Текст книги "Будь ты проклят, сводный! (СИ)"

Автор книги: Anna Milton

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

АНТОН

– Тох, накинь блины, – выплевывая пот, пыхтит Мирон.

Судя по его красной перекошенной роже и вздувшимся на лбу венам, лишняя нагрузка будет лишней.

– Тох, оглох, что ли? – он медленно сгибает руки в локтях и фиксирует гриф на стойке. Со стоном отрывается от скамьи и вперивается в меня хмурым взглядом. – Я к кому обращаюсь… – тяжело и со скрипом дышит, наблюдая, как я плетусь к стопке железных дисков.

– Сколько?

– Давай двадцатку.

– Перебор.

– Хрена с два. Я бодрячком, – позер давит ухмылку и демонстративно играет бицепсами.

Я пожимаю плечами. Хозяин-барин. Когда он ложится обратно и берется за гриф, я остаюсь рядом для подстраховки. Все же вес не шуточный, а мне не хочется, чтобы мой друг уронил на себя сто кило железа и раздробил какую-нибудь кость в грудном отделе. Нет, я, конечно, порой мечтаю задушить его или хорошенько врезать.

На удивление, Градов жмет от груди шесть раз, хотя я предполагал, что он сдуется на втором поднятии. Ого, малец, да это рекорд. Последний жим дается ему с неимоверным трудом. Я даже всерьез обеспокоился на секунду, что он сломает зубы от той силы, с которой стискивает челюсть.

– Ты как? – я стою с вытянутыми руками, готовый в любой момент подхватить гриф.

– За-ши-би-ссссь, – выцеживает Мирон. Его руки сильно дрожат, но он фиксирует штангу на стойке без моей помощи. Переводит дыхание, пялясь в потолок, и показывает мне поднятый большой палец. Двигается еле-еле, медленно, полностью выдохся. Обесточен. Смотрю на него и думаю, в чем причина. Словно он гнался от чего-то незримого, неосязаемого и разрушительного. Словно в жажде тотально изнемочь пытался забыться, утонуть.

– Видел бы ты свою рожу, – комментирую я.

– Она великолепна, как и всегда, в прочем, – вяленько отшучивается друг.

Я скептически щелкаю языком и возвращаюсь к тренировке с гантелями. На чем я остановился? Ах, да. Я качал мышцы шеи…

Торчу в зале третий день подряд по несколько часов, затем еду в универ и тренируюсь там с командой. Делаю все, чтобы выбить из себя мысли о Ташке. Приезжаю домой без толики сил, мечтая добраться до кровати, а не рухнуть в прихожей, но как вижу ее – мое обессиленное тело молниеносно наполняется термоядерной энергией, концентрация которой сосредотачивается ниже пояса. Разумеется, при виде меня сестрица теряется, устремляет глазки в пол и ускоряет шаг, либо покидает комнату под каким-нибудь предлогом (если мы не наедине). Разумеется, она ненавидит меня в миллиард раз сильнее после того, как я поцеловал ее.

Разумеется.

Я не планировал сосаться с ней под водой и тем более в присутствии родителей. Поступок крайне безрассудный, согласен. Просто… так сложилось. На меня нахлынуло нечто дьявольское, накрыло с головой и утащило в адские эмоциональные дебри, из которых я выбрался лишь после того, как Таша все же отпихнула меня, начала захлебываться и выбралась из бассейна. Рванула в сторону дома со скоростью реактивной ракеты под недоумевающие взоры родителей. Сейчас не вспомню, что я им наплел, объясняя, почему наша умница и красавица убежала как от чумы, бормоча адресованные мне проклятия себе под нос.

– Эй, Курков, – зовет Мирон осипшим голосом.

– Чего?

– Как у тебя со сводной?

Я пытаюсь не выдать, что охвачен внезапным приливом смятения.

– Да норм. Вроде.

Бля, палюсь же. Раньше бы ничего подобного с языка не слетело в ответ на этот вопрос. Я бы послал Мирона, сказал какую-нибудь мерзость, или перевел стрелки.

Ни черта не норм.

Наивно было полагать, что сумасшедшие тренировки помогут снять сексуальное напряжение. Маша Проскурякова, прославленная в узком университетском мужском кругу своими выдающимися оральными навыками – и та оказалась бесполезна. Заглатывает она знатно, но я не кончил, потому что моя голова была забита мыслями об Ибрагимовой.

Она – мое средство от неутихающего ни на одно сраное мгновение давления в штанах. Но после того, что я сделал, не подпустит к себе на пушечный выстрел.

– А тебе какое дело? – запоздало спрашиваю я, сделав свой голос грубым. – Подкатить к ней хочешь?

– Не-е, – Мирон взъерошивает волосы на затылке. – Она, конечно, конфетка и соска-нереалка, но мне жизнь дорога. Ты же от меня живого места не оставишь, если я захочу завалить ее в постель. Ну, я, конечно, хочу… я же парень, а Таша такая сексапильная кошечка…

– Захлопнись, – рычу я натужно. Мышцы горят от интенсивной нагрузки и немеют в области шеи и предплечий. Я планировал остановиться на двух подходах, но комментирование Мироном Таши всколыхнуло во мне новый прилив сил. – Отвлекаешь.

О поцелуе с Ташей никто не знает. Ни к чему Громову эта инфа. Закидает меня еще безостановочным потоком подъебов. Не сомневаюсь, что Таша тоже держит язык за зубами.

Она думает обо мне?

Ее щечки розовеют, когда она вспоминает, как наши губы слились в поцелуе? Вдали от посторонних глаз, голосов, разрешает ли она себе фантазировать, каким было бы продолжение, если бы рядом не оказалось родителей, если бы я проявил чуть больше настойчивости? Сломалась бы?

Ее лютое презрение ко мне сопряжено физическим напряжением. Я не идиот, вижу и чувствую, что болезненное притяжение между нами обоюдное, и оно нарастает с каждым днем в геометрической прогрессии.

После тренировки мы с Мироном заезжаем в бургерную. Держась за урчащие животы, ждем заказ. Пяти минут не проходит, а Громов уже ноет от нетерпения. Мы накидываемся, будто изголодавшиеся звери, на горячие, сочные бургеры и на раз-два сметаем все со столика. Мирон не наедается и заказывает еще.

Откинувшись на спинку стула, я с равнодушием пробегаюсь взглядом по сообщениям от Маши Проскуряковой. Спрашивает, увидимся ли снова, и бла бла бла. Настрочив на «отвали» ответ, что я занят, листаю список диалогов с другими девушками.

С кем бы потрахаться? Ни одна представительница пола теперь не будоражит. Даже мои порно-королевы не способны избавить от мучений.

Гм, а вот блондиночка Лера из списка похожа на нее …

«Просто трахни Ташу», – шепчет внутренний голос.

Это нихера не просто.

***

Чувства насыщения хватает ровно до возвращения домой. Нельзя просто взять и проигнорировать стряпню Альбины. Я улавливаю чудеснейший аромат мяса с улицы и по наитию спешу на кухню.

– Антоша, садись, садись, вот, приятного аппетита, – хлопочет женщина, раскладывая передо мной столовые приборы.

Я, как истинный дикарь (так бы подметила Таша), притягиваю тарелку с ароматным деликатесом поближе к себе и принимаюсь за еду руками. Это она, принцесса, любит потрошить пироги Альбины вилочками да ножичками. Аристократка, ага.

– О, что тут у нас? – облизав пальцы, я тянусь к аккуратно составленной на углу кухонного островка стопке запечатанных коробок среднего размера.

– Это для Ташеньки, – объясняет Альбина. – Антон, руки же грязные!

Так и не дотронувшись до чужого добра, читаю текстовые примечания на этикетках. Судя по всему, в коробках инструменты для лепки и книги. Стандартный задротский набор. В ее духе.

– Спасибо, Альбиночка, накормила до отвала, – шлю помощнице по дому воздушный поцелуй и сгребаю коробки. – Отнесу Таше, – отвечаю на застывший на устах женщины немой вопрос. – Она дома?

– Да. Спасибо, Антоша.

Взобравшись по лестнице на второй этаж и остановившись у двери в спальню сводной сестры, почему-то испытываю нерешительность. Как я выгляжу? На всякий случай приглаживаю волосы и закидываю в рот парочку мятных леденцов для свежести дыхания.

Прочистив горло и расправив плечи, стучу костяшками пальцев по двери. Та поддается после первого удара.

Оп-ля.

Открыто.

Заманчиво.

Я облизываю рот, предвкушая сокрушающий гнев Таши, что в ее личное пространство вновь вторглись без разрешения. И не абы кто, а конкретно я.

Да плевать.

На первый взгляд в девичьем логове – никого, но в образовавшейся тишине раздаются приглушенные звуки напора воды. Я припечатываюсь взглядом к закрытой белой двери в ванную.

Может, тоже не заперто?

Я ставлю коробки на письменный стол и оглядываюсь.

Ни единого намека на присутствие занимательных вещичек или грязных женских секретов. Чопорная аккуратность в пастельно-розовых тонах, тонны литературы. Никаких вибраторов, изощренных секс-игрушек, журналов с голыми мужскими торсами, на худой конец.

Ни-че-го.

Наверняка я обнаружу что-нибудь занимательное в ящиках письменного стола, или под кроватью…

Но моим исследовательским целям не суждено сбыться.

Я слышу высокий женский стон, и этот сладкий звук резонирует волной мурашек по моему телу. Звуки, замирающие будто бы на глубоких вдохах и слетающие с губ сплошной, райской мелодией экстаза.

Это… то, о чем я думаю?

Мой мозг мигом отключается. Я иду к ванной, не контролируя громкость собственных шагов. Подобравшись ближе, цепенею. Через полоску дверного проема виднеется силуэт стройного подтянутого тела за матовой перегородкой душевой кабины.

Немного оттопыренная назад попка, серия участившихся тяжелых вздохов и душевая лейка, направленная точно между красивых женских бедер.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ТАША

В какой момент своей жизни я свернула в неверном направлении?

Когда приняла решение вернуться домой на лето, наивно считая, что у меня хватит моральной стойкости справляться с присутствием Антона. Размышлять о возможности противостоять агрессору вдали гораздо легче, чем при непосредственном взаимодействии.

Месяца не прошло, а я конкретно схожу с ума. Из-за него. Я хочу умчаться на Северный полюс, пожертвовав всеми благами комфортной жизни ради исцеления психики.

Как же, черт возьми, я докатилась до этого? Ублажаю себя, фантазируя о ненавистном человеке. Не о своем парне, как должно быть. И не о Джонни Деппе, Томе Хиддлстоне, или Крисе Хемсфорте. Прокручиваю в мыслях короткий поцелуй под водой. Каждый раз, когда закрываю глаза, я вновь оказываюсь там и ощущаю, как губы Антона припечатываются к моим.

Я не ожидала, что ситуация примет столь кошмарный оборот. Я не предполагала, что несносный Курков будет так влиять на мое тело. До дрожи, стонов и неутолимой жажды. Вопреки его отвратительнейшему характеру и прошлым поступкам, я испытываю деструктивное физическое влечение к нему. После поцелуя оно разрослось до свирепого циклона.

Внутренняя неразбериха привела к тому, что я не нашла иного варианта устранения напряжения, кроме мастурбации.

Я буду корить себя после того, как испытаю оргазм, фантазируя о всяких непотребствах с участием сводного брата.

Вероятно, я все же раскидаю вещи по чемоданам и ближайшим рейсом вернусь в Барселону. Потому что после ряда в корне чудовищных и феноменально диких событий жизнь под одной крышей с Антоном невозможна.

Комок жара и напряжения внизу живота пульсирует сильнее, быстрее. Прижимаясь лбом к холодной гранитной стене, я до боли впиваюсь зубами в нижнюю губу. Сменив несколько поз за последние минуты, я не могу подобрать ту, в которой мне будет комфортно достичь яркого финала.

Разрядка подступает.

Скоро…

Вот-вот…

Еще чуть-чуть…

– У-у-м-м, – я разворачиваюсь на месте, вдавливаясь затылком в стену. Колени непроизвольно сгибаются, бедра пронзает мелкая дрожь, а горло стягивает сухость.

Тяжело дышать…

В голове царит страшный кавардак!

Через шум воды и гул в ушах пробиваются приглушенные звуки. Я очень хочу проигнорировать их, но рефлекторно приоткрываю глаза и теряю концентрацию. По ту сторону матовой стеклянной перегородки виднеется мужской силуэт. Он плывет в моем направлении, уверенно сокращая расстояние.

По покатой линии крепких плеч я мгновенно узнаю сводного брата. В конце концов, никому в этом доме, кроме него, в голову не взбредет ворваться в чужую комнату и проникнуть дальше, в личную ванную.

Прямо сейчас я должна запаниковать, разозлиться, хорошенечко взвизгнуть и прогнать его.

Это будет правильно.

Рассудок, включайся. Поживее!

Прежде чем Антон подойдет ближе… прежде чем сдвинет перегородку в сторону и увидит больше. Прежде чем его увитые вздутыми венами красивые руки дотянутся до моего разгоряченного, возбужденного, податливого как пластилин естества. Прежде чем я позволю ему обрести власть, потому что борьба меня смертельно утомила.

Он замедляет шаг до полной неподвижности. Через матовое стекло не разглядеть его лица, однако я не сомневаюсь, что взор небесно-голубых глаз устремлен прямо на меня.

– Продолжай, – сипло просит Антон.

Впервые с момента его обнаружения в ванной я набираю полную грудь воздуха одним резким вдохом.

– Не останавливайся, Таша, – произносит медленно и четко. – Я хочу послушать, как ты стонешь, – с затрудненным вздохом сводный брат выставляет руку вперед и прижимает ладонь к закрытой перегородке. Стекло издает скрип от силы нажатия, с которой он двигает длинными, мозолистыми пальцами по скользкой, запотевшей поверхности.

Я вдруг отчетливо ловлю себя на мысли, что не собираюсь кричать и гнать Куркова. Различив в его хриплом басистом голосе магнетические, гипнотические нотки, я кротко повинуюсь и издаю стон. Антон с шипящим бормотанием стискивает кулак, шуршит одеждой и оголяет свое тело ниже пояса.

Он идет… сюда?

Безошибочно направляя душевую лейку на свою промежность, я касаюсь своей шеи и неторопливо веду рукой вниз. Пальцами дотрагиваюсь до соска, поглаживаю и слегка оттягиваю набухшую розовую вершинку.

– Ты ласкаешь свои сиськи? – натужным голосом спрашивает Антон.

Он по-прежнему за перегородкой, по-прежнему опирается на нее одной рукой, а второй водит вдоль своего члена. Я облизываю губы, невольно представляя длину и толщину его агрегата в деталях.

Мне нравится наличие препятствия между нами – без нее я не ощущала бы себя и свои фантазии в безопасности. У меня не хватило бы духу принимать участие в этой развратной, постыдной игре, если бы мы с Антоном могли отчетливо видеть друг друга.

– Ответь.

Боже, обязательно разговаривать? Это отвлекает.

– Д-да, – шепчу я, зажмурившись.

– Я хочу, чтобы ты засунула в себя два пальца.

– Что?..

– Сделай это, – Антон наращивает темп мастурбации.

На моих щеках разгорается пламя.

– Я не могу…

– Почему?

– Поврежу… плеву.

Я не готова лишаться девственности таким образом, от собственных пальцев и в присутствии сводного брата. Когда мы за кончим, я пройду процедуру лоботомии, чтобы не вспоминать сегодняшний день.

Курков замирает.

– Понял, – процеживает сквозь зубы. – Продолжай трогать себя. Только не прекращай. Слышишь? – привалившись лбом к стеклу, на громком выдохе бормочет он.

Не прекратила бы, потому что сдавать назад слишком поздно. Я повисла на тонюсеньком волосе над простирающейся пропастью с бушующими волнами наслаждения. В пик экстаза я больше ни за что не держусь – ни за совесть, ни за здравомыслие, – и несусь ласточкой вниз. Крупная, сладкая дрожь прошибает все тело, после чего наступает блаженная расслабленность.

– Ебическая сила… Твою ж мать, Ташка!.. – доносится до моего слуха грудной рык Антона, а затем его протяжный, глубокий стон достигает каждого уголка ванной комнаты вслед за моим. – Господи, да… как хорошо… о, да…

Отлипнув от стены и покачнувшись вперед на ослабевших ногах, я льну к перегородке. Подняв затуманенный взгляд, всматриваюсь в матовую поверхность. Наши с Антоном головы на одном уровне. Он горбит спину и тоже дрожит. По стеклу струйкой стекает сперма.

Как можно находиться столь близко друг к другу и в то же время будто бы по разные стороны Тихого океана?

Я не надеялась, что после оргазма ко мне за секунду вернется рациональное мышление. Я рада, что этого не случилось. Абсолютная дестабилизация – именно то, что помогает удерживать видимость подобия контроля. Помогает сохранять внешнюю непоколебимость, пока Антон отступает вглубь ванной, идет к раковине, смывает с себя «следы» сумасшествия и без лишних слов уходит.

Мне сложно сделать даже вдох, не говоря уже о том, чтобы начать шевелиться.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ТАША

В перерывах между панической тряской с поджатыми у груди коленями я проваливаюсь в дремоту. Ночью мне снятся чумные, дурацкие сны. Воспаленное чувством вины сознание протаскивает по аллее самых идиотских кошмаров. В одном из сновидений я – ведьма, привязанная намертво к сооруженному костру, вокруг беснуется толпа, выкрикивая: «Потаскуха! Сжечь потаскуху!». Адриан, облаченный в доспехи конкистадора, награждает меня презрительным взглядом, чеканит что-то на испанском языке и бросает зажженный факел в солому. В другом сне повторяется сцена из «Титаника»: только Адриан, одетый как Джек, вместо того чтобы спасти меня, одетую как Розу, от самоубийства, толкает за борт.

Калейдоскоп сумасбродных сновидений прекращается лишь под утро, когда мой истерзанный собственными стараниями мозг исчерпал фантазию и позволил на пару часов погрузиться в успокаивающую тьму. С сигналом будильника психоз возвращается.

Острое нервозное состояние усугубляет понимание, что мне необходимо вылезти из-под одеяла, привести себя в порядок и покинуть комнату, чтобы проводить маму в путешествие. При этом обязательно широко и лучезарно улыбаться, демонстрируя неиссякаемый позитив и уверенность, что в их отсутствие ничего плохого не произойдет.

А оно уже происходит… И я ни на что не влияю, хотя казалось бы, делаю все возможное для сохранения собственного достоинства. Я не могу уберечься, сменить курс и предотвратить катастрофу в виду надвигающегося айсберга. Я теряю веру в себя.

Я думала, что заслуживаю называться хорошим человеком. Я к этому стремилась. Из кожи вон лезла, чтобы мной гордились, чтобы я была горда собой. Добрая, сострадающая, понимающая, поддержка и опора для своих друзей и близких в трудную минуту, не унывающая, целеустремленная, верная Наташа Ибрагимова.

Я изменила Адриану. Назвать это как-то иначе у меня язык не повернется. Пусть мы с Антоном не трогали друг друга в процессе мастурбации – факт остается фактом.

Я думала не об Адриане, когда занималась самоудовлетворением. Я хотела другого, фантазировала не о собственном парне. Господи, в моих мыслях был сводный брат. Человек, отравивший мое существование.

Я отвратительная.

Я зашла слишком далеко.

Я бы с радостью спихнула всю ответственность за случившееся на Антона, но это было бы нечестно. Ведь я могла все прекратить, выставить его прочь, накричать и назвать чертовым извращенцем.

Я этого не сделала. Рискнула доверием к самой себе, прекрасными отношениями с Адрианом и нашим возможным счастливым будущим в окружении кучи детишек. Я позволила дьяволу остаться.

Что теперь?

Нужно признаться Адриану.

Но как? «Привет, милый, мы со сводным братом мастурбировали в ванной, но не переживай! Между нами ничего не было!». Так, что ли?

Страшно…

– Ташуль, ну ты скоро там? – доносится из глубины коридора мамин голос. – Нас машина ждет, а мы тебя.

Я отхожу от напольного зеркала на шаг, приглаживаю влажными ладонями низ джинсового сарафана.

– Иду, мам!

Слышу ее семенящие по лестнице шаги и нерешительно беру с письменного стола телефон. Разблокировав экран, взглядом цепляюсь за нашу с Адрианом фотку на заставке. К горлу подступают слезы и начинают душить, но я с трудом сдерживаюсь, запрокидываю голову, чтобы не заплакать, и даю себе возможность еще несколько секунд постоять в тишине.

Мой испанец не простит меня.

Я себя не прощу.

На выходе из спальни сталкиваюсь с Курковым. Врезаюсь в его плечо и, держась за ушибленный нос, пячусь назад. Понятия не имея, каких враждебных выходок или гадких, полных сарказма изречений от него ожидать, я хватаюсь за дверную ручку, чтобы зайти обратно в комнату.

– Утречка.

Проронив короткое приветствие необыкновенно доброжелательным голосом, Антон проходит мимо.

…Словно ничего не было.

Быстро-быстро хлопая ресницами, я изумленно смотрю ему вслед.

Он предпочел забыть?

Что ж, хоть в чем-то я с ним солидарна.

Созерцание светящейся от счастья мамы отзывается во мне умиротворяющим чувством. Жаль, что зрелище мимолетное подобно волшебному миражу. Так горько с ней прощаться, пусть и ненадолго, что не хочется разрывать объятий.

– Детка, мы же не навсегда расстаемся, – мамин нежный смех щекочет ухо. – Всего-то на две недельки. Только если меня случайно не украдет какой-нибудь марокканский шейх…

– Размечталась. Притащу за шкирку обратно, как миленькую, – подыгрывает ец Аркадий Валерьевич и грозно трясет кулаком.

Я стискиваю мамулечку крепче. Уткнувшись носом в изгиб ее плеча, зажмуриваюсь. Даже год назад я не испытывала такого мандража перед тем, как сесть в самолет и пересечь полконтинента.

– Солнышко, я тебя очень люблю и с удовольствием бы простояла так до самого вечера, – отстранившись, мама накрывает ладонями мои щеки и дарит ласковую улыбку. – Но нам с Аркашей пора выдвигаться в путь.

– Ты же не планируешь сорвать им поездку, сестренка? – хмыкает Антон, раскачиваясь на пятках взад-вперед.

Я пропускаю мимо внимания неуместный вброс и стараюсь не смотреть в его сторону.

– Правда, Таш, время поджимает, – Курков-старший торопливо целует меня в обе щеки на прощание, берет маму за руку и ведет к черному автомобилю. Водитель, получив от босса команду в виде кивка, заводит двигатель.

– Я буду скучать, доченька! – одним залпом мама шлет мне сотню воздушных поцелуев.

– Хорошенько отдохни! – подпрыгивая на носочках, я усердно махаю ей рукой.

Когда автомобиль минует парадные ворота и скрывается из поля зрения, на меня лавиной сходит безбрежная апатия и опустошенность. Подавленность усугубляется появившейся передо мной фигурой Антона. Я инстинктивно отступаю от него на шаг.

– Чего тебе?

– А поласковее никак? – засунув ладони в карманы спортивных штанов, Курков с плавностью и осторожностью гепарда надвигается на меня. – Вот вчера-а… – растягивает рот в хитрой улыбке.

– Замолчи! – шиплю я. Мое лицо мигом заливается краской.

– Молчать о таком – грех в чистом виде.

Я разворачиваюсь на сто восемьдесят. Конец дискуссии. Но Антон противоположного мнения и рывком дотягивается до меня. Грубо схватив за локоть, тащит назад и прижимает к себе.

– Я не собираюсь ничего забывать, Таша, – на вдохе произносит он, обжигая дыханием мою шею. – Я вчера охренеть как кайфанул. Не ври, что ты – нет. Не ври, что не хочешь повторения.

– Не хочу… – с мучительным стоном выговариваю я.

Антон вжимается в мою поясницу эрекцией. Я громко сглатываю, ощущая знакомую слабость в ногах и легкую затуманенность сознания. За что мне все это, боже? Почему эти запретные прикосновения вызывают такую реакцию у моего тела?

– Напрашиваешься на игру? – он кладет ладонь мне на живот и медленно ведет ею вниз, к подолу сарафана. – Хорошо, давай поиграем, раз по-другому ты не умеешь. За эти две недели я заставлю тебя лезть на стену от желания. Я сделаю так, чтобы ты умоляла трахнуть тебя. И в конце концов, – Антон наклоняется ближе к моему уху, – я это сделаю. Отсчет пошел, принцесса.