сих пор жива.

Постепенно ко мне возвращаются контроль над речевым аппаратом.

– Значит, ничего не было? – сокрушенным тоном вопрошаю я.

Ни с того ни с сего Антон начинает гоготать, скрючившись пополам. Неистово бьет себя ладонью по бедру и ржет на весь дом. Я хлопаю ресницами, недоумевая, что его так основательно рассмешило, раз он, бедняга, не в состоянии выпрямиться и дать мне вразумительное объяснение.

– Видела бы ты свое лицо, – придурок скалит зубы. Зараза, какие они у него красивые, ровные, безупречные. У дантиста Курковых золотые руки. – Выражение на миллион евро, не меньше.

Разыграл меня, что ли?

Не рановато для приколов? Причем таких идиотских.

– Ты… – выдавливаю я, тщетно пытаясь унять нарастающую гневную дрожь в конечностях. От сдавливания пальцами пластиковая бутыль в ладони трещит. – Ты… – подлый, мерзкий, бессердечный. – Это очень низко. Даже для тебя.

– А кто виноват, что ты доверчивая, как младенец? – успокоившись, парирует Антон.

Я делаю вдох и, замерев на пару секунд, восклицаю:

– Ты придурок, Курков!

Он закатывает глаза и допивает протеиновую смесь.

– Слушай, в чем я виноват? Шуток не понимаешь – твои проблемы. Поверила мне? Твои проблемы, – как у него, немаркого, все просто, однако. Не придраться. Беленький и пушистый. – Для такой святой наивности, убежденной, что я – отвратительнейшее создание во вселенной, ты слишком быстро восприняла мои слова всерьез. Из чего я делаю вывод: ты себе не доверяешь и допускаешь вероятность, что между нами может что-то быть. Элементарно, как дважды два.

Я отворачиваюсь от него.

– Ты несешь чепуху…

– Разве?

Я впиваюсь зубами в нижнюю губу, отгоняя от себя мысли о безупречном рельефном теле сводного брата, о запахе его тела и безукоризненной харизматичной физиономии. О проклятых ямочках на щеках, и вздутых венах на руках.

– Или-и… – многозначительно протягивая последнюю гласную, Курков движется за моей спиной. Я предельно отчетливо это ощущаю, хоть и не слышу его шагов. Воздух словно делается тяжелее и давит в затылок, лопатки и поясницу. По позвонкам от шеи тугой спиралью проносится холодок. – Я снова тебя обманываю… – глумливое бормотание щекочет мочку уха. Я вздрагиваю, Антон это чувствует и басисто усмехается. – И мои шутки – вовсе не шутки?

А-а-а! У меня скоро мозг взорвется!

Голову ведет в сторону, но, боюсь, не по причине разгоревшейся досады. Телесный дисбаланс вызван прикосновениями сводного брата. Мягко дотронувшись до моего уха, он убирает выбившуюся из пучка прядь. Не отстраняясь, проводит костяшками пальцев вдоль шеи и накрывает ладонью горло. Я с шумом выдыхаю через открытый рот и понимаю, что начинаю дрейфовать. Упала бы, если бы чудовище не приставило к моей шее вторую руку, зафиксировав захватом в одном положении.

Собирается задушить меня?

Будто забравшись ко мне в голову и прочитав мысль, Курков произносит:

– Ты дрожишь, но не от страха. Ты вправду перестала меня бояться.

Я хочу выразительно фыркнуть, но Антон добавляет:

– Тогда почему твое тело так реагирует на мои прикосновения?

– Потому что мне противно… – выдавливаю сквозь зубы.

– Плохо тебя в Испании научили врать, Таша. Я понимаю, – говорит снисходительным тоном. – Ты скорее наберешь полный рот болотной грязи, чем признаешь, что хочешь меня. Более того, – горячо дышит мне в ухо. – Тебе нравится моя грубость. Я же чувствую. Обычно, когда принцессы вырастают, сказкам они начинают предпочитать жесткую порку, а принцам на белых конях – мудаков с толстыми длинными херами…

Я жмурюсь.

– Заткнись!

Курков тягуче и хрипло вздыхает, на секунду прижимается к моей шее носом и медленно, будто через силу, убирает руки. Молвит слова скороговоркой так, что мне не разобрать этот чудаковатый звуковой шифр, и отстраняется. А я мерзну… разом всем телом и крепко, как если бы в жутко морозную зимнюю ночь меня лишили единственного источника тепла.

Засунув руки в карманы спортивных штанов, бедствие с глазами, холодными как лед, уходит из кухни. В последний раз взглядом я ловлю силуэт Антона, переключившегося на интенсивный бег в сторону баскетбольной площадки, когда прохожу мимо окна гостевого зала.

Я хочу его?

Ложь.

Он больше не посмеет запудрить мне мозги.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ТАША

Альбина Геннадьевна с расстроенным видом наблюдает, с какой безучастностью я ковыряюсь вилкой в куске плетеного ягодного пирога. Мне остается лишь виновато поджать рот и потупить взгляд к вишневой ароматной начинке. Я бы рада слопать ее стряпню, но дискомфорт в подложечной области лишь усиливается. За весь день я ничего не съела, а к ужину тошнота вышла на какой-то новый уровень. Нервозность зашкаливает, потому что Антон сидит напротив и буравит меня взглядом. У него аппетит отменный, впрочем, как и всегда.

Домработница Курковых, поставив на стол четыре красивые фарфоровые чашки с черным чаем, уточняет у хозяина дома, нужно ли принести что-нибудь еще. Получив отрицательный ответ с благодарностью, Альбина покидает столовую.

– Жаркое отменное, – хвалит ее еду Аркадий Валерьевич, прикладывая к уголкам рта свернутую треугольником бумажную салфетку.

– М-м, мхм, – активно кивает мама с набитым ртом. Прожевав, она с восхищением проговаривает: – Что бы мы делали без Ангелины… Боюсь, тебе пришлось бы разориться на ресторанной еде, – шутливо обращается к своему мужу.

Разумеется, она не всерьез, и мы втроем – я, мама и отчим – это отчетливо понимаем.

Единственный, кому снова что-то не нравится – Антон.

Сын Аркадия Валерьевича громко прочищает горло. Наши родители неглижируют этой деталью, а я подмечаю пренебрежительную интонацию в его откашливании.

Я знаю, что еще ему не придется по душе – размазанная по лицу вишневая начинка.

Антон больше не вступает в открытые словесные конфронтации, тем не менее, продолжает манифестировать протест против женитьбы своего отца на моей маме исподтишка.

– Ташенька, пирог не понравился? – спрашивает Курков-старший.

– У Ташеньки аппетита нет, – елейным голосом поддевает мерзавец. – Сестренку весь день мучает похмелье.

Я поднимаю убийственный взор на Антона. Промолчать не мог?

– О, – коротко отзывается Аркадий Валерьевич, удивленно приподняв одну бровь. – Сочувствую, – улыбается без издевки, и внутренняя скованность меня немного отпускает. Мама, хихикнув в ладонь, тянется к середине стола, чтобы взять с подноса кусочек пирога. – Что ж, наличие похмелья в какой-то степени является доказательством, что веселье прошло как надо. Положи и мне кусочек, любимая, – просит маму.

Попытка нравственно скудеющего Антона разжечь конфликт проваливается с треском, и он продолжает ужинать в тишине, а наши родители окунаются в обсуждение их молодости. Сводный брат утыкается в телефон, иногда ухмыляется входящим сообщениям, поток непрекращающихся уведомлений раздражает слух. Подружки пишут?

– Ты не мог бы убавить звук на телефоне, милый? – жестом руки мама просит Куркова-старшего на секунду прервать увлеченную речь и поворачивает голову в сторону его сына.

Тот лениво отрывает подбородок от кулака и встречает ее доброжелательный взгляд.

– А?

– Пожалуйста, убавь немного звук.

– Я мешаю?

– Только твой телефон, – робко улыбается мама. – Пожалуйста.

Каждый раз при разговоре с пасынком ей приходится прикладывать максимальные усилия, чтобы не напороться на его неодобрение. Ходьба по минному полю, не иначе. Но ужаснее всего то, что мама искренне заботится об этом негодяе. Ее теплым чувствам неминуемо настанет конец, как только я пролью свет на то, что он сделал со мной год назад.

Почему я молчу?

Наверное, потому что какая-то чокнутая частица меня хочет, чтобы Антон получал ту необходимую поддержку, которой лишила его родная мать. Невзирая на ужасы прошлого, я немного сострадаю ему. Ну и ненавижу его, само собой.

Антон прячет в ладони гаджет и отодвигает стул.

– Куда ты? – интересуется Аркадий Валерьевич.

– Не хочу доставлять вам дискомфорт.

В таком случае тебе следует переехать отсюда, язвительно думаю я.

Почему Антон вынуждает себя проживать со мной и моей мамой под одной крышей, раз это так ему претит? На совершеннолетие Аркадий Валерьевич подарил сыну трехкомнатную квартиру в высотке. Двести квадратных метров, шикарный вид на центр мегаполиса. А главное – отсутствие раздражающей букашки в моем лице. Свобода и спокойствие.

Если бы эту мысль я случайно проронила вслух, Антон ответил бы мне нечто в духе: «На хрен я должен переезжать из собственного дома? Не я здесь мимоходом, а ты и твоя мамаша, вот и проваливайте». По крайней мере, так он отзывался до моего отъезда в Испанию, и я уверена, ничего не изменилось.

– Сядь, – ровным, безапелляционным тоном произносит Курков-старший, не сводя с единственного сына стальных глаз.

Антон послушно плюхается на стул. Приятно осознавать, что в его эгоцентричном мирке существует авторитет в лице отца. Радикально неподконтрольный Антон Курков уничтожил бы планету.

Выдержав паузу, хозяин особняка медленно откидывается на спинку стула, обращает вопросительный взгляд на мою маму, она отвечает микроскопическим кивком на его не прозвучавший вопрос, после чего оба смотрят на нас.

– Мы хотим вам кое-что сказать, – начинает мама.

Я давлюсь воздухом.

Почему-то в голову моментально залетает мысль, что у них ожидается пополнение.

– Ты беременна?! – и… конечно же, свою догадку я с нелепым ужасом выкрикиваю вслух.

Я ничего не имею против карапуза, просто… просто меня вдруг охватывает сумасшедшее волнение.

Округлив глаза, она лихорадочно трясет перед собой руками.

– Нет, Таша, господи! Какие дети? Мы уже не молоды. Нет… – скрыв за завесами волос порозовевшие щеки, бормочет мама. – Я не беременна.

Курков-старший пожимает плечами.

– Не списывай нас со счетов раньше времени, Настя.

– Давай сейчас не будем об этом.

Понимаю. Мне бы тоже не хотелось обсуждать в присутствии детей нюансы функционирования моей репродуктивной системы.

– Да. Речь пойдет о другом, – Аркадий Валерьевич угодливо сворачивает тему, чтобы его супруга заживо не сварилась в пекле стыда. – У меня запланирована командировка в Марокко. На пару недель. Я предложил Насте составить мне компанию, – он смотрит на нее нежно и любовно. – С трудом, но уговорил твою маму, Таша, взять отпуск.

Я улыбаюсь на выдохе, потому что рада за нее всей душой. Однако счастливый трепет в груди трансформируется в тахикардию и риск остановки сердца.

С такой же стремительностью, что и появилась, улыбка сходит с моего лица.

Я и Антон. Под одной крышей. Без родителей.

Беспредел. Вседозволенность. Беспощадность.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ТАША

За прошедшие сутки я была трижды близка к тому, чтобы заказать билет на рейс до Барселоны ближайшим числом в один конец. Я не представляю свое существование в этом доме наедине с Антоном. Присутствие родителей, конечно, не служит стопроцентным гарантом моего душевного спокойствия, тем не менее, дышать легче, когда кто-то из них поблизости.

Он сотрет меня в порошок. Он не будет себя сдерживать. Ни в чем… ни в одной своей безбашенной затее. Его развязное поведение в нынешней обстановке – лишь верхушка айсберга.

– Детка, не хмурься, морщинки появятся, – подтрунивает мама.

Я расслабляю лоб, но чувствую, как тут же брови ползут друг другу навстречу, и между ними вновь образуется складка. Гримаса напряжения не сходит с моего лица. Даже двухчасовой разговор с Адрианом накануне вечером не притупил переживания. И разъяснить ему причину своего меланхоличного настроения я не смогла. Зазорно и горько.

Субботний день прекрасен. На небе ни единого пухлого облачка, безукоризненная и безбрежная голубизна свода завораживает взор, но над душой сгустились грозовые иссиня-черные тучи. На соседнем шезлонге мама массирующими движениями втирает в кожу молочко для загара. Я потягиваю через коктейльную трубочку орехово-шоколадный милкшейк и листаю книгу. Чтец из меня сегодня крайне невнимательный. Я упускаю многие важные моменты, перечитываю некоторые строки по несколько раз и забываю, о чем велось повествование пятью-шестью абзацами ранее. В итоге откладываю сборник повестей английского писателя и пробую насладиться хрупкой безмятежностью.

– Та-аш, – нараспев зовет мама.

Я приоткрываю один глаз.

– Что?

– Я останусь здесь, если хочешь.

– В смысле?

– Я не поеду с Аркашей, – безотрадно поясняет она.

Поерзав беспокойно на шезлонге, я стараюсь сохранить остатки внешней невозмутимости.

– Почему я должна этого хотеть? – соединив пальцы в замок, задаю маме встречный вопрос и устремляю взгляд на неколебимую гладь бассейна. Воздерживаясь от прямого зрительного контакта, я избегу разоблачения своих чувств, иначе мигом расколюсь.

– Ты расстроена, я же вижу. Вся в своих мыслях и будто в рот воды набрала. Ходишь мрачная по дому с тех пор, как узнала, что я улетаю в Марокко. В чем дело, родная?

– Ничего подобного, мам…

– Я так не думаю. Поговори со мной, Тасюнь, – произносит она уветливым голосом. – Что-то стряслось? Тебе нужна моя поддержка? Поругалась с Адрианом?

– Нет.

– Проблема в Антоне? – ее приглушенный, мягкий тембр окрашивается сочувственной интонацией.

Утвердительный ответ встает поперек горла острой костью.

– Доченька, вы повзрослели за этот год и стали другими людьми. Антоша… успокоился. Как прежде уже не будет, – мама льет сладкий бальзам на раны в надежде убедить. Себя, или меня? Так или иначе, в эту наивную сказку я не поверю.

Так или иначе, собственному комфорту я предпочту мамино счастье. В последний раз она отдыхала в свой медовый месяц. Какой дочерью я буду, если лишу ее возможности побывать в колоритной стране вместе с любимым человеком? Как-нибудь справлюсь здесь.

– Не волнуйся за меня, – я награждаю маму щедрой фальшивой улыбкой и подтягиваю с кончика носа на глаза солнцезащитные очки. – Я огрызнусь в ответ, если Антон обнажит на меня оскал.

Мама издает короткий смущенный смешок и неожиданно охает в испуге, когда подкравшийся к ней со спины Аркадий Валерьевич резко накрывает ее плечи ладонями.

– Попалась, – мужчина крепко обнимает мою маму и смачно целует в щеку, затем в другую, зацеловывает шею и волосы. Она стремительно тает на глазах и воркующим голоском ворчит на него, чтобы он перестал дурачиться. Но я вижу, как сильно ей это нравится. Папа был таким же… – О чем болтаете, девочки?

Необычно наблюдать Куркова-старшего в пляжных шортах и сланцах, с взъерошенной шевелюрой, беззаботным, и без атрибутики успешного бизнесмена. Я сетую на маму, что она катастрофически мало отдыхает, однако с ним ей не сравниться. Он пашет, как Папа Карло, будто и не человек вовсе, а супермен. По неоднократным жалобам мамы количество Солнечных затмений в год превышает суммарный итог его выходных.

Совместный семейный отдых – что-то из области фантастики, но тем ценнее каждый миг, проведенный в компании друг друга. Антон многое теряет, предпочитая быть в собственном доме отщепенцем и избегая нас. Что ж, с другой стороны его отсутствие полезно для моего эмоционального равновесия.

– Таша, как дела у твоего молодого человека? – любопытствует Аркадий Валерьевич, садится на мамин шезлонг, кладет на свои колени ее ступни и принимается массировать. Пошли, господь, и мне такого мужа. – Скучаешь?

Я отвечаю ему тяжелым вздохом.

Расстояние – отстой. Как пережить лето – понятия не имею. С каждым днем осознание разлуки с ним ложится на сердце неподъемным грузом. Отсутствие рядом Адриана удручает. И невольно закрадывается все больше беспросветных мыслей о том, что скоропостижно забудет обо мне в объятиях знойной испанки…

– Почему бы тебе не пригласить его в гости?

Я приподнимаюсь на локтях в приливе необъяснимого оптимизма.

– Я… я могу это сделать?

– А почему нет? – недоумевает отчим. – Ты полноправный член семьи. Ты вправе звать сюда своих друзей и приятелей… хотя для бойфрендов все же предусмотрен лимит.

– Замечательная идея, дорогой, – нахваливает мама инициативу своего избранника. – Наконец представится шанс лично познакомиться с Адрианом.

Я смотрю на отчима в абсолютной растерянности. Чувствую внутри себя нарастающее со скоростью снежного кома желание броситься на него с объятиями и бесконечными благодарностями. Сильный зуд покрывает руки, пальцы блуждают в поисках телефона, чтобы немедленно сообщить Адриану радостную новость. Интересно, как он отреагирует?

– Черта с два какой-то абориген ступит на эту русскую, православную землю, – Антон Курков, демонстрируя блистательное остроумие, как всегда вовремя вклинивается в чужой разговор.

Подслушивал?

Вот опять! Все складывалось безупречно, пока он не вторгся.

Вальяжной походкой нарушитель спокойствия приближается к краю бассейна. Я раздраженно фыркаю, отводя взор от его натренированной спины, крепких ягодиц, обтянутых эластичной тканью купальных плавок, и волосатых ног.

– Адриан не абориген, – протестую я. Не собираюсь отмалчиваться.

Грубиян бегло смотрит в мою сторону через плечо.

– Антон, – жестким тоном осаждает сына Аркадий Валерьевич. – Заканчивай плеваться ядом.

– Я против, чтобы ты разрешал ей, – указывает на меня небрежным кивком, – тащить в наш дом всякий сброд аж с другого конца континента, – подводит итог, хрустя шеей.

– Что ж, твое мнение на этот раз не учитывается, – бесстрастно отзывается Курков-старший.

– Как будто ты вообще считаешься с моим мнением, – бурчит Антон.

– Если Наташа пожелает, она может пригласить своего молодого человека. Вопрос закрыт.

Шах и мат.

На этой победной ноте я решаю уйти. Захлопываю книгу, поправляю солнцезащитные очки и, перекинув волосы с одного плеча на другое, поднимаюсь с шезлонга, чтобы в спокойной обстановке позвонить Адриану.

Внезапно из-под ног исчезает земля. В процессе полета я успеваю заметить только жилистые, смугловатые руки, обвившиеся вокруг моей талии тугим обручем. Затем меня с головой утаскивают под воду.

Я брыкаю конечностями, подводное давление ослабляет результат моего сопротивления и замедляет движения. В суматохе кислород израсходуется в ускоренном темпе, и я ощущаю зарождение пожара в легких. Во власти безудержной паники едва удается различить очертания психа, бросившего меня в бассейн.

Антон. Да кто бы, блин, сомневался!

Убрав одну руку с моей талии, он подносит указательный палец к своим губам.

Отпусти, идиот!

Я лягаюсь интенсивнее и яростнее, вкладывая в борьбу со сводным братом последние силы. Дышать нечем… Страшно.

Курков-младший хмурится, шевелит ртом бранное слово, рывком подтягивает меня к себе.

И целует.