444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Afael » Шеф с системой. Новый вызов (СИ) » Текст книги (страница 14)
Шеф с системой. Новый вызов (СИ)
  • Текст добавлен: 9 ноября 2026, 14:30

Текст книги "Шеф с системой. Новый вызов (СИ)"


Автор книги: Afael



сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)

– Веверины – род опальный, а он на нём выехал!

– Из грязи!

Слов стало не разобрать. Кричали уже все крупные, разом, стоя, и в этом крике Василиса ясно услышала то, чего не было даже при слове «блокада»: страх за уклад. Им сказали, что мужик может быть человеком, и они завыли.

Всеволод медленно поднимался из-за стола. Лицо у него наливалось тяжёлой кровью, ладонь легла на столешницу.

Богдан рядом закаменел.

– Сейчас, – выдохнул он. – Сейчас государь их…

Государь не успел.

Веверин засмеялся.

Он смеялся громко, в голос, запрокинув голову, – так смеются на ярмарке, когда скоморох удачно упал. Он хохотал посреди боярской палаты, где тридцать родов орали ему в лицо, и от этого смеха палата начала затыкаться. Один за другим. Щербатов замолчал на полуслове, с открытым ртом. Ратмиров сел.

– Ты… ты чего? – сказал кто-то растерянно.

– Простите, бояре. – Веверин вытер глаза. – Простите, ради бога. Не над вами. Просто вспомнил.

– Чего вспомнил⁈

– Мужика одного. Фомой звали, в Слободке жил. – Он всё ещё улыбался. – Была у него корова.

– Какая корова⁈ – рявкнул Щербатов.

– Обыкновенная. Только Фома был человек хозяйственный, зря добро не переводил. Сеном её не кормил – дорого. Кормил соломой с крыши, а как солома кончилась, стал драньём с забора. Доил трижды в день, чтоб побольше вышло. А если молока мало – бил. Для науки, чтоб не ленилась.

В палате повисло молчание.

– Корова, ясное дело, сдохла, – сказал Веверин. – И вот стоит Фома над коровой и говорит: «Порода дрянная. Вот у соседа корова так корова, потому что заморская. Надо за морем покупать».

Тишина стала совершенно особенной.

Василиса поймала себя на том, что перестала дышать. Она видела, как медленно наливаются багровым лица за столом, по мере того как до каждого доходило.

Первым поднялся Меркулов.

– Ты, – сказал он тихо, – сейчас нас коровами назвал?

– Что вы, Данила Иванович. – Веверин смотрел на него честными глазами. – Вас – Фомами.

Палата взорвалась.

Что кричали, Василиса уже не разбирала. Кто-то бил по столу, кто-то лез через лавку, старый Карпов держал своего зятя за плечо, Иларион у стены хохотал, не скрываясь.

Всеволод стоял, опершись на стол, и молчал. Он не багровел больше. Он смотрел на Веверина сверху, и лицо у него было такое, будто он ждал этой минуты весь день и не собирался её сокращать.

Веверин дал им покричать. Он стоял посреди палаты, засунув большие пальцы за пояс, и ждал спокойно.

А потом сказал – негромко, но так, что услышали все:

– Бояре. А давайте поспорим?

Глава 21

Палата висела ровно один удар сердца. Потом рвануло.

– Спорить⁈

– С кем ты спорить собрался, смерд?

– Государь, он нас коровами обозвал!

– Фомами, – уточнил от стены Иларион. – Коровами не называл, бояре, вы уж не наговаривайте.

– Молчал бы, отче!

– Молчу.

– За государеву спину спрятался и лает!

– Опальный род! Дед его в холопы за долги пошёл!

– Дед пошёл, а внук нам про наши житницы рассказывает!

Я стоял и не двигался.

Кричали от души, с настоящей ненавистью, а я слушал этот крик и думал, что так ведёт себя бульон, если под ним прибавить огня. Муть, шум, брызги через край. Снимать надо не суетясь, широкой шумовкой, и снимать до того, как всё осядет обратно.

Пока снимал глазами.

Щербатов орал громче всех, потому что за ним стояли две сотни дворов, три сундука долговых грамот и ни одного мастера. Ратмиров кричал, но косился на Голицына и уже считал. А Меркулов не кричал вовсе. Он ждал, пока горластые выдохнутся, чтобы говорить самому в тишине.

Умный человек Данила Иванович.

Я поднял руку, и на меня, конечно, не посмотрели. Тогда я заговорил тихо и проняло.

– Вы до сих пор не поняли, бояре.

Услышал ближний. За ним ещё двое. Крик пошёл на убыль сам собой, потому что людям всегда хочется расслышать то, что говорят тихо.

– Чего мы не поняли? – крикнул Щербатов.

– Вы думаете, будто Князь меня от вас прикрывает.

Я обвёл их взглядом.

– Всё наоборот. Это Князь вас от меня прикрывает.

– Ты ополоумел, – выдохнул Ратмиров.

– Может быть. Но раз уж вы всё равно на меня орёте, послушайте заодно, что бы я сделал, не будь у нас с государем уговора. Раз в жизни полезно поглядеть на свои дела с чужого места.

– Государь!.. – начал Щербатов.

– Пусть говорит, – сказал Всеволод, не поднимая головы.

– Спасибо, государь.

Я подошёл к столу и оперся ладонями напротив Меркулова.

– С тебя и начну, Данила Иванович, ты у нас самый крупный. Первым делом я залил бы Север дешёвой солью. Не через год, через месяц. Семь ключей по Верхней волости стоят брошенные, устав написан, мастеров выучу за две седмицы. Поставил бы цену вдвое ниже твоей и держал бы полгода себе в убыток. Мне есть чем этот убыток закрыть, а тебе нечем.

Меркулов молчал.

– Дальше я забрал бы у вас мастеров.

– Это как ты их заберёшь? – не выдержал Голицын. – Они мои!

– Кузнец твой что имеет, Матвей Матвеич?

– Кормится. Изба, огород, оброк скощен.

– Кормится. А я даю два раза в месяц серебром на руки, дом, уголь и железо за свой счёт. Работает восемь часов, за науку плачу отдельно. И зову его уважительно, потому что он мастер, а не тягло. Долго он у тебя пробудет?

Голицын открыл рот и закрыл.

– Я даже сманивать никого не стану. Просто дам знать, что беру. Придут сами, сбегут от вас с семьями и с инструментом. Ко мне так уже приходили и никто их за руку не тянул.

По палате прошло движение. Ратмиров переглянулся с Голицыным, и на этот раз оба не крикнули.

– Промыслы у вас встанут к осени, – сказал я. – Тогда вам понадобятся деньги, и вы пойдёте к ростовщикам. А ваши долговые грамоты к тому времени будут скуплены. Не мной. Я в этом деле никто, у меня ни имени, ни родословной, мне их никто не продаст. Через людей, у которых имя есть.

Головы повернулись к Гостиной сотне.

Демидов сидел неподвижно.

– Фрол Лукич. – Голос у Щербатова сел. – Ты чего молчишь-то?

– А что тут скажешь, Пётр Саввич. – Демидов не повернулся. – Александр Владимирович излагает верно. Так это и делается.

– Ты бы стал⁈

– Я купец. Предложат выкупить долг с барышом – выкуплю. У меня к твоим грамотам ни любви, ни ненависти, у меня к ним цена.

Щербатов плюхнулся на лавку, словно его ноги перестали держать.

– Дальше рассказывать?

Мне не ответили.

– Дальше скучно. Дальше вы приезжаете в нетопленые усадьбы, потому что дрова возить некому, все возчики у меня. В амбарах пусто, зерно ушло за долг. Дружина расходится, потому что ест каждый день. И сидите вы в холодных палатах со своей родословной. И тут выясняется, что родословную съесть нельзя. Вот беда, да?

Я оттолкнулся от стола и медленно пошёл вдоль него.

Они смотрели на меня все. И в их глазах стояло одно и то же выражение, знакомое мне по Белозёрову, – выражение человека, который только что заново сложил столбик и получил другую сумму.

Наконец-то посчитали.

– И тут самое смешное, бояре. – Я остановился. – Ничего этого я не делаю. Я вошёл к вам с хлебом и солью и позвал в общее дело, на равных, с долей по вкладу и с уставом даром. А вы мне кричите, что я смерд, холоп и внук должника.

Я оглядел палату ещё раз.

– Так что я, пожалуй, подумаю, стоит ли с вами работать вообще.

Никто не крикнул. Слышно было, как трещат свечи, как скребёт пером княжий писец и как тяжело, с присвистом, дышит Щербатов.

Потом за спиной у меня скрипнула лавка. Всеволод поднимался из-за стола.

Князь поднялся, обеими руками опершись на стол, и палата поднялась вместе с ним. Он махнул – сидите.

– Так, – сказал он. – Так, так, так. Александр Владимирович.

Я обернулся.

– Остынь, – сказал Князь. – Куда тебя понесло?

Ага. Началось.

– Государь…

– Помолчи. Ты говорил – я слушал, теперь наоборот. – Он вышел из-за стола и встал между мной и боярским рядом, широкий, тяжёлый, в простом тёмном кафтане. – Ты мне тут что устроил? Ты у меня в палате моих бояр пугаешь. Пришёл, накормил, а потом расписал им, как ты их по миру пустишь.

– Я ответил на то, что мне было сказано.

– Тебе было сказано много лишнего, верно. – Всеволод обвёл взглядом стол, задержавшись на Щербатове. – И за это с ними я разберусь сам, без тебя. Но ты, Александр, меру знай. Не пугай мне людей. Это старые рода. Их деды с моим дедом против врагов стояли и с одного котла ели. Они мне опора, а не дичь, на которую ты будешь ставить силки.

Красиво. Врал бы кто другой – я бы поверил.

Я стиснул зубы, изображая как у меня ходят желваки от злости.

– Как прикажешь, государь.

– Не слышу.

– Как прикажешь. – Я отвернулся, глядя в сторону. – Опора – так опора. Хлипковата только твоя опора. Сидят, за медяк лаются, а из-под носа у них кормушку уводят.

– Веверин.

– Молчу.

По палате пошёл выдох.

Я его услышал – тихий общий вздох людей, у которых разом отпустило под ложечкой. Щербатов промокнул лоб рукавом. Ратмиров расправил плечи, посмотрел на меня уже иначе, с прищуром. Голицын шепнул что-то соседу, и оба хмыкнули.

Вот и всё. Купились.

Мужиков, которые полминуты назад пересчитывали свои усадьбы на дрова, вернули к жизни четыре княжьих слова. Теперь у них снова были деды на войне, снова была опора трона, и снова перед ними стоял наглый повар, которого хозяин осадил.

Самое приятное в этой работе – когда люди делают ровно то, что ты для них приготовил.

– И вот ещё что, бояре. – Всеволод повернулся к столу. – Про смерда и холопа я слышал.

Палата притихла.

– Веверины – род древний. Опальный был, верно. – Он говорил спокойно, не повышая голоса. – Только опалу с них снял Святозар, а потом я, своей рукой, и вотчину дал я, и государевым человеком по продовольствию поставил тоже я. Стало быть, всякий, кто орёт ему в лицо «холоп», орёт это мне.

Тишина стала другая.

– Пётр Саввич, – сказал Князь.

Щербатов поднялся, красный пятнами.

– Государь, я…

– Сядь. Я не суда с тебя требую, я тебе разъясняю. Дальше сами думайте, кому что кричать. – Он вернулся за стол и сел. – А теперь по делу. Александр Владимирович тут предложил спорить. Я, признаться, тоже не понял, о чём спор. Объясни, Веверин. Только коротко, без своих коров.

– Без Фом, – сказал я.

– Без Фом.

Я вышел на середину палаты.

– Спор простой, государь. Бояре считают, что я тут сказки рассказываю. Что цепочки – вилами по воде, что мужик работать не станет, что без южного товара мы к осени ляжем. – Я оглядел стол. – Слова у нас с ними кончились, дальше словами говорить бесполезно. Значит, надо показывать.

– Что показывать?

– Всё. – Я развёл руками. – Дайте мне срок и не мешайте. Я беру Вольный Град, свою вотчину и те рода, у которых хватило духу сегодня встать. – Кивок на дальние лавки. – Ставлю варницы по новому уставу, пускаю цепочки, договариваюсь с людьми так, как считаю нужным: плата, семена под осенний выкуп, послабление в недород. И через срок кладу вам на стол не рассказ, а счёт. Соль, солонина, бочки, железо, сукно, серебро в казну. Всё, что я сделал, – против того, что за тот же срок сделают они со своими вотчинами.

– И что тебе с того? – спросил Меркулов.

Он говорил уже спокойно. Осмелел вместе со всеми.

– Мне ничего. Это вам с того. Если я выиграю – вы принимаете устав мануфактур и те три послабления мужику, о которых я говорил. Всей думой, при государе, с записью.

– А если проиграешь?

Вот он. Как по нотам.

– А если проиграю… – Я помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы они успели облизнуться. – Тогда назначайте цену вы, бояре. Сами. Мне-то что предлагать, я, по-вашему, всё равно смерд.

За столом зашевелились.

Меркулов медленно поднялся, оправил кафтан. Он смотрел на меня, а я смотрел на него, и на этот раз мы оба знали, что делаем.

Только он думал, что знает.

– Раз сам предложил, Александр Владимирович, – сказал он, – тогда давай считать по-настоящему. Без обид потом.

– Без обид.

– Государь, дозволь нам с ним порядиться?

Всеволод откинулся на спинку.

– Рядитесь, – сказал он. – Мешать не стану.

– Мне нужно три месяца, – сказал я.

– Сколько? – переспросил Меркулов.

– Три месяца. За меньший срок ни одна варница не встанет.

По палате пошёл шумок, и я услышал в нём то, что и рассчитывал услышать. Три месяца – это лето. За лето многое случается: пожары, недород, мор, разбой. За лето можно тихо помочь любому из этих несчастий произойти.

Они уже считали свои возможности.

– Не пойдёт, – сказал Меркулов.

– Почему?

– Потому что блокада, Александр Владимирович. – Он развёл руками с сожалением. – К осени мы и без твоих опытов ляжем, ты сам это красиво расписал. Какие три месяца? Месяц.

– Месяц? – Я нахмурился. – Данила Иванович, за месяц не встанет и одна варница.

– Так ты ж говорил, что за две седмицы мастеров выучишь.

– Выучу. А поставить, обжечь, довести до толку…

– Значит, у тебя ничего и не готово, – сказал Меркулов и повернулся к столу. – Слышите, бояре? Час назад он нам обещал за месяц Север дешёвой солью залить. А как до дела дошло, ему уже три месяца подавай.

Со стороны Щербатовых засмеялись. Ратмиров крякнул. Голицын смотрел на меня уже совсем весело.

Хорошо. Пусть смеются. Смеющийся человек подписывает не глядя.

– Два месяца, – сказал я.

– Месяц. – Меркулов упёрся кулаками в стол. – Месяц, и ни дня больше. Иначе разговор пустой.

Я выждал. Провёл ладонью по лицу, словно меня загнали в угол. Оглянулся на Князя. Всеволод сидел, разглядывая свои ногти.

За дальними лавками кто-то из малых родов нервно кашлянул.

– Чёрт с тобой, – сказал я. – Месяц.

– Вот и славно, – сказал Меркулов.

Он даже расслабился. И зря, потому что дальше говорить начал я.

– Тогда мои условия, и они не обсуждаются. Первое. Никакой помехи. Ни один из вас не задирает цену на то, что я покупаю, не перекупает у меня людей и подводы, не тормозит мои обозы на своих дорогах, не пишет на меня жалоб в приказы. Не мешать – значит не мешать вообще.

– Само собой, – быстро сказал Ратмиров.

– Само собой у нас недавно на тракте случилось, – сказал я. – Так что запишем.

Улыбки за столом слегка привяли.

– Второе. Если со мной или с моими людьми что-нибудь произойдёт – пожар, разбой, отравление, стрела из кустов, – спор считается проигранным вами. Всеми. Целиком.

– Это оскорбление! – вскинулся Щербатов.

– Это условие. Не хочешь – не подписывай.

– Я проконтролирую, – сказал Оболенский.

Он произнёс это негромко, со своего места, не поднимая головы от бумаг, и палата почему-то замолчала.

– Тайный Приказ будет вести это дело отдельно, – продолжал он в наступившей тишине. – По всякому случаю: по каждому пожару, по каждому падежу, по каждой пьяной драке, где помянут Веверина. Спрашивать буду быстро и без разбора чинов. – Он поднял глаза. – Так что вы, бояре, лучше своих людей упредите. А то бывает, что холоп по глупости соломы подпалил, а разбираются потом с хозяином.

Щербатов сел.

– Третье, – сказал я. – Считаем по-честному. Счёт ведёт не Веверин и не бояре, а Гостиная сотня. Фрол Лукич, возьмётесь?

– Возьмёмся, – сказал Демидов. – Роспись по обеим сторонам, за подписями старшин. Спорить с ней потом бесполезно, там цифры.

– Теперь ваша ставка. – Я повернулся к боярам. – Выиграю – устав мануфактур и три послабления. Всей думой, с записью, при государе.

– А проиграешь? – Меркулов улыбался. – Ты сказал, цену назначаем мы.

– Сказал.

Он не спешил. Оглядел стол, собирая взглядом своих, – и я видел, как за эти несколько мгновений в нём поднимается то, ради чего вся эта затея и затевалась. Спесь это была.

– Голову твою мне не надо, – сказал он наконец. – Ты, Александр Владимирович, человек полезный. Пусть будет так: проиграешь – снимаешь с себя боярство. Сам. Тут же, при всех, и с записью в разряд. И возвращаешься к тому, чем занимался, – к горшкам. – Он помолчал. – Поваром при государе быть не зазорно, поварам у нас честь. Только в эту палату ты больше не войдёшь и говорить нам, как жить с нашими мужиками, не будешь.

Тишина.

Я не отвечал дольше, чем требовалось. Пусть посмотрят.

Всё правильно они посчитали, между прочим. Всё, кроме одного: они думали, что отнимают у меня самое дорогое, – и не догадывались, как мало я держусь за боярскую шапку.

– Государь, – сказал я. – Ты это слышал.

– Слышал, – сказал Всеволод. Он смотрел на меня, и лицо у него было каменное. – Что, повар, боязно?

– Боязно, государь.

– А ты не спорь тогда.

– Уже поспорил. – Я повернулся к Меркулову. – Принимаю. Проиграю – сниму боярство при всех и уйду к горшкам.

По палате прокатился довольный шёпот.

– И третье условие мне тогда тоже позволь, – сказал я. – Раз ставка такая.

– Ну?

– Если выиграю – вы бороды сбреете. Все, кто сегодня кричал.

Палата онемела.

– Что⁈ – Щербатов подскочил. – Да ты!.. Бороду⁈ Это ж… государь, да это ж срам, это ж честь родовая!..

– Ровно такой же срам, как боярство с себя снять, Пётр Саввич. – Я развёл руками. – Вы ставите мне позор, я вам – позор. Или у вас позор дороже?

– Государь!..

– А чего ты орёшь, – с интересом сказал Всеволод. – Ты ж выигрывать собрался. Тебе-то что за печаль?

Щербатов открыл рот. И закрыл.

Меркулов засмеялся первым. Он смеялся коротко, сухо, без всякого веселья, и, отсмеявшись, сказал:

– Хорошо. Принимаю и бороду. Пиши, государь.

Писец писал быстро, вслух проговаривая то, что ложилось на пергамент. Палата слушала. Меркулов стоял, заложив большие пальцы за пояс, и время от времени поправлял:

– «…не чинить помех ни в чём» – так и пиши, чтоб потом не толковали вкривь.

– «…ни в чём», – повторил писец.

– И про счёт добавь. Что счёт ведёт Гостиная сотня и что счёт этот окончательный.

Всё шло гладко, и я уже начал прикидывать, как поеду отсюда на подворье и что скажу Матвею, когда с дальнего конца стола поднялся Ратмиров.

– Государь. Ещё одно условие, коли уж пишем.

– Ну?

– Уговор должен быть честным. – Ратмиров смотрел не на Князя, на меня. – Веверин у нас взялся показать, что мужиком и своим товаром можно поднять державу. Пусть показывает. Своими руками и руками своей голытьбы. А не княжьей казной.

– Верно! – обрадовался Щербатов. – Дело говорит! Иначе что за спор – государь ему серебра отсыплет, он на это серебро всё и купит!

– Записывай, – сказал Ратмиров писцу. – Ни княжья казна, ни казна церковная в этом деле не участвуют.

Он произнёс это и сел с видом человека, который только что закрыл единственную щель. Наивный.

Стук посоха о каменный пол ударил по палате, как выстрел.

Феофан поднимался медленно, во весь свой рост. Он оглядел стол сверху, и я в первый раз увидел, каким становится лицо Патриарха, когда он злится.

– Белены объелись, бояре? – спросил он тихо.

Ратмиров привстал:

– Владыка, я…

– Сядь, Пётр Ильич. Я тебя вижу.

Ратмиров сел.

– Я вас слушал сегодня. – Феофан обвёл палату посохом, не торопясь. – Слушал, как вы кричите про соль. Слушал, как вы кричите про мужиков. Молчал, потому что дела ваши мирские и вам их решать. А теперь ты, боярин, встаёшь и объявляешь при всех, куда Церкви девать её серебро и её хлеб.

– Владыка, уговор же…

– Уговор ваш с ним, а не со мной. – Посох снова стукнул. – Кто ты таков, чтобы указывать Церкви, кому она даёт и кому не даёт? Тебя когда в патриархи поставили, Пётр Ильич? Я, видно, пропустил.

По палате прокатился короткий смешок и тут же умер.

– Впрочем, – Феофан вдруг успокоился так же быстро, как вспыхнул, – впрочем, в одном ты прав. Спор должен быть честным, иначе он ничего не стоит.

Он повернулся ко мне.

– Слушай, Веверин, и ты, государь, слушай. Прямых денег Церковь в это дело не даёт. Ни медяка из патриаршей казны, ни медяка из епархиальных. Раз уговор – значит, уговор.

Ратмиров начал улыбаться.

– Но. – Патриарх поднял палец, и улыбка на боярском лице остановилась на полпути. – Кому сдавать в наём монастырские житницы, амбары и луга – решаю я. Кому продавать монастырский хлеб и по какой цене – решаю я. Куда гонять монастырские подводы, где ставить обозные дворы и кого пускать ночевать – тоже решаю я. И если Церкви покажется выгодным сдать свои житницы боярину Веверину, а не боярину Ратмирову, – она их сдаст, и никто мне слова поперёк не скажет.

Он помолчал.

– Вопросы есть?

Вопросов не было.

– Записывай, – сказал Феофан писцу. – «Церковного серебра в дело не даётся». Слово в слово. А про житницы, амбары и подводы не пиши ничего, там писать нечего, там хозяйское дело.

Писец посмотрел на Князя. Князь едва заметно кивнул.

Иларион у стены разглядывал потолок с таким постным лицом, что я едва не рассмеялся вслух.

– Теперь моё, – сказал Всеволод.

Он поднялся и вышел из-за стола, и палата снова встала.

– Из казны Веверину не дам ничего, – сказал Князь. – Ни гривны, ни зерна, ни подводы. Это справедливо. – Он выждал. – И вам, бояре, не дам ничего. Ни ссуды, ни отсрочки по недоимкам, ни воинской помощи на промыслах. Спор – так спор. Полезете ко мне за месяц с просьбой – выставлю за дверь.

Ратмиров открыл рот. Всеволод посмотрел на него, и рот закрылся.

– Срок – месяц, от завтрашнего утра. Счёт ведёт Гостиная сотня, роспись – за подписями старшин. Помех не чинить никаких, ни явных, ни тайных. Тайный Приказ ведёт это дело особо, – он кивнул в сторону Оболенского, – со всей строгостью. Выиграет Веверин – дума принимает устав мануфактур и три послабления работному люду. Выиграете вы – снимает с себя боярство при всех и с записью в разряд. Ну и бороды. – Он усмехнулся уголком рта. – Бороды тоже пиши.

Писец дописал, посыпал песком, встряхнул. Пергамент пошёл по кругу: Меркулов, Ратмиров, Щербатов, Голицын, Карповы, Одоевский за малые рода – руку он прикладывал долго и старательно, потом Демидов от Сотни, потом Феофан.

Дошло до меня.

Я взял перо и подписался быстро – Веверин, – потому что стоять с пером над этой бумагой дольше необходимого мне не хотелось. За плечом сопел Богдан Боровичский, который зачем-то подошёл и встал рядом, будто меня надо было прикрывать.

Последним подписывал Всеволод. Он не глядя протянул руку, и ему подали печать – тяжёлый чёрный чурбак с рукоятью, обмотанной кожей.

Воск капнул на пергамент. Князь придавил его сверху всем весом ладони.

– Быть по сему, – сказал он.

И палата выдохнула.

Дальше начался обычный шум. Кто-то требовал переписать себе список, кто-то уже спорил о завтрашней росписи у Демидова, Щербатов громко объяснял соседям, что бороду свою он не отдаст ни при каких обстоятельствах, потому что выигрывать надо, а не бороды считать.

Я стоял и смотрел на них.

Они уже расслабились, уже похохатывали, строили планы на месяц вперёд, и в этих планах я был мелкой досадной помехой, которую вот-вот уберут с дороги.

Они не знали одной простой вещи.

Они думали, что дали мне месяц на то, чтобы начать, а в Вольном Граде уже месяц стучали топоры, гнали смолу, размечали монастырские луга под выпасы и ставили новые погреба. У Гремячего ключа скоро встанет готовая печь и лари. Пятнадцать малых родов сидят у дальней стены с готовыми людьми, лесом и подводами. Церковь пекёт хлеб со вчерашнего дня.

Мне не нужен месяц на то, чтобы начать. Мне нужен месяц на то, чтобы они не мешали.

– Ну что, повар, – сказал сзади Всеволод. – Влип?

– Влип, государь.

– Врёшь ведь.

– Вру, – согласился я.

Всеволод хмыкнул и отошёл – к нему уже подбирался Меркулов с каким-то вопросом о завтрашней росписи.

Ко мне подошли свои.

Первым – Богдан, который так и не отлип от плеча.

– Слышь, Александр Владимирович. – Он оглянулся на бояр и понизил голос. – Ты это… ты как? Месяц-то. Успеешь?

– Успеем.

– А ежели нет?

– Тогда буду варить тебе щи. – Я ухмыльнулся. – Богдан Ильич, ты завтра с утра нужен мне трезвый и злой. Собираем совет малых родов и начнем работу.

Богдан подумал и кивнул.

– Василиса просила спросить, – сказал он вдруг. – Она говорит, если бояре начнут гадить, то начнут не с нас, а с малых. С тех, кто слабее.

– Умная у тебя жена.

– Знаю, – согласился Богдан без всякой гордости, потому что и так это знал. – Так что ей сказать?

– Скажи, что она права и что скоро работы ей найдётся столько, что не обрадуется.

Богдан крякнул и пошёл к своим.

Святозар добрался до меня третьим, растолкав по дороге двоих Щербатовых, и с ходу вцепился в рукав.

– Бороды, – сказал он трагическим шёпотом. – Саша. Бороды!

– А что бороды?

– Ты понимаешь, что ты сотворил? Ты им теперь месяц спать не дашь! Они ж теперь не о деле думать будут, они щупать её будут по десять раз на дню! – Он вдруг счастливо захихикал. – Щербатов-то, Щербатов! Он же её с юности растит, он её маслом мажет!

– Батя, – укоризненно сказал подошедший Ярослав.

– А что батя? Я, между прочим, за него не расписывался, я за Соколовых расписывался. – Святозар помрачнел так же быстро, как развеселился. – Ты вот что, Саш. Ты не форси. Месяц – это мало. Люди – они на подъёме хороши, а через две седмицы у тебя начнётся: то ось сломалась, то мужик запил, то дождь. Я много лет хозяйство держу, я знаю.

– Знаю, что знаешь. Потому и приеду к тебе первым делом.

– Ко мне первым делом… – Он огладил бороду и сразу стал похож на человека, которому сказали хорошее. – Ну то-то. Сыроварни расширены, погреба заложены. Стада гоним. Приезжай, будем считать.

Феофан уходил через боковые двери, и у самого выхода обернулся. Поймал мой взгляд. Ничего не сказал – просто стукнул посохом об пол, один раз, коротко, и вышел.

Иларион задержался.

– Ну что, внучек, – сказал он, подойдя вплотную и разглядывая меня снизу вверх. – Доволен?

– Пока нет, дедуль.

– И правильно. – Он покивал. – Ты им сегодня хорошо в душу плюнул. Красиво, при всех. Только запомни: битый боярин – он как битая собака. Пока хозяин смотрит – сидит. А отвернёшься…

– Я не отвернусь.

– Ты не отвернёшься, а люди твои? – Старец пожал плечами. – У тебя в Вольном Граде мальчишки. Ты об этом думай, а не о бородах.

Он перекрестил меня коротким скупым движением и пошёл догонять Патриарха.

Палата пустела. Гудели голоса в сенях, кто-то требовал коней, писец собирал листы. Меркулов, проходя мимо, остановился на два счёта.

– Александр Владимирович.

– Данила Иванович.

Мы посмотрели друг на друга.

– Ты меня сегодня переиграл, – сказал он спокойно, без злобы. – Дважды. С хлебом и с бородами. Я на первое купился, на второе – сам полез.

– Бывает.

– Бывает. – Он огладил свою бороду, широкую, тщательно расчёсанную. – Только ты вот о чём подумай на досуге. Я тут не самый злой. Я – самый считающий. Со мной ты всегда договоришься, потому что я вижу цифры. А есть за этим столом люди, которые цифр не видят вовсе. Они видят обиду.

– Спасибо за науку, – сказал я сухо, вспоминая людей, которых спасал от голода.

– Не за что. – Меркулов пошёл к дверям и уже от порога добавил: – Через месяц у меня будет к тебе разговор. Про варницы. Если ты к тому времени ещё будешь боярином.

Я остался один посреди опустевшей палаты.

На столе стоял мой поднос – пустой, если не считать крошек и берестяной солонки. Соли в ней не осталось совсем. Кто-то из бояр, уходя, вытряхнул её досуха – то ли на пробу, то ли на память, то ли просто потому, что бесплатное.

Я взял солонку, повертел в руках.

Тридцать дней. От завтрашнего утра.

Ничего. Мне и меньше давали.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю