Текст книги "Шеф с системой. Новый вызов (СИ)"
Автор книги: Afael
Жанры:
Бытовое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц)
Шеф с системой. Новый вызов
Глава 1
Утро началось с бунта.
– Не буду я это надевать! – Тимкин голос гремел на весь второй этаж. – Варь, ну ты глянь на воротник! Я в нём как гусь в ошейнике! Куда собираемся-то, скажи хоть!
– Куда надо, – отвечала Варя тем ровным тоном, которым останавливают и бунты, и пожары. – Стой смирно, я пуговицу перешью.
Я сидел внизу, пил утренний взвар и слушал, как наверху рушится мир.
Рушился он основательно. Топот шёл по всем комнатам, скрипели сундуки, хлопали двери. Лёшка с Федькой спорили, чья рубаха чья. Сёмка потерял сапог, и поиски сапога звучали как облава. Маша, единственная, собралась за десять минут и теперь ходила по коридору нарядная, скрипела новыми башмачками и раздавала советы, отчего бунт только креп.
– Са-аш! – Гришка свесился с лестницы, уже в парадном, но с колпачком на голове. Колпачок к парадному он пристроил сам и снимать отказывался. – А куда мы идём? На ярмарку? На арену? Казнить кого-то будут?
– Увидишь.
– Ну Са-аш!
– Увидишь, – повторил я. – Через час всё узнаешь.
Гришка засопел и уполз наверх, докладывать остальным, что шеф молчит как рыба. Наверху немедленно родилась новая версия: Петька авторитетно заявил, что раз всех одевают в чистое, значит, приедет сам Патриарх, и надо срочно вспоминать молитвы. Судя по паническому бормотанию, молитвы вспоминались плохо.
Я улыбнулся в кружку.
Пусть гадают. Такое утро бывает раз в жизни, и я хотел, чтобы они запомнили его целиком, с самого начала, с этого переполоха, с гусиного воротника и потерянного сапога. Память любит подробности.
А сам я всё уже спланировал давно.
Мы сидели с Оболенским в его кабинете и я выложил ему просьбу, которую обдумывал последние дни. Глава Тайного Приказа выслушал, не перебивая, потом долго смотрел на меня поверх сцепленных пальцев.
«Ты понимаешь, что делаешь, Веверин? – спросил он тогда. – Слободских беспризорников – в боярский род. Столица будет плеваться».
«Столица переживёт. Мне нужно, чтобы это было по закону, при дьяке, в княжеской метрике. Так, чтобы ни один суд, ни один род, ни одна тварь с грамотой не смогла до них дотянуться. Пока они ничьи – они добыча. Сироту можно забрать в услужение, приписать к чужому двору, продать. Веверина – нельзя».
«А если ты проиграешь финал?»
«Тогда тем более, – сказал я. – Если меня заберут в столицу, у них должно остаться имя и земля».
Оболенский тогда помолчал, кивнул и записал что-то в свои бумаги. Дьяка с метрической книгой он обещал привезти лично.
Исход случился какой случился. Грамота на Слободку легла сверху, как подарок, которого я не просил, но своей просьбы я не отменил. Наоборот. Теперь всё складывалось одно к одному: земля, имя, закон. Вотчина без наследников – приглашение для стервятников. Вотчина с записанными в метрику наследниками – крепость.
Сегодня я строил стену. Самую важную из всех, что строил в этом мире.
– Готовы! – Варя спустилась первой, раскрасневшаяся, как после боя. – Сенькин сапог нашёлся в бочке, не спрашивай.
Она была в своём лучшем платье, тёмно-синем, том самом, что Зотова заставила её пошить у портнихи. Держалась Варя в нём уже привычно, спина прямая, подбородок ровно. Только пальцы теребили край рукава. Она тоже гадала, что за день сегодня, и тоже не спрашивала. Варя никогда не спрашивала. Она ждала, пока скажу сам, и в этом доверии было больше, чем в сотне вопросов.
Лестница загрохотала, и вниз ссыпалась моя орава.
Я встал и оглядел их. Тимка в ненавистном воротнике. Петька с Сёмкой, торжественные до одури. Сенька с мокрым сапогом. Антон, жующий даже сейчас. Лёшка и Федька в наконец поделенных рубахах. Маша в башмачках и Гришка в неизменном колпачке.
Ещё недавно половина из них рылась в отбросах. Теперь они стояли передо мной чистые, сытые, взволнованные. Вскоре их имена лягут в княжескую книгу рядом с моим.
В горле встал ком. Я загнал его обратно профессиональным усилием.
– Так, – сказал я. – Слушай мою команду. Идём на площадь. По дороге не толкаться, лужи обходить, Антон – доесть до порога. Что будет на площади – узнаете там.
– А хоть намекни! – взмолился Тимка.
– Намекаю. – Я открыл дверь, и утреннее солнце легло на пол горячей полосой. – Сегодня хороший день.
Слободка догадалась раньше детей.
Мы ещё шли по улице, а народ уже стягивался следом. Из окон высовывались головы, торговки бросали лотки, мастеровые выходили из дворов, вытирая руки. Никто ничего не знал, но все всё чуяли: если шеф ведёт свою ораву парадным строем через всю Слободку, значит, будет что смотреть. К площади за нами шла процессия человек в двести, и она росла на каждом перекрёстке.
– Саш, – Тимка вертел головой, – за нами полрайона топает. Ты им тоже не сказал?
– Им тем более.
Площадь встретила нас гулом. Здесь уже собрались свои: Сидор-кузнец в чистой рубахе, что само по себе было событием, Степан-плотник со всей артелью, старик Лука. Угрюмый стоял у коновязи со своими, и Бык с Волком возвышались за его плечом, как два шкафа. У ярмарочных рядов я заметил Наташку, а рядом с ней Макара.
Ждать пришлось недолго.
Кортеж вошёл на площадь с колокольным перезвоном сбруи. Впереди гвардейцы в парадном, за ними возок с княжеским гербом. Слободка притихла, углядев герб. Ещё месяц назад этот герб означал здесь обыск, блокаду или беду. Привычки умирают медленно.
Оболенский спешился сам.
Глава Тайного Приказа был в строгом костюме. За ним из возка выбрался дьяк – сухонький человечек с двумя писарями, которые тащили за ним ларец и толстую книгу в кожаном переплёте с медными углами.
Оболенский подошёл, коротко поклонился мне, я ему. По площади прошёл шорох: Слободка видела, как глава Тайного Приказа кланяется их трактирщику, и запоминала.
– Всё привёз, как договаривались, – сказал он негромко. – Начнём с грамоты?
– Начнём с грамоты.
Оболенский повернулся к площади, и голоса стихли сами, без единого окрика. Он развернул свиток с печатью и стал читать.
Читал он сухо, по-приказному, и именно поэтому каждое слово звучало веско.
Волею Великого Князя Всеволода Ярославича. Земля белая, слободская, со всеми дворами, ярмаркой, рядами и угодьями. Жалуется в вечное и наследное владение. Боярину Александру Веверину и роду его.
На «роду его» я услышал, как рядом тихо втянула воздух Варя.
– … в чём дана сия грамота, – закончил Оболенский, – за подписью и печатью государевой.
Секунду площадь молчала, переваривая. Потом кто-то в задних рядах неуверенно спросил: «Это чего, мы теперь веверинские, что ли?» – и другой голос, побойчее, ответил: «Дурень, это земля теперь наша, слободская, навечно!» – и вот тут площадь взорвалась.
Орали все. Мастеровые качали шапками, торговки голосили, Сидор бил в ладоши так, что с ближней крыши сыпалась пыль. Угрюмый не орал, но ухмылялся во всю свою разбойничью рожу. Слободка была землёй, куда сливали беду со всего города. Теперь у неё было имя и свое будущее.
Я поднял руку.
– Это не всё, – сказал я. – Это даже не главное.
Площадь замерла с открытым ртом. Дети рядом со мной вытянулись в струну, потому что поняли, что сейчас будет про них, ещё не понимая, что именно.
Я кивнул дьяку. Тот с помощниками уже разложил на возке своё хозяйство. Книга легла раскрытая, писарь растёр чернила, второй держал наготове песочницу. Дьяк поднял на меня вопросительное сухонькое лицо.
– Пиши, – сказал я. – Волею владельца вотчины и по государеву дозволению. В род Вевериных, в законные наследники.
Я повернулся к своей ораве.
Они смотрели на меня снизу вверх. Тимка уже догадался, у него отвисла челюсть. Маша ещё нет, она держала Гришку за руку и хмурилась, честно пытаясь понять взрослые слова.
– Дети, – сказал я, и голос пришлось подровнять, потому что он поехал. – Подходить по одному. Дьяк будет спрашивать имя. Называете своё и добавляете мою фамилию.
Тишина стояла такая, что было слышно, как скрипит под писарем возок.
– Веверины вы теперь, – сказал я. – Ну? Кто первый?
Первым, конечно, пошёл Гришка.
Он не пошёл даже, а вышел строевым шагом, как на этап турнира, задрал голову к дьяку и снял колпачок. Сам догадался, что перед книгой надо без колпачка.
– Имя? – спросил дьяк.
– Григорий, – отчеканил Гришка. И добавил, распробовав: – Григорий Веверин.
Дьяк заскрипел пером. Площадь смотрела молча, как ложатся в княжескую книгу буквы, и когда дьяк присыпал строку песком, Гришка привстал на цыпочки, проверяя, всё ли правильно написали. Потом повернулся к площади и поднял колпачок над головой, как знамя.
– Папка-а! – заорал он и бросился ко мне обниматься.
Слободка грохнула.
– Следующий!
Дальше пошло чередой. Тимка назвался с таким лицом, будто примерял корону: «Тимофей Веверин». Голос у него на фамилии дал петуха, чего он, надеюсь, сам не услышал. Петька с Сёмкой подошли парой и парой же были отправлены обратно, потому что по одному. Сенька сказал своё имя шёпотом, и дьяку пришлось переспрашивать трижды. Антон дожевал, вытер рот рукавом и назвался степенно, по-хозяйски. Лёшка и Федька, для разнообразия, не спорили.
Последней шла Маша.
Она подошла к возку, сжав кулачки, и остановилась. Посмотрела на дьяка, на книгу, потом обернулась на меня.
– А девочек тоже можно? – спросила она тихо. – В род?
Площадь притихла. Я присел перед ней на корточки.
– В наш – можно. В нашем роду главней всех девочки. Спроси у Вари.
Маша посмотрела на Варю. Варя стояла белая, с мокрыми глазами, и кивнула ей. Маша выдохнула, повернулась к дьяку и сказала звонко, на всю площадь:
– Мария Веверина!
И вот тут Слободка заорала так, как не орала даже на грамоте. Бабы у рядов ревели в голос, не скрываясь. Сидор гулко сморкался в кулак. Даже писари заулыбались, а дьяк, дописав, разгладил страницу ладонью с неожиданной бережностью.
Вот и стена встала. Орущая и гомонящая стена, которая обнимала меня со всех сторон. Даже Варя присоединилась.
Я выпрямился и нашёл глазами Макара.
Он стоял там же, у рядов, руки в карманах, и смотрел на возок с книгой. Лицо у него было спокойное, но я слишком хорошо знал эту породу спокойствия. Так стоят у чужого окна, за которым тепло.
Я подошёл. Говорить старался тихо, только для нас двоих.
– Макар. Место в книге есть.
Он мотнул головой раньше, чем я договорил.
– У меня род свой. Дед. – Он сглотнул. – Харчевня наша его имя носила. Если я его брошу, оно совсем умрёт. Понимаешь?
– Понимаю. Поэтому не тяну, а предлагаю. – Я помолчал. – Имя деда – твой корень, его бросать нельзя, тут ты прав. Но подумай на досуге: бывает, что у человека два корня, и дерево от этого только крепче. Книга никуда не уедет. Решишь – скажешь. Не решишь – ничего между нами не поменяется, ты мой, с книгой или без.
Макар смотрел в сторону. Желваки у него ходили.
– Подумаю, – выдавил он наконец.
– Больше ничего и не прошу.
Я хлопнул его по плечу и вернулся к возку, где меня ждало последнее дело.
Я заказал у Сидора кое-что. Заранее заказал. Кузнец подал мне его через головы. Я развернул холстину на возке, рядом с метрической книгой.
Передо мной лежали ножи. Сидор делал их по моим чертежам: клинки по руке каждого, рукояти подогнаны, у Гришкиного лезвие короче и легче, у Тимкиного шире, под тесто. На каждой рукояти латунная пластинка, а на пластинке – виверна с вывески трактира.
– Так, – сказал я. – Записанные! Подходить по одному, второй раз!
Дети, уже понявшие, что сегодня можно всё, подлетели мигом. Я вручал каждому нож в руки, рукоятью вперёд, как передают инструмент мастеру, и говорил каждому одно и то же, потому что важное не грех повторить каждому отдельно:
– Это не игрушка и не оружие. Это твоё ремесло и твоя свобода. Человек с ремеслом в руках ни у кого ничего не просит. Береги, точи, работай.
Тимка принял свой нож двумя руками и на секунду сделался старше лет на пять. Маша прижала свой к груди, спохватилась и взяла правильным хватом, как учили на кухне. Гришка проверил заточку на ногте, солидно кивнул Сидору через площадь, и Сидор, здоровенный мужик, приосанился, как мальчишка.
Оболенский стоял у возка и наблюдал за всем этим с нечитаемым лицом. Потом наклонился ко мне.
– Знаешь, Веверин, – сказал он вполголоса, – я в этой должности чего только не видел: заговоры, перевороты, отравления. А вот чтобы боярский род строили из беспризорников – впервые.
– Привыкай, – сказал я. – Дальше будет интереснее.
– Вот этого я и боюсь, – сказал глава Тайного Приказа, но мне показалось, что в его голосе не было ни капли страха.
* * *
Вечером трактир не работал.
На двери висела табличка, которую Тимка выпросил написать лично: «Закрыто. Семейное дело». Ниже Гришка приписал своей рукой: «Все вопросы завтра», – и это была уже чистая самодеятельность.
Столы мы сдвинули в один длинный. Пахло так, что запертая дверь казалась издевательством над городом.
Гости собрались к сумеркам, все свои.
Святозар прибыл первым с бочонком мёда под мышкой, который нёс сам, отмахнувшись от слуги. Старый князь с порога загудел, что в кои-то веки его зовут не решать дела, а есть, и что за это он готов пожаловать мне ещё одну грамоту. Ярослав вошёл следом, и я в который раз отметил, как он заматерел. Из болезненного княжича, которого я когда-то откармливал, вырос широкий спокойный мужик с отцовской повадкой. Он сгрёб меня в объятия, от которых хрустнула спина.
– Наставник, – сказал он. – Ну ты и наворотил за месяц. Мы с отцом на трибуне сидели, я охрип орать.
– Слышал я, как ты охрип. Полгорода слышало.
Иларион приехал последним, к самому столу. Старец вошёл, тонкий и сухой, как всегда, перекрестил трапезную, детей, гуся отдельно, и был немедленно взят в оборот Гришкой, который потащил его смотреть свой новый нож. Иларион нож осмотрел серьёзно и сказал, что таким ножом можно резать хлеб для причастия, чем вознёс Гришку на вершину счастья.
Сели. Стол получился такой, что у меня на секунду перехватило дух, когда я его оглядел.
Во главе я. По правую руку Варя, по левую Матвей. Дальше вперемешку: князья, старец, дети, Макар. Иларион между Гришкой и Машей, Ярослав в окружении Тимки и Петьки, которые смотрели ему в рот. Святозар рядом с Антоном, и эти двое немедленно нашли общий язык на почве еды. Сегодня за этим столом не было чинов. Просто длинный стол, за которым сидела моя семья, включая тех её членов, что носили княжеские имена.
Первый тост сказал Святозар. Он поднялся и обвёл стол взглядом.
– Я старый человек и скажу коротко. Когда мне доносили, что мой бывший поварёнок раздал беспризорникам боярское имя, писари ждали, что я разгневаюсь. А я сидел и думал: вот, наконец-то хоть один род на Севере построен правильно. От котла построен, от работы и доброго сердца. За род Вевериных! Чтоб стоял тысячу лет!
– Тысячу лет! – грохнул стол, и детские кружки со взваром ударились о взрослые чарки.
Дальше пошло как идёт хорошее застолье. Ели, говорили, снова ели. Дети хвастались фамилией. Тимка успел сообщить Ярославу, что он теперь «Тимофей Веверин, из этих, из бояр», и спросить, положена ли ему теперь лошадь. Сёмка с Петькой выясняли, кто в роду старший по возрасту и что это даёт. Маша тихо спросила у Вари, можно ли ей теперь расписываться, и весь вечер выводила пальцем на столе невидимую подпись.
Иларион ел мало, смотрел много. В какой-то момент он наклонился ко мне через стол.
– Хорошее у тебя войско, внучек, – сказал он тихо. – Я много дружин повидал. Твоя – крепче всех, потому что твои за тебя не по присяге пойдут.
– Не войско, отче. Семья.
– А это, – старец улыбнулся своей пергаментной улыбкой, – одно и то же, если правильно готовить. Уж ты-то знаешь.
Матвей за весь вечер сказал слов двадцать, но сидел довольный, я видел. В разгар застолья он поднялся, вышел на кухню и вернулся с блюдом, которого в меню не было. Это были маленькие, на один укус, слоёные пирожки. Поставил передо мной.
– Это что?
– Пробуй, – сказал он.
Я попробовал. Тесто, грибная начинка, и в глубине – знакомая тёмная нота. Моя школа, но сложено было по-своему, не как я учил. Лучше, чем я учил, в одном месте он упростил мою технику и выиграл в сочности.
Я посмотрел на него. Матвей ждал, и уши у него горели.
– Твоё? От начала до конца?
– Моё.
– Хорошо, – сказал я. – Очень хорошо, Матвей. В меню с завтрашнего дня, и под твоим именем.
Он кивнул, забрал блюдо и понёс по столу, угощать. По дороге его перехватила Варя и что-то шепнула, от чего мой су-шеф заулыбался во весь рот.
Кстати, Матвей тоже не стал брать мою фамилию и я его понимал прекрасно. У него была своя, которую он собирался восстановить. Достойное дело, в котором я ему обязательно помогу.
Я откинулся на спинку и смотрел на них. В прошлой жизни у меня был Мишлен, Париж и ни одного человека, который ждал бы меня после смены.
Сейчас у меня была Слободка и семья.
Обмен, о котором я не жалел ни секунды.
За окном стемнело окончательно. Дети начали клевать носами: первым сдался Сенька, уснув на столе. За ним потянуло Машу. Варя поднялась и начала тихую эвакуацию наверх, по одному, по двое. Гришка держался дольше всех, но и его унесли, спящего, с ножом в обнимку, который так и не удалось изъять.
Взрослые остались за столом. Святозар разлил остатки мёда, и разговор, как это бывает, сам собой сменил температуру.
– Ну что, Саш, – Ярослав отставил чарку и посмотрел на меня уже другим взглядом. – Праздники праздниками. До Совета месяц. С чего начинаем?
Я оглядел стол.
Осталось шестеро: Святозар, Ярослав, Иларион, Матвей, Макар и Варя, вернувшаяся сверху с последнего захода. Никто не ушёл. Все понимали, что застолье кончилось, а вечер нет.
– С чего начинаем, – повторил я. – Начинаю с плохой новости. Если до этого дня у нас были цветочки, то теперь пойдут ягодки. Дел столько, что спать будем по очереди.
– Так и знал, – вздохнул Ярослав с довольным видом человека, который именно за этим и остался.
– Загибайте пальцы. Первое: Слободка. Я уезжаю на Совет, и уезжаю надолго, а вотчина должна работать без меня как часы. Значит, нам надо подготовить замены, поговорить с советом и обозначить курс развития.
Все кивнули, соглашаясь.
– Второе: обозы. На Совет я еду не с речами, а с товаром. Сыры, бальзамы, соусы, «Железный Запас» – всё лучшее, что умеем, в количестве, которого хватит накормить и удивить столицу. Половина ещё не сделана. Макар – рыба и всё вяленое на тебе, сроки скажу завтра.
Макар кивнул из своего угла. Придвинулся он к столу уже вплотную.
– Третье, – я повернулся к Соколовым. – Столица. Я там не был никогда, а вы там свои. Мне нужно знть кто с кем дружит, кто кого ест. До отъезда я хочу знать столичную кухню лучше её поваров.
– Это ко мне, – Святозар огладил бороду. – Много лет варюсь. Расскажу такое, что мёд горьким покажется.
– И четвёртое. – Я посмотрел на Илариона. – Отче, на Совете будет Церковь. Мне понадобится понимать, чего она захочет от моих начинаний. Лучше до того, как она захочет.
Старец улыбнулся одними глазами.
– На днях поговорим о желаниях Церкви. Заодно посмотришь, какие у неё погреба, тебе понравится.
Я взял чарку, покрутил. Шестеро смотрели на меня, и в их лицах не было ни тревоги, ни сомнений – только рабочий голод.
– Тогда за работу, – сказал я.
– За работу, – отозвался стол.
За окном спала Слободка, а за ней столица и княжество, в котором придётся наводить порядок.
Ничего. Кухни я перестраивал и побольше.
Хотя нет. Вру. Такую – впервые.
Глава 2
Дом Зотовой пах лавандой.
Меня провели через анфиладу, где каждая вещь стояла на своём месте так давно, что вросла в него. В малой гостиной пришлось подождать. Из глубины дома долетал звонкий голос Маши, читающей по слогам. Слоги давались ей с боем, но отступать она не собиралась.
Аглая Павловна вошла без шороха, как умеют только очень властные женщины.
– Веверин, наконец-то. – Она указала на кресло и села напротив. – Маша тебя в окно увидела, бросила книгу, запрыгала. Я не пустила, у неё урок. Но учти: уйдёшь, не заглянув к ней, – обидишь ребёнка. И меня заодно.
– Зайду обязательно.
– Вот и хорошо. Чай сейчас принесут. – Она оглядела меня с головы до ног. – Ну, рассказывай. Для визита вежливости хватило бы записки. Значит, у тебя дело, и, судя по тому, как ты сидишь, ты не знаешь, с какой стороны к нему подступиться. Мне уже интересно.
Я и не собирался ходить кругами. С этой женщиной политес был тратой времени, и она первая это озвучила.
– Дело. Только не торговое и не государево. – Начало не подбиралось, и я пошёл напрямик: – Не знаю что с Варей делать.
Аглая Павловна откинулась в кресле с видом человека, дождавшегося давно предсказанной погоды.
– Так. А я думала, ты с этим ещё месяц проходишь. Ну, говори как есть.
– Хорошо. Я запутался. – Слова шли трудно. О припасах или кухне я мог говорить часами, а тут язык спотыкался на ровном месте. – Вы знаете, как мы живём. Полгода назад мы с Матвеем купили дом, а в доме оказалась Варя со своей оравой. Выгонять я их не стал, так и зажили. Вроде бы одной семьёй, только между нами с ней всё это время была дистанция. С первого дня. Я чужой человек, который вошёл в её дом и стал главным. Она это приняла, но близко не подпустила.
– Ещё бы она подпустила. Девушка, которая одна тянула столько детей в трущобах, никого близко не подпускает. Она на этом и выстояла. Дальше.
– А дальше я дрался. Гильдия, Белозёров, поджог, убийца, блокада, турнир. Ни одного спокойного вечера. Я воевал, она держала тыл. Дом, дети, трактир – всё на ней стояло. И думать о ней… так думать… мне было некогда.
– А теперь?
– Теперь войны кончились. Первая тихая неделя за полгода. И я ловлю себя на том, что смотрю на неё, и что-то во мне сжимается. А что это – не знаю. Может, то самое. Может, привычка. Благодарность за полгода общего котла. Я в продуктах никогда не ошибаюсь, Аглая Павловна, а тут не могу разобрать состав. Времени не было научиться.
Внесли чай. Аглая Павловна разлила сама и заговорила, только когда за прислугой закрылась дверь.
– Сколько тебе лет, Веверин?
Вопрос был с подвохом, и я ответил осторожно:
– По бумагам скоро двадцать один.
– По бумагам. – Она усмехнулась в чашку. – Я сотню мужчин переслушала за свою жизнь, и ни один твоего возраста так не говорил. Ну да ладно, чужих тайн не выпрашиваю. Слушай теперь меня. Сначала скажу про неё, потом про тебя, потом – что делать.
Она отставила чашку.
– Про Варю. Ты верно разглядел дистанцию, только не понял, из-за чего она есть. Раньше ты был для неё свой. Дерзкий трактирщик из Слободки. Такого можно ругать, что не ест, с таким можно спорить. Расстояние было, но между своими. А потом ты за полгода стал вотчинником и правой рукой государя. Она смотрит на всё это и по сто раз на дню спрашивает себя: а я-то кто при нём теперь? Она ведь не глупа, Веверин, в этом вся беда. Глупая уже мерила бы платья и представляла себя боярыней. Умная видит наперёд. Столицу, Совет, боярских дочек вокруг тебя. Беда в том, что умная сама себе вынесла приговор: я для него слишком простая. Вот и весь секрет. Она не отдалилась от тебя. Она испугалась, что теперь не имеет права приблизиться.
Я молчал.
– Теперь про тебя. Ты сказал: не знаю, что чувствую. И правильно, что не знаешь. Откуда? Ты полгода из боя не выходил. Когда человек дерётся за жизнь, ему не до сердечных разборов. Всё это в нём спит до мирного времени, иначе не выжить. Я это знаю не из книжек. Я вдовой поднимала дело мужа, одна, среди мужчин, которые ставили на то, когда я разорюсь. Мне тогда тоже было не до чувств. Так с чего бы тебе сейчас разобраться в том, на что у людей годы уходят?
– И что вы предлагаете? Разбираться сейчас?
– Ни в коем случае. Сейчас ты только дров наломаешь. – Она покачала головой. – Смотри, что будет. Ты подойдёшь к ней и что-нибудь скажешь, честно, как ты умеешь. А она с перепугу поймёт всё криво. Решит, что зовёшь из жалости. Или что тебе просто нужна хозяйка при доме. И согласится, вот что хуже всего. Согласится, потому что считает себя обязанной тебе по гроб жизни. И будете вы оба жить и до старости гадать, что это было – любовь или расчёт с благодарностью. Оно тебе надо?
– Нет.
– То-то. Вам обоим нужно другое, и оно само едет к тебе в дом. Разлука вам нужна. – Она сказала это просто. – Ты уезжаешь по делу. Лучшей проверки не придумать. Если там, среди дел, приёмов и придворных красавиц, тебя будет тянуть к ней вот тогда ты всё и поймешь. Сам, без подсказок. И она здесь без тебя своё поймёт. Время в таких делах – самый честный советчик, честнее меня.
Я хмыкнул. Крутил два решения, взять или оставить, и оба были плохие. Третье лежало не там, где я искал. Всего-то и нужно было дать времени доварить то, что не доварилось.
– Но просто уехать и оставить её ждать…
– А кто сказал «ждать»? – Аглая Павловна подалась вперёд. – Слушай вторую половину, она важнее первой. Ты уезжаешь, вотчина остаётся. На кого оставляешь? Только не говори, что не думал, ты обо всём думаешь заранее.
– Думал, конечно. Хозяйство расписано: старшие пацаны каждый на своём участке, Угрюмый присматривает за порядком, а над всей Слободкой – Михаил Игнатьевич. Он бывший посадник, город знает насквозь, бумаги, суды, гильдейские дела – всё через него пойдёт. Варя – дом, дети, трактир, как всегда.
– Как всегда, – повторила Аглая Павловна, и в её голосе появилась ласковая насмешка. – Вот. Вот оно, Веверин. План у тебя хороший, спорить не стану. Крепкий план. Михаил Игнатьевич – голова, Угрюмый твой – сила, пацаны – руки. Всё учтено. Кроме того, что в этом плане Варя опять там же, где была все полгода. При доме, при детях, за чужими спинами. Ты уедешь, вернёшься через полгода, и что изменится? Она так и будет смотреть на тебя снизу вверх и спрашивать себя, кто она при тебе. Ты сам, своими руками, только что расписал ей ещё полгода этого страха.
Я открыл рот возразить. Закрыл. Она была права.
– А теперь переверни свой план с головы на ноги. – Аглая Павловна отрезала ладонью воздух. – Всё то же самое, все те же люди, одна перестановка. Наверху – она. Наместница Слободки. Не ключница, не старшая по дому, не «Варя, которая приглядит». Наместница. Официально, с печатью, при народе, с оглашением – ты один умеешь такое обставить. Михаил Игнатьевич при ней советником, и это ему по чину. Он стар, ему власть уже в тягость, а опыт девать некуда, пусть учит. Угрюмый при ней силой. Пацаны при ней руками. А правит – она. Казна, стройки, ряды, спорные дела – её слово будет последнее.
Решение вставало на место с почти слышным щелчком. Я крепко задумался.
– Она полгода держала твой тыл, но держала за твоей спиной, – продолжала Аглая Павловна. – А теперь пусть подержит одна, своим именем. Пусть ошибается и сама чинит ошибки, пусть спорит, пусть сидит ночами над книгами, благо есть у кого спросить совета. Когда она удержит Слободку – а она удержит, я эту девочку знаю, – она сама себе ответит на свой вопрос. Кто она при тебе. И бояться перестанет. Человеку, который правил вотчиной, боярские дочки не страшны. – Она откинулась. – Вернёшься и увидишь не девочку, которая ждала у окна, а хозяйку. Вот тогда, на ясную голову, и поговорите. Если будет о чём. А не будет – что ж, останется у тебя лучший наместник на Севере и надёжный тыл. При любом раскладе ты в выигрыше. Плохого в этой ставке нет.
В гостиной стало тихо. За стеной Маша одолела трудный слог и торжествующе повторила его три раза подряд.
– Аглая Павловна. Я шёл за советом, а вы решили задачу целиком, с гарниром.
– Не льсти, я этого не люблю. – Но по глазам было видно, что довольна. – Лучше скажу, почему я с тобой вожусь, ты ведь наверняка гадал. Таких, как ты, я за жизнь видела двоих. Второй был мой муж. Ты пришёл в город с именем, которое мог выложить на стол в первый же вечер, и половина дверей открылась бы сама. А ты его спрятал и начал с лотка. С драки, с трущоб, с чужих детей. Полгода – и ты помощник государя. Вес, который руками заработал, а не грамотой. Такое я уважаю, Веверин. Это редкость.
Она взяла чашку, сделала глоток и сменила тон так гладко, что я не заметил шва.
– Ну, довольно нежностей. Раз уж ты у меня, есть деловой разговор. Не вздумай отказываться, пока не дослушаешь.
Она прищурилась, и её взгляд прошёлся по мне сверху вниз, как по рулону дорогого сукна.
– Скажи-ка мне. Кто тебе шьёт?
– Шьёт? – Я оглядел себя. – А что не так с моей одеждой?
– С ней всё так, Веверин, в том и дело. – Аглая Павловна поставила чашку. – Ты хоть знаешь, что твой чёрный кафтан обсуждает весь Вольный Град? Чёрный, как ночь, ни золота, ни парчи, пуговки чернёного серебра, воротник этот твой, стойкой. А боярыни, к твоему сведению, спорят где такое взять. Портные с ног сбились. Им несут твой крой, срисованный по памяти, требуют такой же. Они шьют. Выходит убожество. Потому что по памяти можно повторить воротник, но нельзя повторить, посадку. Дай мне твоего портного и лекала.
Я моргнул. Разговор свернул туда, куда я не ожидал.
Кафтан я придумывал сам, перед первой большой встречей с купечеством. Задача была простая: войти в зал так, чтобы меня запомнили раньше, чем я открою рот. Я взял строгий силуэт из прошлой жизни, убрал всё лишнее, оставил чёрное сукно, стойку и серебро. За ткань пришлось выложить безумные деньги. Портной ругался на непривычный крой и перешивал трижды. Результат окупился в первый же вечер. В зале, набитом парчой и мехами, чёрная строгая фигура работала громче любого герба. Оружие сработало. О том, что оно продолжает стрелять по всему городу, я не думал ни разу.
– Лекала отдам, не жалко, – сказал я. – И портного пришлю. А вам это зачем, Аглая Павловна?
– Затем, что я хочу открыть дело. – Она выпрямилась, и я увидел, как в ней проступает львица, что удержала хозяйство против недоброжелателей. – Настоящий Модный Дом. Первый на Севере. Не лавку портного, где шьют что скажут, а место, которое само говорит городу, что носить. С мастерами, с показами для знати и готовым платьем для тех, кто попроще. Я об этом думаю третий год, Веверин. Деньги есть, мастеров найду, помещение присмотрено. Не хватало только идеи с чего начать так, чтобы город ахнул. А теперь ты ходишь по улицам в своём чёрном, и город уже ахает. Понимаешь, что это значит?
Я понимал. Я понимал даже больше, чем она успела сказать, потому что в голове уже щёлкало и складывалось.
Одежда – это знак. Кто как одет, тот так и стоит. Сейчас северная знать одевается из дедовских сундуков, купцы подражают знати, а соседи посмеиваются над всеми разом и везут свои фасоны с Запада, и вместе с фасонами – взгляд свысока. Кто одевает людей, тот и главный. Это правило старше денег.
А теперь если взять и всё это перевернуть. Если Север начнёт одеваться по-своему, в то, чего нет ни у кого… Сначала в очередь выстроится своя знать, потому что новое. Потом купечество. А через год-другой заезжие послы увезут крой домой, и соседские модницы и модники начнут изводить своих портных. И соседи, сами того не замечая, станут смотреть на Север снизу вверх. Влияние через тарелку я уже освоил. Мода работала по тем же рецептам.




























