444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Afael » Шеф с системой. Новый вызов (СИ) » Текст книги (страница 8)
Шеф с системой. Новый вызов (СИ)
  • Текст добавлен: 9 ноября 2026, 14:30

Текст книги "Шеф с системой. Новый вызов (СИ)"


Автор книги: Afael



сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)

Глава 11

Митяй принёс мне с десяток ровных пластов бересты, из тех, что драли на растопку. Я выбрал три самых гладких, обжёг в костре ивовый прут и сел к огню писать первое в этой жизни письмо углём.

Буквы выходили корявые, как у Гришки, и я невольно усмехнулся: боярин, вотчинник, государев человек – сидит ночью на пне и скребёт головешкой по коре. Видела бы Зотова. Впрочем, Зотова бы одобрила. Письмо, сказала бы она, оценивают по содержанию, а содержание у меня было на вес золота.

«Савва. Жив, цел, пишу своей волей. Тому порука – Никишка, который письмо принёс и слово, что он скажет тебе с глазу на глаз. Розыск сворачивай тихо. С людьми у которых я гощу, не воевать, они мне теперь свои. Никишке верь во всём, он проводник. С ним пришли ко мне бруски пайка с третьей телеги и короб костяной смолы тоже. Людей дай немного. Много тут не нужно. Остальным стоять при обозе и ждать. Первуше: пока никого не искать – будет работа тоньше. Грише скажи, что я скоро. В.»

Я перечитал. Все написано как надо без лишнего. Паёк и смола – это откорм для сотни душ, которого не даст никакой лес. Корневища дают сытость, но не силу, а этим людям нужна сила, и нужна быстро. Костяная смола была ровно тем, что лечит истощение: кусок в кипяток – и наваристый бульон, поднимающий хоть раненого, хоть голодного. Знал бы Матвей тогда, кого ею придётся поднимать.

– Готово? – Силантий подошёл неслышно, по своей ловчей привычке. За ним, спотыкаясь спросонья, брёл Никишка – взъерошенный, с мешком через плечо, и по лицу его гуляли вперемешку страх и гордость.

– Готово. – Я свернул бересту трубкой. – Садись, Никишка. Слушай и запоминай, повторять будешь, пока от зубов не отскочит.

Никишка сел напротив, положил руки на колени и приготовился запоминать так старательно, что у него взмок лоб.

– Первое: кому отдавать письмо. Письмо отдашь только двоим – либо Савве. Мужик такой седой, широкий, борода с проседью. Он старший из монашьего воинства. Либо Первуше. Он жилистый, тихий и выглядит очень опасно. Никому больше не отдавать. Спросят чужие – говори: велено в руки Савве, и стой на этом столбом. Если станут отнимать – угрожай его именем или старца Илариона.

– Савве или Первуше, – повторил Никишка. – Столбом.

– Второе: что сказать ртом, до письма. Подойдёшь – тебя схватят, это ничего, не бойся и не беги. Скажешь так: внучек по деду скучает, но придётся задержаться. Прочти письмо. Парень свой. – я наклонился ближе, – А еще скажи, что каша любит, когда с ней разговаривают. Это если Первушу встретишь.

Никишка моргнул.

– Чего любит?..

– Каша. Любит. Когда с ней разговаривают. – Я произнёс фразу медленно. – Тебе понимать не надо, надо сказать точно. Первуша эти слова слышал от меня у костра, при всём конвое, и знает, что чужой такого не выдумает, а под ножом я такую чушь выдавать не стал бы. Скажешь их – и тебя перестанут держать за разбойника. Ну-ка.

– Каша любит… когда с ней разговаривают, – старательно выговорил Никишка и посмотрел на меня с глубоким сомнением в моём рассудке. – Боярин, а она вправду любит?

– Вправду. Потом покажу. Третье…

Я гонял его по вести полчаса, пока он всё не запомнил. Дорогу Силантий рассказал ему сам, по-своему, приметами, из которых я не понял и половины. По солнцу до сухой гривы, от гривы падью до горелого выворотня, там ручьём.

Когда закончили, из темноты вышел Ждан. Он был уже на ногах и по тому, как он встал рядом с Никишкой, всё было ясно без слов.

– Возьми меня вторым, боярин. Вдвоём надёжнее. Я дорогу к тракту лучше его знаю, я…

– Ты дырку в боку лечи, – сказал я. – Через болота бегом спешить придётся. Рана разойдётся на первой же гати, и Никишке придётся выбирать: весть нести или тебя тащить. Нет так не пойдёт.

– Да зажило уже!..

– Ждан. – Я посмотрел на него, и парень увял. – Твоя работа будет здесь, и работы этой – на десятерых. А должок отдашь по-другому: будешь ходить за матерью Никишки, я видел, она кашляет. Отвар я сварю, поить будешь ты. Уговор?

Ждан посопел. Кивнул. Уговор был из тех, от которых не отказываются.

Провожали Никишку до края поляны. Он поправил мешок, где лежала береста, завёрнутая в тряпицу, оглянулся на тёмные землянки – и шагнул в лес. Пару мгновений его ещё было слышно. Потом лес закрылся за ним, сомкнув ветви.

– Дойдёт, – сказал Силантий рядом. Не мне сказал, себе.

– Дойдёт, – согласился я. – А мы пока сделаем так, чтобы к его возвращению эта деревня была живая. Буди меня с рассветом, Силантий. Пойдём смотреть, чем богаты ваши болота.

* * *

С рассветом выселки узнали, что новая жизнь начинается не с указа, а с построения.

Я вышел из отведённой мне землянки, когда солнце ещё путалось в ельнике, и обнаружил у кострища делегацию: Силантий, Митяй, Гордей и десятка полтора мужиков из тех, что несли меня через болота. Стояли они неровным полукругом и смотрели на меня так, как новички смотрят на шефа в первое утро. С готовностью и без малейшего понимания, что сейчас будет.

А ещё раньше всех пришли двое чужих. То есть своих – но не из тех пятнадцати.

Они сидели у огня, серые от усталости, и хлебали вчерашнюю похлёбку так, что ложки гнулись. Двое из второй группы, из тех двух с половиной десятков, что уходили с тракта врассыпную. Митяй уже успел их расспросить и пересказывал мне вполголоса:

– Кружили, говорят. На прямых тропах не пройти. У Гремячего брода застава, на сухом берегу разъезды, по деревням чужие люди ходят, всех расспрашивают. Онисим божится. Говорит монахи с мечами весь край подняли. Остальные наши тоже кружат, идут помалу, кто откуда. Эти двое первые, самые ходкие.

– Заставы, разъезды, расспросы. – Я кивнул. Савва работал ровно так, как я и рассказывал вчера в землянке. – Ничего. Никишка уже в пути, день-два – и это начнёт работать на нас. А пока у нас дело важнее. Силантий! Веди. Посмотрим, что вокруг деревни.

– Чего смотреть-то? – не понял Силантий. – Болота вокруг. Мох да вода.

– Вот и поглядим на ваши мох да воду. Все, кто на ногах, – за мной. Учиться будете.

Пошли гурьбой – мужики, десяток женщин, за женщинами увязалась ребятня во главе с Ерошкой, и отгонять я никого не стал.

Я шёл медленно, кругом, забирая от землянок широкой дугой, и смотрел.

Лес горел.

Для них – голый апрельский лес, мох да вода. Для меня – витрина, и с каждым шагом на ней зажигались новые огни. Я просто останавливался и указывал.

– Вот. – сделал затёс топором на ольхе у мокрой ложбины. – Видите палки с бурыми шишками? Рогоз. Под ним в грязи корень. Копать весь, тут его много и хватит надолго. Дальше идём. – Полсотни шагов, затёс. – Лопух прошлогодний, сухие стебли, корень под ними. Брать, но не ломать. – Ещё сотня шагов, поворот к светлому склону. – Тут стоп. Ерошка, иди сюда. Разгреби лист. Смелей.

Ерошка присел, разгрёб прелый лист – и замер. Под листом, зелёный и глянцевый, лежал брусничник, а в нём тёмными каплями – перезимовавшая ягода.

– Ух ты ж…

– Бери всю. Это твоей команде работа. Вы мелкие, вам к земле ближе и собирать удобнее. – Ребятня с визгом и посыпалась разгребать лист по всему склону. – Дальше!

За час дуга обросла затёсами, как ярмарочный столб лентами. Берёзы на сухой гриве – вертеть, сок в любую посуду. Ельник – молодые побеги, горстями, для отвара. Протока за гривой – я постоял над тёмной водой, где тёплыми пятнами ходило живое, и повернулся к Силантию:

– Сети ваши где? Те, что на моих владычников не пожалели?

– Есть ещё. – Силантий глянул на протоку с сомнением. – Только мы её пробовали, боярин. По осени ставили – пустая она. Мелкая, рыба на ней не держится.

– По осени пустая, а сейчас нерест. Рыба сама идёт в мелкую воду, ей нужно тепло и трава. Поставьте к вечеру – увидишь.

– Поставим. – Силантий помолчал, глядя на затёсы вдоль нашей дуги, потом сказал то, что копилось в нём, похоже, с самого рогоза: – Ты только объясни мне одну вещь, боярин. Я в лесу много лет. Зверя брал, пока зверь был. Птицу, рыбу – всё умею. И мужики мои не слепые. А ты идёшь по чужому лесу первый день и показываешь пальцем, как у себя в погребе: тут копай, там разгребай, здесь ставь. Откуда?

Мужики подтянулись ближе. Вопрос был общий, я видел это по лицам.

– Две вещи, Силантий, обе простые. – Я присел на валежину. – Первая: рогоз, лопух, заболонь. Ты их не находил, потому что не искал. Для тебя это трава и скотий корм. Ты охотник, твоя еда бегает и летает, а что корень рогоза сытнее репы – этому тебя никто не учил. Пока есть зверь и поле, такая наука не нужна. Тут нет вины, тут просто знание другое. Теперь оно ваше.

– Допустим. – Силантий медленно кивнул. – А ягодный склон? А протока? Это уже не знание, это места. Мы тот склон сто раз прошли – не было там ягоды.

– Была. Под листом, на южной стороне, где грело солнце. – Я пожал плечами. – Вторая вещь: приметы мест. Ягода перезимовывает не везде, а там, где толсто лёг лист и склон смотрит на юг. Рыба весной идёт не в глубину, а в тёплую мелочь с травой. Корень жиреет в чёрной мокрой низине, а не где попало. Я не лес вижу, Силантий, – я вижу приметы и считаю по ним места, как ты считаешь зверя по следу. – Я поднялся. – Не веришь – проверяй каждую метку. Найдёшь пустую – признаю при всех, что соврал.

– Да чего проверять. – Силантий покосился на склон, где визжала над ягодой ребятня. – Вон, проверяют.

– Тогда разбираем работу! Мужики – на рогоз и лопух, копать всё. Женщины – ягода, сок, побеги. Носить к землянкам, там принимают!

* * *

Ещё утром я сварил деревне завтрак – жидкую кашу из толчёных корневищ на берёзовом соке – и на раздаче принял первый бой.

Порядок я объявил ещё с вечера: детям полчерпака, взрослым черпак, добавка в полдень и так до четырёх раз за день. Очередь шла тихо, пока к котлу не подошла худая тёмная женщина с двумя мальцами. Она сунула мне обе плошки разом и сказала, глядя мимо:

– Полные лей.

– По полчерпака. Добавка в полдень.

– Полные, говорю! – Голос сорвался сразу, на первом слове. – Ты чего творишь⁈ Вон он, котёл, полный! Мои всю зиму кору грызли, а он цедит! Моришь, ирод⁈

Очередь замерла. Из землянок высунулись головы.

Я не стал спорить. Поставил черпак на край котла и громко сказал – не ей, всей очереди:

– Слушать всем, повторять не буду. Кто долго голодал, тому сейчас от сытой еды смерть. Желудок отвык от еды. Набьёте его – к ночи скрутит, а слабые могут и умереть, поэтому кормлю понемногу, но часто: четыре раза в день, каждый день, без пропуска. Скоро будет полный черпак. А кому мой порядок не нравится – вон лес. Добывайте еду сами. – Я взял черпак и посмотрел на Дарью. – Плошки давай. Ты очередь задерживаешь.

Она стояла, задохнувшись. Искала, что крикнуть в ответ, – и не находила.

– В голодный год, при старом князе, такое было, – сказал от землянок Пахом. Он подошёл на шум и стоял теперь, опершись на посох. – Пришёл обоз с зерном в село, где ели лебеду. Наелись каши от пуза. К утру четверых снесли, и все четверо – кто покрепче был да побольше съел. Боярин твоим детям жизнь по ложке отмеряет, а ты его иродом кличешь. Бери, что дают, и благодари.

Дарья посмотрела на него. На меня. На своих мальцов, тянувших носами пар от еды. Молча сунула плошки под черпак, получила две ровные половины и отошла к дальнему бревну.

А через час, когда я ставил воду под обед, она пришла к огню сама. Постояла рядом, одёрнула платок.

– Показывай, чего толочь, – сказала она хмуро. – Раз варить по четыре раза в день, рук у тебя не хватит. И это… за ирода не серчай.

– За ирода отработаешь, – сказал я. – Встанешь на раздачу. Порядок знаешь, голос есть. Кто полезет без очереди или за добавкой раньше срока – твоя забота.

Дарья хмыкнула. В глазах её впервые мелькнуло что-то, похожее на уважение.

Лучший надсмотрщик для голодной раздачи – вчерашняя бунтарка. Это я тоже знал по сотне кухонь.

И работа пошла.

Кухню мы развернули на два огня: большой котёл под похлёбку, малый под отвары, плоские камни в углях – под лепёшки. Добыча потекла к полудню: вёдра корневищ, ягоды, короб первого сока. Я расставил женщин по постам и мы все вместе мыли, чистили, подготавливали. Я работал и показывал – толките корень так, тесто из толчёнки замешивайте этак, на камень лейте тонко.

К обеду выселки впервые за долгое время ели первое и второе.

Похлёбка на корневищах с рыбьей мелочью, которую натаскали из протоки штанами раньше всяких сетей. Лепёшки из толчёного рогоза на берёзовом соке – плотные, сладковатые, с ягодной кислинкой поверх. Дети ели лепёшку, как пряник, – растягивая удовольствие. Дарья стояла над раздачей с черпаком, и попробовал бы кто взять без очереди.

А я смотрел на всё это и ловил себя на странном. Не было у меня за плечами ни трактира, ни припасов, ни Матвея с его руками, ни даже соли толком. Голый лес, чужие люди, уголь вместо пера. А кухня стояла. Кухня работала. Выходит, всё, что мне нужно для кухни, я всегда ношу с собой.

Полезное знание для человека, которого раз в полгода пытаются то купить, то украсть, то убить.

* * *

Вечером у большого огня собрались все выселки, и вопрос, который зрел весь день, наконец созрел.

Задала его, конечно, Дарья. Она весь день косилась на меня от котлов, а тут села напротив, подоткнула платок и спросила в лоб, по-своему:

– Слышь, боярин. А ты вообще кто?

У огня засмеялись и тут же притихли: ответ был интересен всем.

– Мужики вон болтают – государев человек, – продолжала Дарья, не смущаясь. – А я гляжу: кафтан справный, а сам весь день у котла, с ребятнёй возишься. Бояре такие не бывают. Ты уж не серчай, а только расскажи по-людски: кто таков, откуда взялся и чего с нами со всеми теперь будет?

Я отставил плошку. Вся поляна смотрела на меня.

Рассказывать им всё было нельзя и незачем. Но то, что им положено знать, они знать должны – люди идут за тем, кого понимают.

– По-людски, значит, так. – Я подбросил в огонь ветку. – Зовут Александром. Родом издалека, всего добивался сам, с пирожков начинал потом с лотка на ярмарке. – У костра недоверчиво хмыкнули. – С лотком я против торгашей всего города вышел. Потом трактир поднял, в Вольном Граде, слыхали про такой город? Потом с тамошними богатеями воевал, долго рассказывать, но я выстоял, а они теперь со мной торгуют. А по зиме приехал за мной сам Великий Князь.

Поляна притихла окончательно. Даже ребятня перестала возиться.

– Хотел меня Князь забрать к себе, поваром при дворце. Я отказался. – Я помолчал. – Тогда мы с ним об заклад побились: собрал он лучших поваров державы и заморских мастеров в придачу, а я против них выставил своих учеников. Мальчишек из трущоб, таких же, как ваши, только городских. И вот этой весной, на турнире, при всём городе, мои мальчишки тех мастеров разбили. Шестилетний пацан у первого повара Западной Короны выиграл, чтоб вы понимали.

– Брешешь, – восхищённо выдохнул кто-то в темноте.

– Спроси кого хочешь за болотами, про тот турнир полсевера гудит. Ну а Князь… Князь проигрывать умеет. Отдал мне вотчину, а после и говорит: раз ты такой умный – вот тебе вся еда Севера, отвечай за неё. Совет он большой созвал, в столице, через две седмицы, все рода съедутся. Там и будем решать, как этой земле дальше жить. Туда я и ехал, когда ваши меня… – я усмехнулся, – … подвезли.

Смешок прошёл по поляне – нервный, но уже свой, домашний. Про «подвезли» здесь можно было шутить только мне, и все это понимали, и то, что я шутил, отпускало им грехи лучше любых слов.

– А решать я там буду вот что, слушайте, вас это касается напрямую. – Я обвёл взглядом круг у огня. – Наша земля нищая не потому, что бедная. Она нищая, потому что на ней всё делается через колено. Мужик боится сеять лишнее – отберут. Мастер боится делать лучше – задавят. Работник бежит от хозяина, потому что хозяин его за скотину держит, – вон вы, целая деревня, тому пример. А я на своей Слободке показал, что бывает, если наоборот делать. Людей кормить, учить и платить по чести. У меня за полгода трущоба стала богаче иного посада. Вот это я и повезу на Совет. И вы, – я ткнул веткой в темноту, где сидели мужики, – вы мне в этом деле понадобитесь все, до единого. Руки, которые знают цену хлебу, – это…

Договорить я не успел.

Со стороны леса, от края поляны, донёсся условный свист и из темноты начали выходить люди.

Они выходили по двое, по трое. Серые, заросшие, качающиеся от усталости. Основная группа пожаловала. Два десятка мужиков, которые кружили по болотам, уходя от облавы, и по их лицам было видно, что вести они несут под стать своему виду.

Передний – широкий бородач с рогатиной за спиной – сделал три шага к костру и встал как вкопанный.

Он смотрел на поляну. На котлы, от которых пахло варевом. На сытую ребятню. На всю деревню, мирно сидящую кругом у большого огня. И на меня – на боярина, которого оно убить подряжались и который сейчас сидел в середине круга, у котла, с черпаком под рукой, живой и вроде как за старшего.

Бородач открыл рот. Закрыл. Оглянулся на своих – те стояли за его спиной с теми же лицами. Снова посмотрел на меня.

– А… – сказал он. – Э…

– Угу, – согласился я и взялся за черпак. – Садитесь к огню, голуби. Ужинать будете, доклады потом.

– Дык мы это… – Бородач сглотнул. – Мы ж тебя…

– Вы меня, я вас, все свои, разберёмся. – Я уже наливал первую плошку. – Ешьте давайте, разбойники. У меня еда стынет.

Глава 12

Весть о гостях принесла Улька – примчалась от дальней тропы, где Силантий с утра поставил мальчишек глядеть, и выпалила с разбегу:

– Идут! Дядька Силантий велел сказать: идут, много, с вьюками! И маленький с ними!

– Какой маленький? – не понял я.

– Ну маленький! – Улька показала ладонью. – Вот такой! Впереди всех бежит!

Вот тогда я понял, что письмо моё Савва прочёл по-своему.

Деревня встречала гостей молча. Народ высыпал к землянкам и стоял стеной: женщины позади, мужики впереди, и лица у мужиков были каменные. Страшные «монахи с мечами» были для них облавой, погибелью, концом всего. Теперь погибель шла к ним в гости, и надо было стоять и верить чужому боярину, что обойдётся. Пахом опирался на посох посреди поляны, прямой, как жердь. Я встал рядом.

Из леса, от гати, показались первые – Силантий с одним из своих ловчих, а за ними потянулась цепочка: владычники в дорожном, с вьюками на плечах, мокрые по пояс. Я считал глазами: восемь… десять… Савву я узнал по развороту плеч раньше, чем по лицу. А перед Саввой, обгоняя, спотыкаясь на кочках, летело через поляну то самое маленькое.

– Са-а-аш!

Гришка врезался в меня на полном ходу, я подхватил его и удержал, потому что колени у пацана подогнулись прямо в воздухе. Он вцепился в кафтан обеими руками, уткнулся и замер. Он не ревел. Только держал меня в горстях, словно пойманную птицу – со всей силы и боясь сжать, – и молчал, и только спина ходила ходуном.

– Ну, – сказал я ему в макушку. – Ну. Всё, сын. Я тут.

Гришка отлепился, отступил на шаг и придирчиво осмотрел меня сверху донизу. Остановился на лице.

– Худой, – вынес он вердикт. Голос ещё прыгал, но он держался. – Щёки вон. Тебя чего, не кормили тут?

– Собирали мы здесь подножный корм и ели, – ухмыльнулся я и потрепал Гришку по голове.

– Оно и видно, – сказал Гришка, и у меня отлегло: раз дерзит – цел.

Подошли остальные. Матвей – белее обычного, с глазами, которые сказали всё. Руками он стиснул моё плечо и отпустил. Тимка не сдержался, обнял с размаху, отскочил и тут же напустился: мы там чуть с ума не сошли, а ты тут, судя по запаху, похлёбку варишь⁈ Макар молча кивнул – и по одному этому кивку, тяжёлому, взрослому, было ясно, чего ему стоило это время. Ну а я их всех просто сгрёб в охапку и обнял.

А потом передо мной встал Савва.

Он остановился в двух шагах и осмотрел меня так же, как Гришка, – сверху донизу: цел ли, не хромает, руки-ноги, шея. Закончив осмотр, он выдохнул через нос.

– Живой, – сказал он. – Целый. А я тебя, Александр Владимирыч, уже по всем болотам отпел. Проводников скупал, гати мерил. Ты хоть знаешь, что я передумал за эти дни?

– Догадываюсь.

– Не догадываешься. – Савва шагнул ближе, и голос его сел. – Я тебя из рук отдал. Из рук, средь бела дня, на мосту, который сам проверял. Мне Иларион тебя вручал, как чашу с престола, а я… – Он оборвал сам себя, поиграл желваками. – Ладно. Об том после, и не при людях. Одно скажу сейчас, и ты уж стерпи, боярин: какого лешего ты с телеги побежал? Твоё дело было – в середину, за щиты, а не…

– Знаю, – сказал я. – Всё знаю, Савва. Расслабился я. Городская жизнь, охрана кругом – вот и отвык, что за мою голову платят. Больше не отвыкну.

Савва посмотрел на меня очень внимательным взглядом, и что-то в его лице наконец расшнуровалось.

– Ну. Показывай своих разбойников, Александр Владимирыч. Поглядим, кто это моих орлов верёвочками вяжет.

Первым делом – вьюки.

Я распорядился нести их к кухне. Владычники складывали груз под навес у котлов: бруски «Железного Запаса» в вощёной бумаге, ровные, как поленница, и заветный короб костяной смолы. Я вскрыл его, достал кусок и почувствовал, что улыбаюсь. Всё довезли, ничего не размокло.

– Дарья! Большой котёл на огонь, воды до половины. Ждан – колоть вот это на куски с кулак, топором, на колоде. Аккуратно, крошку собирать, крошка тоже еда.

– А что это? – Дарья с подозрением понюхала тёмный камень.

– Это, – сказал я, – суп. Только сжатый. Смотри и запоминай.

Кусок ушёл в закипающую воду, и через минуту над котлом поднялся дух, от которого поляна дрогнула. Мясо. Кости, жир, травы – настоящий крепкий бульон, какого эти люди не нюхали очень давно. Работа встала сама собой. Народ подтягивался к кухне и смотрел на котёл, в котором из камня рождался суп.

– Господи, – сказала Дарья тихо. – Это ж сколько в нём наварено…

– Кость, мозг, жир. То, чего вам всю зиму не хватало. – Я помешал, снял пробу: густо, солоно, в самый раз разводить. – С этого дня – всем по кружке в день, поверх еды. Детям и слабым – по две. Через две недели своих не узнаешь.

Бульон разливали до сумерек. А у большого костра тем временем происходило то, ради чего стоило прожить это время.

Два мира знакомились.

Началось всё, конечно, с неловкости. Владычники расселись своим кругом, выселковые – своим, между кругами лежала полоса пустой земли шириной в хорошее недоверие, и через полосу летали взгляды. Мужики смотрели на мечи. Монахи смотрели на людей, которые их вязали. Фотий – босой тогда, в сетях, – нашёл глазами Митяя, и я приготовился вмешиваться.

– Слышь, борода, – сказал Фотий через полосу. – Петля твоя была? Волосяная, на ноги?

Митяй набычился.

– Ну, моя.

– Добрая петля. – Фотий покачал головой с искренним, глубоким уважением. – Я её рвал-рвал… Как телка, понимаешь, спутали. Меня! Я в полку первый по борьбе. Покажешь вязку?

Митяй моргнул. Полоса пустой земли стала на сажень уже.

– Дык… чего ж не показать…

И всё. Через час у костра было не разобрать, где чей круг: Фотий с Митяем вязали друг друга наперегонки под общий гогот, молодые владычники учили выселковских мальчишек бороться, кто-то уже выспрашивал у Силантия про засаду – как, да что, да почему разъезд ям не увидел, – и Силантий, поначалу цедивший сквозь зубы, оттаивал на глазах, потому что мастеру не дано устоять, когда его работу разбирают с уважением. Служивый люд, понял я, глядя на это. Что монах с мечом, что ловчий – одна порода. Они ремесло уважают больше, чем обиду.

Гришка обнаружился на кухне. Он обошёл моё хозяйство с ревизией, попробовал похлёбку, пожевал лепёшку из рогоза. По лицу его шла напряжённая работа мысли.

– Из травы, – сказал он наконец. – Ты хлеб из травы сделал. Из палок этих, с шишками.

– Из корня. Крахмал там же, где в репе, просто никто не ищет.

– А меня научишь? – Гриша смотрел на меня снизу. Глаза у него горели знакомым огнём. – Ну, чтоб везде еду видеть. Это ж… это ж тогда вообще ничего не страшно. Никогда.

Я присел перед ним на корточки. Вот оно, главное, что вынес из этой передряги шестилетний человек: еда – это не страшно. Голод – вот что страшно, а тот, кто умеет накормить, не боится ничего.

– Научу, – сказал я. – Всему научу, сын.

Стемнело. У костра тёк уже общий, сытый, ленивый разговор, и в этом разговоре Фотий, понизив голос до таинственного шёпота, рассказывал выселковским, как их боярин на арене репу резал против первого повара Княжеграда. Выселковские слушали, раскрыв рты. Ребятня спала вповалку, привалившись к кому попало.

Я нашёл глазами Савву. Он сидел чуть в стороне, у малого огня, с Первушей и Пахомом, и по тому, как все трое повернули головы в мою сторону, я понял: посиделки кончились.

Пора говорить о деле.

– Ну, – сказал Савва, когда круг замкнулся. – Излагай, Александр Владимирыч. Никишка твой прибежал с кашей своей дурацкой, я чуть парня не придушил, пока понял. Письмо прочёл, груз донёс, розыск придержал. Теперь хочу знать, во что мы играем.

– Играем в покойника. – Я подбросил ветку в огонь. – Смотрите, что у нас на руках. Заказчик ждёт вести о моей смерти. Вести он получает две: от своего человечишки – и от вас, от розыска. Пока ваши заставы рыли округу, он сидел тихо и ждал. Теперь слушайте, как всё должно выглядеть со стороны, потому что на этом и будет строится вся наша игра.

Я взял прут и провёл по земле черту.

– Розыск сворачивается. Но не сразу, а так словно вы отчаялись. Заставы снимаются, обоз скорбно уходит к столице: боярин сгинул в болотах, тела не нашли, монахи везут его добро и его осиротевших пацанов. Савва, твоим людям придётся отыграть горе.

– Отыграют, – сказал Савва мрачно. – Половина и играть не будет, они это горе итак носили взаправду.

– Тем лучше. Дальше – торг. – Я повернулся к Силантию. – Срок подходит, через пару дней тебе идти. Пойдёшь, как уговорено, и скажешь слово в слово: исполнено, боярин в болоте, обоз отбили монахи, наших полегло трое – для убедительности, покойников пусть проверяет. Возьмёшь остаток серебра. Торговаться не смей, благодарить тоже. Веди себя как человек, которому тошно от сделанного и который хочет забрать деньги и всё забыть. Это ты сыграешь?

Силантий криво усмехнулся.

– Чего тут играть, боярин. Мне и взаправду тошно.

– Вот и не играй, так даже лучше. Запомнишь его: лицо, речь, обувь, коня, всё. А дальше начинается работа. – Я посмотрел на Первушу. – Твоя.

Первуша слушал молча, по своему обыкновению, и глаза его уже жили отдельно от лица – прикидывали, считали.

– Сесть ему на хвост, – сказал он. – Повести. Человечишко понесёт весть тому, кто над ним. Второе звено. А второе поведёт к третьему.

– Именно. Брать никого не надо сразу, только вести и смотреть. Нам нужен верх цепочки – тот, кто платил. Дотянешь слежку до второго звена – уже хлеб. До третьего – золото.

– Дотяну, сколько смогу. – Первуша поскрёб щёку. – Начальство своё оповещу, он людей выделит. Одно скажу сразу: цепочка может уйти далеко.

– Если повезет, узнаем к кому. Оболенский мне потом расскажет. – Я обвёл прутом всех. – И последнее по этой части. Для всего мира я мёртв, и мёртв я останусь до самого Совета. Еду при обозе тихо. Пусть заказчик спит спокойно и пусть те, кто ждал моей смерти, придут на Совет с готовыми речами. Хочу посмотреть на их лица.

У огня помолчали. Пахом качнул головой – не то осуждая, не то восхищаясь.

– А теперь дело потруднее. – Я воткнул прут в землю. – Мой уговор с Пахомом вы знаете: людей я отсюда забираю на свою землю. Вопрос только – когда и как это сделать. Сейчас, с обозом, их не потащишь: сотня душ, половина не ходоки, да и мне в столицу с таким хвостом…

– С таким хвостом, – сказал Первуша, – тебе, боярин, и без дороги беда.

Все повернулись к нему. Первуша вытянул из огня уголёк, покатал в пальцах, не обжигаясь.

– Я в Приказе долго уже, вотчинные тяжбы через меня шли, так что скажу как есть, а ты не серчай. Люди эти – меркуловские тяглые. Беглые. По Правде побег права не гасит: хоть три года, хоть десять – они его. Покажись они на любой дороге, у любой заставы – первый же меркуловский приказчик пишет челобитную, и по всем законам державы их вернут. С приплодом, – он глянул в темноту, где спала ребятня, – и с наказанием, какое хозяин назначит. А тебе, боярин, отдельная грамота: сманивание чужих людей. И вот с этой грамотой Меркулов пойдёт не в суд. Он пойдёт на Большой Совет, при всех родах, и спросит громко: что же это за государев человек, который чужих тяглых к себе уводит? Хороший подарок ему выйдет. Лучше не придумаешь.

Стало тихо. Пахом сидел не шевелясь, и лицо его в отсветах огня было старым – старее, чем днём. Он это знал, понял я. Он это знал всегда, с самого начала, и в землянке, когда я обещал увод, он молчал об этом – потому что тонущий не спорит с тем, кто тянет его из воды.

– Закон, стало быть, – сказал я.

– Закон, – подтвердил Первуша. – Худой, старый, а закон. И покуда он таков, любой твой шаг с этими людьми – Меркулову козырь.

Я смотрел в огонь. Вот она, стена, о которую разбивается вся моя четвёртая дорога, и стену эту не объехать ни болотом, ни серебром, ни владычным конвоем. Её можно только сломать. А ломают такие стены не топором – их ломают там, где законы пишут.

– Хорошо, – сказал я. – Тогда так. Деревня сидит тихо, как сидела, – тут, за болотами, её три года никто не нашёл, потерпит ещё месяц. Савва, оставишь людей для присмотра, чтобы ловчие не сунулись и чтобы никто с выселок раньше срока не высунулся. Едой их надо обеспечить тоже, чтобы отъелись пока меня нет. Пахом за старшего, как и был.

– Оставлю четверых, – кивнул Савва. – С Фотием во главе, он тут уже прижился, вон, храпит в обнимку с тем бородатым.

– А стену… – Я вытащил прут из земли и переломил его. – Стену будем ломать в столице. Есть у меня там пара дверей, в которые с таким делом можно постучать. Худой закон, Первуша, – это ведь тоже всего лишь рецепт. А рецепты я переписывать умею.

Первуша посмотрел на меня поверх огня, и в его глазах впервые за вечер мелькнуло что-то, похожее на любопытство.

– Вот на это, боярин, – сказал он, – я бы поглядел.

Штаб разошёлся за полночь. Савва пошёл проверять, как устроены его люди, Пахом с Силантием – к себе, а я остался у малого огня один и понял, что спать не хочу.

Я пошёл к кухне – проверить котлы на утро, руки сами попросили работы.

Матвей был уже там.

Он стоял над моим хозяйством и вёл ревизию как и Гриша ранее. Заглянул в похлёбку, растёр в пальцах щепоть толчёного корня, понюхал, отломил лепёшку.

– Крахмала много, – сказал он, не оборачиваясь. – А клейковины нет. Как тесто-то держится?

– На соке. Сахара схватываются на горячем камне, вроде корочки.

– Хитро. – Матвей помолчал, вертя лепёшку. – Я, когда ты пропал… я всё думал: чем он там жив. А ты вон. Кухню поставил. – Он повернулся, и я увидел его глаза. – Мог бы и догадаться, дурак. Ты же нас всех так и нашёл. Через котёл.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю