Текст книги "Будь ты проклят, сводный! (СИ)"

Автор книги: Anna Milton

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ТАША

Я как можно медленнее разрезаю сочный стейк на тонкие слайсы. Это занятие становится довольно приятным и увлекательным, стоит лишь вообразить, как я с филигранностью кромсаю сводного брата. Тяну кровожадную улыбку, придавая куску истекающей соком мраморной говядины форму растянувшегося поперек красивой тарелки с каймой Антона. Вот он закладывает руки за голову, широко разведя локти в стороны, скрещивает ноги в лодыжках и подмигивает мне, шепча: «Режь меня! Режь!». Я режу. Он этого, безусловно, заслуживает.

В горло крошка не лезет, но чтобы не обижать маму, провозившуюся с приготовлением семейного ужина несколько часов, я кладу на язык по маленькому кусочку и иллюстрирую ей широкую улыбку. Она не подозревает о блефе, ведь данный навык я усовершенствовала до максимума. Тому предшествовали долгие-долгие месяцы оттачивания лжи, что жизнь в одном доме с ее пасынком мне не претит. И истинную причину отъезда в Испанию я сокрыла, чтобы не доставлять хлопот молодоженам.

Маска под названием «я буду в порядке и буду улыбаться, даже если произойдет конец света» сидит теперь на мне, как влитая.

С усилием проглатываю пропитанный соком ломтик мяса и чувствую, что еда вот-вот полезет обратно. Пробую избавиться от приступа тошноты, залпом осушая стакан воды, но пока в поле моего зрения будет мельтешить Курков-младший, я не смогу в полной мере насладиться этим вечером.

Насколько я помню, он не был фанатом совместных ужинов, чем играл на пользу мне, ведь я их как раз таки люблю.

Люблю смотреть на маму и внимательно слушать ее красочное описание того, как она героически справилась с завалом на работе, а Аркадий Валерьевич, потягивая из бокала красное полусладкое вино, периодически берет ее за руку, чтобы поцеловать каждую костяшку. Нет ничего, что грело бы мое сердце так, как мамино счастье. Рядом с Курковым-старшим она расцвела. Конечно, он не заменит мне отца, но, по крайней мере, я уверена в искренности его чувств к маме.

– Что с твоим лицом, сестренка? Как будто ядовитую жабу проглотила.

Я стискиваю в руках вилку с ножом, получив в лоб язвительное обращение Антона.

Развалившись на стуле, мерзавец тыльной стороной ладони вытирает рот, размазывая жирный блеск по лицу. Ну и мерзость. Варвар.

– Не могу смотреть на то, как ты пренебрегаешь существованием салфеток, ― сдержанно говорю я.

– У меня на них аллергия.

– Да? Мне показалось, у тебя аллергия на манеры.

– Все верно. Тебе показалось.

Мы обмениваемся притворными улыбками, вуалируя чистосердечную взаимную неприязнь миролюбивой перепалкой.

Я так сильно сжимаю зубы, что рискую превратить их в крошку. Затем этот первобытный тянется к противню и наваливает в свою тарелку третью порцию гарнира ― запеченного батата с овощами. Помимо прочего менее чем за полчаса он смел три стейка! У него черная дыра вместо желудка. Его словно год продержали вдали от еды.

Однако свой неутолимый аппетит сводный брат объясняет восхитительными кулинарными способностями моей мамы. Подмазывается к ней в присутствии Аркадия Валерьевича ― единственного, по моему мнению, человека, которого Антон уважает ― и поднимает бокал с водой в ее честь. Хитрющий лис. А я не забыла, как подлец презирал ее, считая, что мы иждивенки, зло воплоти и так далее и тому подобное.

Я, к своему несчастью, помню все плохое. Хотелось бы забыть, стереть воспоминания и никогда не возвращаться к образам, заставляющим внутренности сжиматься, как при приступе сильной тошноты.

– Какие планы на лето? ― любопытствует отчим, переплетая свои пальцы с мамиными.

Какие же они милые.

Я пожимаю плечами.

– Отсыпаться, читать. Встречусь со школьными друзьями.

– Не помню, чтобы ты с кем-то дружила, ― невзначай роняет Антон и запихивает в рот большой кусок сладкого картофеля. ― Разве что с учебниками и документальными фильмами.

Поразительная наблюдательность! Получи медальку и засунь себе в…

– Дружила, ― выдавливаю я, буравя по ангельски невинное лицо бандита гневным взором.

– Хмм, ― задумчиво тянет он, глядя на меня со скептическим прищуром. ― С кем?

Какое ему дело?!

Восемьдесят дней.

Мне нужно продержаться восемьдесят дней.

Перебрав в мыслях всю известную мне обсценную лексику, я дружелюбно улыбаюсь сводному брату.

– С Лизой, Марком…

– Пфф, Марк, ― цокает языком Антон.

– Что не так? ― хмурюсь я. Не понравился мне его тон.

– Ничего. Мысли вслух.

Отворачивается и отодвигает стул.

– Спасибо большое за вкусный ужин, Настасья Павловна. Круто посидели, эм, все вместе, но мне уже пора бежать, ― устремляет глумливый взгляд на меня. ― Друзья ждут.

Вали-вали. Без тебя в доме будет спокойно.

– Возьми Ташу с собой, ― экспонирует предложение Аркадий Валерьевич и подмигивает мне, рассчитывая на то, что я описаюсь от радости. ― Развеетесь оба.

– Нет, ― хором произносим мы с Антоном.

Я ― взвинчено, а он ― усмехаясь.

– Я сомневаюсь, что Таше будет с нами интересно, ― сводный брат откашливается в кулак и задвигает стул. ― Мы собираемся пить пиво, рубиться в приставку и болтать о баскетболе, ну и о сексуальных достижениях.

– Антон… ― неловко ерзает на сидении его отец, переглядываясь с моей мамой.

– Короче, Таша со скуки умрет, ― но между строк я читаю: «Это нам будет скучно с тобой».

– Да, я… ― поднимаясь следом за Антоном, обращаюсь к нашим родителям, ― я купила в аэропорту книгу ― автобиографию Поля Гогена, французского художника-скульптора девятнадцатого века… ― заставляю себя заткнуться. Сдался им мой Гоген. ― И планировала начать чтение сегодня.

Что абсолютно точно в миллиард раз интереснее времяпровождения в компании ацтека, которому мышцы мозг передавили, и он едва ли в состоянии связать несколько слов, ни разу не выругавшись, или не провещав пошлую шутку.

– Ммм, класс, сестренка, ― он поднимает вверх большой палец. ― Удачи тебе и этому Могену.

– Гогену.

– Ага, ― и добавляет тише, чтобы родители не услышали: ― Похуй.

Поскольку мы стоим в двух шагах друг от друга, я слышу.

Отсалютовав нам, Антон пулей ретируется из столовой.

ГЛАВА ПЯТАЯ

ТАША

Постукивая колпачком ручки по нижней губе, я размышляю, какими бы еще пунктами пополнить список дел на ближайшую неделю. Завтра отправлюсь в город и совершу набег на канцелярские магазинчики. Обязательно загляну в книжные отделы и, безусловно, в художественные бутики. Но в первую очередь я нацелена на отдел для лепки и скульптур. Все необходимые атрибуты для работы остались в Барселоне под замком на складе хранения вещей. Я отказалась продлевать аренду квартиры на лето, ведь это бессмысленная трата денег. Перед возвращением подыщу что-нибудь другое. Или Адриан согласится приютить меня ненадолго…

Я подбираю под себя ноги и прикладываю указательный палец к смартфону, чтобы разблокировать экран. Открываю переписку со своим парнем и перечитываю в миллиардный раз его последнее сообщение. Он извинился за то, что пропустил дюжину моих звонков и чуть-чуть облегчил мое тревожное ожидание заявлением о сюрпризе, который скоро продемонстрирует.

Я в предвкушении. А еще мне… ох, мне тяжело контролировать свои чувства. Я боюсь, что, вероятно, напираю на Адриана, заваливая его бессодержательными смс-ками и фотографиями (включая пикантного содержания). Мне важно поддерживать постоянное общение, иначе я начинаю паниковать, что что-то сделала не так, и могу потерять дорогого человека.

Может, он уже остыл ко мне, но медлит с расставанием, думая, как бы сделать это мягче?

Я раскачиваюсь на стуле, балансируя на задних ножках, и мотаю головой, вытряхивая паразитирующие мысли, с легкостью способные перерасти в паранойю.

Необходимо сосредоточиться на списке дел.

Итак…

Поход по магазинам. А! Не забыть попросить у Аркадия Валерьевича машину, потому что закупаться я намерена тотальным образом. Сегодня, ― сейчас, после того как я разберусь с пунктами ― освобожу место в спальне для скульптурного станка, и опустошу узкий стеллаж под инструменты…

Один из пунктов обвожу красной гелевой ручкой, напоминая себе важность его исполнения. Встретиться с Лизой и Марком. После моего отъезда из России мы поддерживали связь, но вдруг прекратили с тех пор, как я рассказала им о своих отношениях с Адрианом. Марк как сквозь землю провалился, а Лиза… по крайней мере, она отвечала на мои сообщения.

Большое расстояние ― та еще подлянка.

Спустя пятнадцать минут активного планирования я понимаю, что загрузила себя до повального изнурения. Тем не менее, я улыбаюсь, с нетерпением ожидая сладкого момента, когда свалюсь без толики сил на кровать, уткнусь лицом в подушку и без промедлений погружусь в сон.

Иначе в этом доме мне не выжить.

Обвожу еще один пункт. Зачеркиваю и переписываю его над остальными вместо заголовка. Вывожу крупные буквы, гневно вдавливая ручку в плотную бумагу.

ИЗБЕГАТЬ СВОДНОГО БРАТА.

Не вестись на его провокации.

Быть выше этого детсадовца-переростка с горой мышц.

Похоже, понадобится отдельный список. Своего рода заповеди.

Поставив финальную точку, я закрываю ежедневник и поднимаю руки высоко над головой, разминая затекшие мышцы спины и плечевого пояса. Включаю на ноутбуке плейлист с любимыми песнями, заделываю волосы в пучок и приступаю к грандиозной перестановке.

Спонтанная тяга к переменам увлекает с головой. Получается отличная кардио-тренировка на все тело. С недавних пор я приучила себя к регулярным занятиям спортом, изменила пищевые привычки и поумерила безмерную любовь к пицце. Переезд в Испанию стал моим звездным часом. Моим шансом по-настоящему поверить в свою привлекательность. Вдали от родных краев, а главное от насмешек Антона, я вырвалась из кокона и распахнула крылья.

Мне знаком новый взгляд сводного брата, которым он то ли сожрать меня пытается, то ли воспламенить заживо. Чередует характер невербального посыла, избегая однообразия. Так смотрят парни, когда хотят забраться девушке под юбку и совершить с ней кучу непотребств. Так на меня смотрел Адриан, когда обнимал и целовал… но не переходил черту.

Взобравшись на вершину сахарных грез о моем испанце, я подскакиваю едва ли не потолка из-за громоподобного стука в дверь.

– Мать твою, ты там оглохла?! ― неистовый ор из коридора швыряет меня обратно на бренную землю.

Вот черт.

– Эй, мартышка! Сделай свою сраную музыку тише, ясно? Ты, блять, не одна здесь живешь! ― истерит Антон, сотрясая стены.

Мартышка?! Зачем вспоминать это дебильное прозвище? Ударил с хирургической точностью по больному. До четырнадцати лет я ненавидела собственное отражение из-за лопоухости.

Бдыщ! Бдыщ! Бдыщ! Я всерьез озабочена сохранностью бедной двери, по которой буйный качок молотит своими кувалдами, не задумываясь о том, что перебарщивает, и спешу урезонить его.

Мажор с нестабильной психикой, хорохорясь, пышет жаром. Снова вижу его по пояс голым и с растрепанными волосами. Лицо и шея красные, в засосах, расцарапанные могучие плечи резко вздымаются на вдохах и медленно опадают на выдохах. Резинка серых спортивных штанов немного приспущена, словно он натянул их впопыхах.

– Что-то не так? ― невинно хлопая ресницами, любопытствую я и строго-настрого запрещаю себе пялиться на нижнюю часть его тела.

– Что, на хрен, не так? ― низко цедит Антон и показывает двумя руками на свой пах. ― Ты мне трахаться мешаешь.

Я задираю подбородок, продолжая смотреть ему прямо в глаза.

– Так заткни уши.

– А может я тебя заткну, а? ― сводный брат подставляет локоть, мешая мне захлопнуть дверь перед его носом. ― Что ты здесь устроила, черт возьми? ― рявкает бугай, оттесняя меня вглубь комнаты.

– На что похоже? Не догадаешься?

– Заебала ты меня, Ибрагимова. Ты разучилась по-человечески отвечать? ― бесится мускулистая каланча, исподлобья озираясь по сторонам. Кривит в недоумении физиономию, созерцая кавардак.

– Не тебе учить меня человечности, ― я скрещиваю руки на груди. ― Уходи, Антон.

Сын Аркадия Валерьевича смотрит сверху вниз с презрением.

– Заканчивай с этой херней и притихни, ― бодает меня плечом, шагая к письменному столу. Топает, как слон!

Он громко захлопывает крышку ноутбука.

– Не трогай мои вещи без разрешения! ― я подхожу к нему и возвращаю крышку в прежнее положение.

– Этот комп купил тебе мой отец, ― гавнюк снова ее закрывает. Осклабившись, наклонятся вперед и по слогам произносит: ― Ты-не-за-слу-жи-ла.

Вновь провоцирует меня, питая надежду, что я сорвусь на истерику или плач.

В отличие от Куркова, я повзрослела.

– Вы-ме-тай-ся, ― подражая его агрессивному тону, чеканю я.

С ошеломляющей скоростью Антон отшвыривает стул, служивший единственным препятствием между нами, рывком притягивает меня к себе и усаживает на письменный стол. От изумления я теряю дар речи! Да что уж там… я цепенею!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ТАША

― Повтори-ка, ― с обманчивой мягкостью просит Антон, положив ладони на край стола по обе стороны от моих бедер.

А… что повторить? Вот бы вспомнить. Мне несвойственна забывчивость. Совсем-совсем. Я помню свою жизнь, начиная с двух лет. Помню, как разучивала алфавит с мамой, и то, как заработала каждую ссадину на теле. Помню вражду с учительницей физики, поездку с мамой и папой к морю, когда мне было четыре, и все ссоры с Антоном.

Я блуждаю растерянным взором по его инквизиторскому лицу и учащенно сглатываю. Сквозь упавшие на лоб прядки проглядывается вздувшаяся венка, и я пялюсь в упор на то, как она слабо подрагивает под кожей. Нашла способ удерживать внимание подальше от его голого торса.

В ноздри ударяет запах его кожи, дезодоранта «Old Spice» и посторонний аромат женских духов. Приторный, тяжелый, с нотками тропических фруктов и карамели. Наверное, братца «пометила» девица, от которой он прибежал сюда и начал бушевать, как ненормальный.

Вспомнила!

Я велела ему проваливать.

– Уходи, ― вопреки ожиданиям, что от моего тона Антон покроется толстой коркой льда, он надменно ухмыляется.

– Ты на моей территории, захочу ― и пропишусь в твоей комнате, ― мерзавец убирает руки со стола, накрывает ими мои ягодицы и притягивает к себе. Что он творит?! ― И в твоей кровати.

Совсем ошалел!

Для удержания баланса я ставлю одну руку позади себя, а второй отпихиваю сводного брата. Со звоном луплю по горячей, упругой коже, а Антон только иронически посмеивается над моими жалкими потугами вернуть себе безопасное пространство. Он не сдвигается ни на сантиметр, словно мои удары для него не более чем щекотание перьев. Ему и раньше доставляло неземное удовольствие проявлять физическое превосходство и придавать измывательствам формат игр.

– О моей кровати даже не мечтай! ― осаждаю я недородственничка. Извращенец! ― Я расскажу Аркадию Валерьевичу о том, что у тебя не все дома. Пусть отправит тебя к врачу.

Улыбка соскальзывает с его лица. Насупившись, Курков-младший переходит в наступление и вербально атакует, затем пускает в ход свои клешни и крепко впивается пальцами в мои бедра. Я судорожно ловлю ртом воздух, глуша агонию в легких потоком желанного кислорода. Но даже набрав полную грудь, я не чувствую облегчения. У меня все горит под кожей. Как я еще не дымлюсь?! В нижней части тела особенно горячо. Там, где настойчиво касается Антон.

Наклонившись, он впечатывается своим лбом в мой.

– Только попробуй тявкнуть что-то папе обо мне, и я клянусь, что ты пожалеешь о возвращении, ― угрожает наглец, напирая твердым торсом на мои плотно сжатые колени.

Я начала жалеть о приезде в Россию задолго до момента, когда мой рейс приземлился в Домодедово.

– У тебя проблемы с контролем гнева, ― облизав рот, на выдохе произношу я. ― Обратись к психиатру.

– Ты ― моя проблема.

– Что за бред? ― я накрываю руки Антона своими и пытаюсь отцепить, но он приклеился, как пиявка. ― Не своди все свои беды с головой к моей персоне. Тебе слово нельзя сказать ― ты мигом взрываешься.

– Не говори со мной. Не смотри в мою сторону. Не попадайся мне на глаза.

Я со злостью стучу кулаками по его предплечьям. Вот болван! Опять двадцать пять. В который раз заводит свою излюбленную шарманку.

– ТЫ ворвался в МОЮ комнату! ТЫ наезжаешь на меня! Я не сделала ничего преступного! Из нас двоих ты сочинял причины для конфликтов и охотно в них вступал! А я… ― спотыкаюсь на полуслове, задавшись вопросом: стоит ли разоряться эмоционально, если мой оппонент не предпринимает никаких усилий, чтобы урегулировать споры мирно. Бессмысленная трата энергетического ресурса. Рядом с Антоном мои нервные клетки гибнут с утроенной скоростью. ― Я не враг тебе, Антон.

– Ты мой самый главный враг, ― шепчет мне на ухо безумец. ― Я так сильно тебя ненавижу, что хочу разорвать в клочья здесь и сейчас.

За что?

Но вместо этого я говорю:

– Разорви. Сделай это уже, наконец, ― взмахнув ресницами, отважно сталкиваюсь с ним взглядами. ― Хватит мучить меня и растягивать пытки.

Увеличившийся в спортивных штанах бугор свидетельствует о других его желаниях. Антона возбуждает жестокость? Или вызов? А может он еще не остыл от развлечений со своей подружкой, которую оставил одну, и я его раззадорила?

Каким-то чудом мне удается сохранять самообладание, переваривая эти мысли. Я зажата между столом и тяжело дышащим сводным братом. Со стояком. И сверкающей злобой в глазах. Его широкие плечи закрывают обзор на комнату и распахнутую дверь, к которой кто-то приближается.

По полу спальни расползается длинная тень.

– Э-э, Антош? ― сладко зовет Куркова девушка.

– Возвращайся в мою комнату, ― Антон даже бровью не ведет, тревожась, что его подружка застала нас в такой двусмысленной позе.

– Но…

– Я с ней не закончил! ― взбешенно лает на несчастную, обернувшись через плечо. ― Тебе еще раз повторить?

– Хорошо, ― с грустным вздохом бормочет девушка и уходит.

Ну и гавнюк.

Я пихаю Антона в сотый раз, и он, наконец, отшатывается.

– Я сказал, мы не закончили, ― холодным взглядом смотрит на меня в упор.

– Закончили.

Я сползаю со стола, лихорадочно поправляю на себе одежду, приглаживаю волосы и на протяжении всех этих хаотичных действий не перестаю бросать на подлеца резкие, неласковые взоры.

– Долго собираешься прикрываться беспочвенной неприязнью ко мне? ― дрогнувшим голосом спрашиваю я, поднимая перевернутый стул. ― Долго будешь использовать отмазку, будто из-за ухода матери проклинаешь весь женский род? Судя по всему, ― усмехаюсь я, кивком указывая на дверь, ― ты женщин очень даже любишь. Чего ты добиваешься? Мстишь отцу за то, что он обрел свое счастье с другой? Надеешься, что наши родители разойдутся? Извини. Этому не бывать, и тебе пора смириться. Они любят друг друга, и я желаю им только счастья. Если бы ты знал, что такое любовь, ты бы все понял, и перестал демонстрировать повадки капризного мальчишки.

– Любовь… ― презрительно повторяет Антон, медленно мотая головой. ― Сказочки для идиоток. Мой отец выбрал твою мать, потому что она вечно липла к нему и строила глазки. Если бы она не устраивала его в постели, он бы и не взглянул в ее сторону.

Кретин.

Общение с этим человеком иссушает меня. На сегодня лимит превышен.

Я иду к двери и указываю на выход.

– Взросление начнется тогда, когда научишься признавать свою неправоту. Попробуй проанализировать свои ошибки на досуге.

Закатывая глаза, сводный брат вразвалочку плетется мимо меня.

– Делать мне больше не хрен.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

АНТОН

Нет.

Везти по магазинам эту пуристку до мозга костей? Ни за какие коврижки. А как подумаю о том, по каким интеллектуальным закоулкам она меня потащит, так хочется слиться с унитазом воедино. Как минимум мне придется выжрать несколько литров энергетика, чтобы не уснуть в дороге и не разбираться насмерть.

– Это отличная возможность сблизиться и укрепить отношения, ― отец проповедническим тоном принимается мусолить свою обожаемую заезженную пластинку, резво отжимаясь от скамьи. Укрепляет Таша во мне пока что только эрекцию, и ни о каких семейных узах и речи быть не может.

– Она ж не маленькая. Перед тем, как в Испанию свалить, права получила, ― привожу весомый аргумент в пользу того, чтобы оставить меня в покое и не вовлекать в пресные дела сводной сестрицы.

– Получила. Но Таше будет приятно, если ты вызовешься помочь, ― не унимается папа, подскакивает на ноги и, отпив из бутылки воду, снимает с крючка боксерские перчатки. ― Вдруг понадобится вещи донести? ― смахивая пот со лба, подходит к боксерской груше.

Для своих пятидесяти мой старик в отличной форме. Даст фору молодым, но не мне, разумеется. Я круче. После болезненного развода он ударился в спорт, отказался от вредных привычек. Из утопающего в депрессии слюнтяя превратился в крепкого огурчика и достался… кому? Садовнице, блин. Да еще и с прицепом.

Не спорю. Когда-то я дружил с дочкой Настасьи Павловны, но в семилетней Таше не было столько спеси, как в повзрослевшей версии.

– Я что, бля, беллбой? ― выплевываю я, беру в руки скакалку и начинаю наяривать прыжки.

– Не выражайся.

Я закатываю глаза.

Ой, епт. Как будто в первый раз слышит, что я грешу сквернословием.

Следующий час мы тренируемся под музыку «Soundgarden» и не обсуждаем Ташу. Ура. Слишком много ее стало в моей жизни. Один факт присутствия белобрысой мышки приводит меня в бешенство. После нашей стычки в ее спальне я проявляю максимум усердий, чтобы наши пути не пересеклись. Учитывая размеры дома, это упрощает задачу…

Но из мыслей вышвырнуть не могу.

Ни одна телочка, которую я трахал, не заставляла мой член стоять по стойке смирно в течение нескольких часов. ЧАСОВ, МАТЬ ВАШУ! Это чудовищная пытка. Мозоль на руке натер, снимая дрочкой напряжение, и хоть бы хрен. Мирон виноват, падла. Зачем затирал про то, что я обязан ее под себя уложить? Вот и не перестаю думать о стонущей от удовольствия и извивающейся подо мной сводной сестричке.

Гадство.

Я едва переставляю ноги по ступеням, поднимаясь в свою комнату из тренажерной комнаты, и натыкаюсь на предмет своего наваждения.

Ну конечно…

Приспичило Таше выбраться из своего задротского убежища, одевшись в обтягивающие леггинсы, спортивный топ, заделав волосы в высокий хвост и прихватив коврик для йоги. Мы замираем, вперив друг в друга взгляды. Молчим. Я не дышу. А она?

Выперлась на ночь глядя жопу качать.

Она отводит глаза и, положив ладонь на перила, спускается по лестнице, виляя бедрами. Царевна гребаная. Проходит мимо, гордо расправив изящные плечи, и я делаю крошечный вдох, о чем тут же жалею, ведь ее запах проникает в меня и обжигает горло, как чистый спирт. Смертоносным пламенем несется по венам по направлению к паху.

– Детское время вышло, марш в постель, ― вяло бормочу я, не знаю… просто чтобы что-то сказать.

Таша молчит, и молчанием своим жалит.

Сучка. Бойкот мне устроила?

Прежде чем завернуть за угол, бросает на меня невыразительный взгляд и хмыкает. Будь у меня больше сил, я бы рванул за паршивкой и показал, как нужно отвечать старшим, но в тренажерном выжал из себя все до последней капли. Обесточен конкретно.

Ставлю ногу на следующую ступень. Торможу. Оборачиваюсь через плечо и смотрю на то место, где несколько секунд назад проплыла Таша. Вижу ее призрачные женственные очертания и, встряхнув головой, жмурюсь. Вот дерьмо. Дело дошло до глюков?

Я разворачиваюсь на сто восемьдесят и шагаю обратно, стискивая зубы от тянущей боли в мышцах. Вниз. За ней. Как собачонка на привязи. Хозяйка тянет за поводок, а я упираюсь до отказа, но плетусь, потому что привязан крепко.

И… что дальше?

Поглядывать за ней буду, как чертов спермотоксикозник? Дверь в тренажерку приоткрыта. Таша специально не заперлась, или забыла, не подумав, что я опущусь до низости и потру свою волшебную лампу на вид ее задницы в леггинсах? Без раздумий выбираю второй вариант. Подцепляю указательным пальцем дверную ручку и тяну на себя. Очень медленно, чтобы не спугнуть лишним шумом.

Удачно вторгаюсь ― Таша нагибается, разворачивая коврик. Вдевает наушники-вкладыши, затягивает потуже густой хвост и опускается на четвереньки. Блондинка поправляет спортивные штаны, подтянув их немного выше, и вскользь проходится ладоням по ягодицам.

Я теряю счет минутам, наблюдая за тем, как она разминает сперва шею, затем плечевой пояс, таз. И начинается самое увлекательное. Я не подозревал, что Таша способна на такие выкрутасы! Буквально. Гнется, как гимнастка со стажем. Из продольного шпагата садится в поперечный, пыхтит, раскачиваясь взад-вперед с разведенными ногами и уткнувшись лбом в сложенные руки.

Охренеть.

Моя бурная фантазия подкидывает десятки вариантов эротических поз, благодаря которым сексуальная жизнь запестрит новыми красками.

– Антон! Что ты здесь делаешь?!

Женский пронзительный вопль утаскивает меня прочь от похотливой утопии и швыряет рожей о землю. Печалька. Таша, притянув к груди колени, со смесью испуга, шока и возмущения таращится на меня. Серые глазища вот-вот выпадут из орбит.

– Забыл, ― маскируя смешок за кашлем, я киваю на скамью, где по счастливому стечению обстоятельств оставил телефон.

Сестрица сидит на полу, бледнее самой смерти, скукожившись от страха, как будто на маньяка наткнулась.

– Т-ты подсматривал за мной? ― лепечет токолошка.

– Больно надо.

Беру телефон и ухожу.