Текст книги "Шеф с системой. Новый вызов (СИ)"
Автор книги: Afael
Жанры:
Бытовое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)
Глава 18
Василиса не спала.
Догорала третья свеча, а счётные книги перед ней лежали всё те же. Цифры в них она помнила наизусть. Считать их было незачем, но голова просила дела, пока муж не вернулся, – и она считала.
Богдан ушёл засветло, по зову винного купца Елизарова на торговый разговор. Вот только торговый разговор до полуночи не длится. А столица перед Советом набита чужими дружинами, и с родом их веса могло случиться что угодно. Никто бы и не спросил.
За перегородкой спали дети. Старшие – тихо, по-походному, война приучила. Младшая посапывала и ворочалась. Ей снилось что-то интересное.
Шаги во дворе она узнала раньше, чем брякнуло воротное кольцо. Его шаги – и не его походка. Так тяжело Богдан ходил один раз в жизни, после ультиматума, и у Василисы всё подобралось внутри.
Он вошёл. Стянул шапку, сел к столу не раздевшись. Посмотрел на жену – и мимо неё, в стену.
– Налей чего-нибудь.
Она налила. Богдан выпил, не заметив даже. Помолчал.
– Веверин жив.
Трещала свеча. Василиса медленно села напротив.
– Ты пьян?
– Я его видел. Вот как тебя. – Он провёл ладонью по лицу, шрам шевельнулся под пальцами. – Столица по нему панихиды служит, а он сидит на подворье владычников, живой… Погоди. По порядку, а то запутаюсь. Только слушай, Василиса: за то что я тебе расскажу головы снимают. Не вздумай никому про этот разговор.
– Наши головы под закладом с того дня, как ты съездил к дьяку. – Она сложила руки на столе. – Рассказывай.
И он рассказал.
Как Елизаров звал о торговом говорить, а привёл за стены обители Владычного полка. Как в трапезной сидели Соколовы – оба, старый и молодой. У стола стоял Демидов, к которому Богдан и на поклон не пробился бы за год. Что лежало на столе. И как поднялся навстречу мертвец, по которому неделю звонили колокола, и сказал: садись, воевода, разговор есть.
– Он знает. – Богдан смотрел в столешницу. – Про донос, про дьяка и Медвежий брод. С зимы знает. Я стою и думаю: вот и суд, свидетели в сборе… А он мне: за что тебя судить? Ты меня топил – а получилось так, что вытолкнул наверх. Понимаешь, нет? Мой донос его Князю на стол положил. С доноса и пошло: Вольный град, милость, вотчина… Он мне это в лицо сказал. Спокойно так, знаешь. Перечислил и стоит улыбается. И работу дал. Рода собирать перед Советом, мелкие.
Василиса слушала не перебивая. Так она слушала всегда, когда счёт шёл на судьбу рода.
– Что за карта была? – спросила она, когда муж замолчал.
– А вот тут держись. – Богдан подался вперёд и понизил голос, хотя в доме кроме детей и не было никого. – Война на той карте, которая без мечей ведётся. Измором. Против нас война. Соль перекрыта, потому и подорожала. Пшеница пропала с торга тоже поэтому. Серебро зажато, купцы с юга не едут. Нас душат, Василиса. Всю державу. Я так Соколовых душил, если помнишь. Караваны, торг… Только мой размах был уезд. Я на карту глянул – и ноги ослабли. Свою войну узнал. Как пса своего в чужом дворе.
– Кто?
– Соседи. Все трое, а правит один. Веверин говорит, что точно один кто-то управляет
– Веверин говорит…
Она поднялась, отошла к печи, поправила заслонку, хотя заслонка в том не нуждалась. Мысли просили движения рук. У них с мужем это было общее, только Богдан в такие часы точил железо, а она перекладывала барахло.
Мертвец жив. Знает про донос – и не мстит, а ещё собирает за один стол Соколовых, Гостиную сотню и род, который его заказывал. А на столе у мертвеца – война, которую в державе ещё никто не разглядел.
Любая из этих вещей не помещалась в голове поодиночке. Вместе они складывались во что-то без имени, и Василиса запретила себе спешить. Спешка в таких раскладах стоит слишком дорого.
– Теперь рассказывай заново. – Она вернулась к столу. – Всё, что видел. Как сидели, кто что ел, кто на кого смотрел, кто смеялся. До мелочи, Богдан.
Богдан рассказывал заново до второго петуха.
Василиса спрашивала – он вспоминал. Кто где сидел, кто что говорил. Выходило, что Демидов больше молчал, но когда открывал рот, все ждали. Молодой Соколов сперва сидел белый, а под конец сам подал руку. Старый ворчал, только по этому ворчанию было ясно, что он в деле давно и по своей воле. Елизаров вертелся при Веверине, как приказчик при хозяине, – это Елизаров-то, первый винный человек столицы.
– А сам он какой? – спросила Василиса.
– Веверин-то? – Богдан задумался. – Молодой. Моложе, чем я ждал. Рыжий, худой. Ты вот спроси меня, чем он взял, – а я не отвечу. Голоса не повышал. Не грозил, золотых гор не сулил. А я сидел и слушал, как пацан перед сотником. И Соколов-старший так же слушал. И Демидов.
Василиса кивнула и придвинула чистый лист. Думать она привыкла пером.
– Ложись. Мне надо посчитать.
– Чего тут считать? Либо идём к нему, либо до света бежим из столицы. Третьего нет.
– Вот это и посчитаю. Ложись, ты своё сегодня отработал.
Богдан потоптался, хотел что-то добавить – и не стал. Ушёл за перегородку. Василиса осталась со свечой и листом.
Начала она с того, что умела лучше всего: искать, где ловушка.
Ловушка не находилась. Если Веверину нужно было признание – признание у него уже есть. Если стравить их с Соколовыми – тогда зачем молодой подавал руку? Если выманить род в столицу и взять – так они и без того в столице, беззащитные, бери хоть сейчас. Она вертела расклад и так и этак, и не находила ловушки. Игра не читалась, и вот это было хуже всего. С ними играли это точно, но каким образом она не могла понять.
Ладно. Она отложила первый лист и взяла второй. Раз непонятно, чего он хочет, – надо понять, кто он таков.
Про Веверина она знала то же, что вся держава, и до этой ночи держала это за молву. Молва любит приврать. Но теперь каждую байку приходилось пересчитывать заново, – потому что главная байка, про мертвеца, только недавно сидела перед мужем за столом.
Она стала пересчитывать.
Человек вызвал Великого Князя на поединок – это раз. На спор вызвал при всём Севере, где ставкой стояли пять частей Вольного города. Уже за одно это Всеволод изводил роды под корень, однако тут он вызов принял. Принял – и проиграл. А дальше начиналось то, чему Василиса третьего дня не поверила, когда торговка на рынке пересказывала: Веверин выиграл город – и город не взял. Посадника оставил на месте, купеческий совет оставил, никого не выгнал и ничего себе не отобрал. Теперь тот же Вольный город, если верить слухам, работает с ним заодно и причём с большой радостью. Она перечитала строчку и посидела над ней. Добычу не берут в двух случаях: либо ты святой, либо добыча – приманка в игре покрупнее. В святых она не верила, значит, оставалась игра, и размер этой игры ей уже не нравился.
Дальше монеты пошли крупнее. Князь, который отродясь никого не слушал, этого, судя по всему, – слушает и держит при себе. Иларион, второе лицо Церкви, зовёт его внучком. Это доносили верные люди. С самим Патриархом, говорят, общается, а к Феофану иные владыки годами не могут попасть на приём. Потом на него нашлись убийцы и вроде как даже убили. Но вот он живой сидит за стенами, столица служит по нему панихиды, а он в это время, если верить мужу, интриги свои плетёт
Василиса отложила перо, потому что счёт встал.
Встал он не от нехватки монет, а оттого, что она мерила ситуацию не тем аршином. Всю ночь она прикладывала к Веверину мерку, которой мерила бояр: сколько силы, какая родня, чья дружина. Мерка не сходилась, потому что он не с той стороны был силён. Ни дружины, ни родни у него, а Князь слушает, Церковь укрывает, город идёт за ним сам.
Тогда она взяла третий лист и написала сверху: «Что он получает от нас».
Ответ вышел короткий, и от него сделалось не по себе. Ничего. Ничего такого, чего он не взял бы без них. Связи найдутся получше, мечей у него целый Владычный полк, а про верность рода, который его заказывал, – смешно и писать. Стало быть, вопрос стоял неправильно, и она перевернула лист. «Что мы получаем от него».
Вот тут перо побежало само. Место за столом, куда Боровичей не звали ни при деде, ни при прадеде. Защита, которой у рода не было никогда, отчего и жили набегом да оглядкой. Дело на подъёме – в год, когда вся держава, судя по карте, пойдёт вниз. Последнюю строку она выводила, взвешивая каждое слово, ведь он знал про донос с зимы. Мог утопить их одним словом – и молчал.
За окном серело. За перегородкой ровно дышал муж – уснул всё-таки.
Василиса собрала листы и сунула их в печь, под утреннюю растопку. Бумага знала слишком много.
– Не спишь? – глухо донеслось из-за перегородки.
– Уже сплю. Богдан, когда он велел приходить?
– Завтра к вечеру. То есть уже сегодня выходит.
– Пойдём вместе.
Стало тихо. Потом лавка скрипнула.
– Он жён не звал, – осторожно сказал Богдан.
– Он тебе велел собирать рода. – Василиса легла и закрыла глаза. – Вот и подумай до вечера, через кого в столице ходят к родам, которые никому не верят. Через жён, Богдан. К жёнам пойду я.
* * *
Утром дом жил обычной жизнью, будто ночи не было.
Младшая сидела у Василисы на коленях и лезла ложкой в чужую миску. Старшие спорили, кому идти за водой. Богдан ел молча, но ел много, и по одному этому Василиса поняла: муж выспался и решение своё уже принял.
Младшая снова полезла ложкой в отцовскую миску.
– Богдан, ну скажи ты ей.
– Эй, хватит меня объедать! – Богдан усмехнулся, подхватил дочку под мышки и переставил на лавку рядом. – Ешь свою.
– Хочу твою.
– В моей соль.
– Не соль.
– Соль, соль.
Дочь подумала и вернулась к своей миске. Старшие у двери спорили, чья очередь идти за водой, – спорили давно и обстоятельно, вспоминая прошлую неделю.
– Идите оба, – сказала Василиса. – И потом на дворе будьте. К воротам не подходите, там чужие ходят.
Дом опустел за минуту. Богдан отодвинул миску и потянулся так, что затрещали плечи.
– К вечеру мне отчёт нести, – сказал он. – Начну с Заславского. Он мне под Оршей плечо держал.
– И должен остался.
– И должен остался. – Богдан хлопнул ладонью по столу. – Потом Тучковы. К вечеру трое согласных будет, я их всех знаю не первый год.
– К Заславскому не ходи.
– Почему?
– У него Настасья просватана за племянника Меркулова. На праздники сговорились.
Богдан открыл рот и закрыл.
– Погоди. Он же про Меркуловых при мне такое говорил, что я тебе и пересказывать не стану.
– Говорил. А потом дочь пристроил. Хорошо пристроил, я бы на его месте тоже так сделала.
– Ну и дела. – Он потёр шрам. – Ладно, тогда Тучковы.
– Тучковы можно. Только не первыми.
– Почему опять не первыми?
– Он всего боится. Согласится, когда увидит, что до него согласились другие. Ты его на охоту звал прошлой осенью – он два дня думал.
Богдан вспомнил и крякнул.
– Кого тогда первым?
– Одоевского.
– Ты серьёзно? – Он даже привстал. – Мы у него три деревни сожгли. Он мне ворота не откроет.
– Три деревни ты сжёг шесть лет назад, а тяжбу за пожни он Меркуловым третий год проигрывает.
– И что?
– А то, что ему сейчас не до наших деревень. Ему пожни спасать надо. – Василиса стряхнула со стола крошки. – Тебе же не нужно, чтобы он тебя полюбил. Тебе нужно, чтобы он с тобой сел и выслушал.
Богдан прошёлся по горнице, зацепил лавку, выругался вполголоса и оглянулся на дверь – не слышали ли дети.
– Хорошо. Пришёл я к нему. И что говорю? «Здравствуй, Никита Фёдорович, я тебе деревни жёг, пойдём вместе дело делать»?
– Ты придёшь просить совета.
– Какого совета?
– Любого. Он старый, его давно никто ни о чём не спрашивает. А ты воевода, приехал на свой первый Совет и не знаешь столичных порядков. Кто там кого держит, к кому идти, где тебя обманут. Он тебе полдня рассказывать будет и сам предложит помощь.
– Мудрёно. – Богдан остановился. – Я так не умею. Я привык прямо: пришёл, сказал, ударили по рукам.
– Умеешь. Ты к моему отцу так же пришёл, помнишь? Два вечера его про лошадей слушал, а он в лошадях не разбирался вовсе.
– Так я не за лошадьми ходил.
– Вот и сюда не за лошадьми пойдёшь.
Богдан хмыкнул и сел обратно.
– Допустим, сел он со мной. А дальше? Дальше он спросит: мне-то с этого что, Богдан Ильич? И что я отвечу? Что нас Веверин зовёт, которого всей столицей отпели?
– А вот это ты сегодня у него и спроси. – Василиса подвинулась ближе. – Тебе велели собирать людей, а с чем к ним идти – не сказали. Значит, спрашивай прямо: что я им обещаю? Места? Долю в деле? Защиту от крупных родов? Пока у тебя в руках пусто, тебя никто слушать не станет.
– Спрошу, – сказал Богдан. – Правильно, спрошу сразу.
Он встал, подошёл к окну. За окном старшие тащили от колодца ведро вдвоём и расплёскивали половину.
– Шуйские ещё есть, – сказал он в окно. – Совсем мелкие.
– Шуйские хорошие. У них третий сын без места сидит, мать по нему извелась. Ей только скажи, что у людей, к которым ты пристал, будут места.
– А Бельские? Мужик он неплохой.
– Мужик неплохой, а жена у него разговорчивая. Что ей скажешь утром, к вечеру будет весь город знать.
Богдан обернулся.
– Слушай. Откуда ты всё это знаешь? Мы в столице неделю.
– Мы неделю, а они всю жизнь. Я не дома сидела. Ходила по гостям, как жене воеводы положено: посидеть, повздыхать, послушать.
– Повздыхать. – Он покачал головой. – Я, значит, смотрел, у кого дружина где стоит…
– А я – кто с кем не здоровается.
Богдан засмеялся первый раз со вчерашнего дня. Потом смех кончился.
– Тяжело будет, – сказал он. – Не моё это, Василиса. Я в поле привык.
– Знаю. – Она составила посуду стопкой. – Богдан, я с тобой пойду.
– Куда?
– К Одоевским. Ты к нему, я к ней.
– Дело-то мужское.
– Дело мужское, а решать он будет вечером, дома. И дома жена ему скажет: не связывайся с Боровичским, он у нас деревни жёг. И все твои правильные слова пропадут. – Она посмотрела на мужа. – А если я к ней приду раньше, вечером она скажет другое.
Богдан помолчал.
– Ладно, – сказал он. – Пойдём вместе.
Василиса кивнула и села напротив, потому что оставалось главное, а сидя ей говорилось легче.
– Ты вчера с чем оттуда шёл?
– Ошалевший шёл. Живой, думаю, и не судили.
– А я всю ночь считала. Обманут – не обманут. – Она помолчала. – А под утро поняла, что не о том думаю. Тебя вчера посадили за стол, где сидели Соколовы и Демидов.
– Сидели.
– Твоего отца туда не звали. И деда не звали. Нас вообще никуда не зовут, Богдан. Терпят, пока платим.
Богдан не перебивал.
– И позвал нас человек, которого мы хотели убить, – сказала Василиса. – Мы его топили, а получилось – подняли. Он про это знает и всё равно позвал. Второй раз так не выйдет.
– Я не спорю. Я и говорю: идти надо.
– Идти надо не для того, чтобы сходить, а чтобы без нас потом обойтись не могли. Чтобы наши мальчишки в эти палаты своими ногами входили, а не стояли у ворот, как ты вчера стоял.
Богдан долго смотрел на неё. Потом подошёл и обнял.
– Собирайся, – сказал он.
– Сейчас. – Василиса пошла за платком. – И, Богдан. Улыбайся там пореже.
– Это ещё почему?
– Тебе, когда улыбаешься, никто не верит.
– Спасибо, жена, – сказал Богдан. – Обнадёжила.
Глава 19
Кухня в детинце была огромной и злой.
Огромной – потому что кормила толпу человек в обычный день, а завтра ей предстояло кормить под две сотни. Злой – потому что её здесь никто не любил. Я это видел по закопчённым сводам, которые не белили лет пятнадцать, по стойке ножей, где половина лезвий были сточены до узкого серпа, по холодным углам, куда никто не заглядывал. Дворцовые повара тут просто отбывали срок.
Ничего. У меня было полтора дня, чтобы это исправить, и восемь рук в помощь.
– Гриш, соль на два пальца выше рыбы. Не сыпь горкой, разровняй.
– А чего она мокрая?
– Потому что рыба на морозе не сохнет, а сохнет только сверху. Разровнял? Теперь нож бери. Не тот. Длинный.
Гришка перехватил длинный нож двумя руками, встал к колоде и посмотрел на промороженную рыбину так, как смотрят на противника.
– Строгать вдоль хребта, – напомнил я. – Ленты тонкие, чтоб свет проходил. Нажмёшь – сломается, поведёшь косо – толсто выйдет. Давай.
Первая лента у него вышла толстая. Вторая порвалась. Третья легла на доску – длинная, свернувшаяся в трубочку, полупрозрачная по краю.
– Во! – сказал Гришка. – Видал?
– Видал. Ещё двадцать таких – и будешь строгаль.
– Двадцать⁈
– Тридцать. Работай.
За соседним столом Тимка тёр хрен и уже почти плакал, но держался. Тёр он его на морозном воздухе у открытой двери, как я показал, и всё равно продирало.
– Саш… – просипел он. – Он же… это ж не хрен, это ж живодёрня какая-то…
– Терпи. Гости завтра приедут с дороги, продрогшие. Им нужен такой хрен, чтоб из глаз слёзы.
– Так у меня уже!..
– Вот и хорошо, значит, правильный. Матвей, что с горчицей?
– Стоит вторые сутки. – Матвей приподнял крышку кадки, и оттуда потянуло острым. – Пробовать?
– Через час. Макар, огонь?
– Ровный, – сказал Макар от плиты, не оборачиваясь.
Кабанятина у него доходила в чугунной посуде на малом жару. С этим мясом я вчера повозился отдельно: дикий кабан – это вкус, но и жила на жиле, обычным путём его надо держать в маринаде пару дней. Этого времени у меня не было. Пришлось потратить чуть энергии, чтобы прогнать через вырезку вызревание. К утру мясо стало таким, каким становится хорошая говядина после выдержки.
Дверь за спиной хлопнула, и по кухне протянуло холодом.
– Ага, – сказал Всеволод. – Так и знал.
Он стоял на пороге в тёплом дорожном кафтане, без шапки, с ворохом бумаг под мышкой. За его плечом маячил Оболенский с ларцом.
– Мимо шёл, – объявил Князь, не дожидаясь вопросов. – По галерее. Чую – тянет чем-то. Думаю: что за диво, у меня на кухне отродясь так не пахло, там пахло варевом и тоской. – Он прошёл к столу, оглядел разложенное: рыбу, сало, кадку с горчицей. – Меню репетируете?
– Пробуем на завтра, государь.
– Отлично. – Всеволод шлёпнул бумаги на край стола, сдвинул лавку и сел основательно, как садятся надолго. – Я у вас тут поработаю. Заодно и пробу сниму, а то мне эти двое, – он кивнул на бумаги, потом на Оболенского, – с утра душу вынимают докладами. Хоть с толком послушаю. Оболенский, садись, чего стоишь. Ларец сюда.
Оболенский сел с краю, поставил ларец и посмотрел на меня. Взгляд у него был, как всегда, никакой – и как всегда, всё замечающий.
Мои пацаны застыли. Гришка – с ножом над рыбиной, Тимка – с тёркой, Матвей – с кадкой. Тимка, кажется, забыл, как дышать.
– Работайте, – сказал я. – Государь не кусается.
– Государь кусается, – не согласился Всеволод, разворачивая первый лист. – Но не поваров. Поваров я ем.
Гришка фыркнул. Первым, конечно, – он один тут не понимал, что бояться надо. Всеволод глянул на него поверх бумаги.
– Ты чего строгаешь, малый?
– Рыбу, – сказал Гришка. – Строганину. Хочешь?
– Гришка! – прошипел Тимка.
– А чего? Он же есть пришёл.
– Пришёл, – согласился Всеволод. – Давай сюда свою строганину.
Гришка положил ему на дощечку три ленты – те, что вышли ровными, – сбегал за плошкой соли и посмотрел, как Князь ест, с профессиональным беспокойством, которое перенял у Матвея.
Всеволод взял ленту, обмакнул в соль, отправил в рот. Пожевал. Замер. Взял вторую.
– Слушай, – сказал он мне с набитым ртом. – А почему у меня такого не было? У меня рыбу как подают? Варёную. Или жареную до подмётки.
– Потому что для строганины рыбу надо уметь выбрать и заморозить. Макар вот умеет, а твои повара покупают битую, государь.
– Битую… – Всеволод дожевал и потянулся за третьей. – А ты сало положи. И хрена этого вашего, а то вон мальчонка рыдает над ним.
Тимка от «мальчонки» стал багровым, но хрен подал.
Дальше стало тихо, потому что Всеволод занялся салом и бумагами разом, а Оболенский раскладывал перед ним листы из ларца. Я готовил и слушал вполуха – половина разговора была мне непонятна, вторая половина понятна слишком хорошо.
– … по трём заставам ответ один: обозы стоят, торговым ходу нет, – говорил Оболенский вполголоса. – Стоят третью седмицу. У Заречья, государь, к обозам приставлена стража. Купцы жалуются, но не сильно: похоже, платят им за простой.
– Платят за простой, – повторил Всеволод. – Хорошо. Дальше.
– Менялы. Опросили шестерых, каждого порознь. Все говорят разное, но у всех сходится одно: слух пошёл в конце зимы, и шёл он не с торга, а сверху. Кто-то из больших домов первым понял что серебра не будет, остальные подтянулись со страху.
– Который дом первый?
– Устанавливаем.
Я перевернул кабанятину. Мясо взялось коркой, сок стоял внутри – ещё четверть часа, и снимать.
– Государь, – сказал я, не отходя от плиты. – Раз уж ты тут сидишь. Я про завтра.
– Ну?
– Завтра съедется дюжина родов со свитами. Из них половина таких, что косо поданное блюдо сочтут оскорблением рода. Кормить их надо будет три дня. Твоя кухня к этому не готова – ни людьми, ни порядком.
Всеволод оторвался от бумаг.
– Это ты мне сейчас сказал, что у меня кухня плохая?
– Я тебе сказал, что у тебя кухня заброшенная. Повара умеют, но их давно никто не гонял. Обленились. – Я снял чугун с огня. – Мне нужны руки. Хорошие. И я знаю, где они в столице лежат без дела.
– Где?
– Лоренцо. Жан-Батист. Захар Морозов и Волконский. Все трое, насколько мне известно, из столицы никуда не делись.
Оболенский поднял глаза от своих листов. Всеволод медленно отложил бумагу.
– Повара Анны, – сказал он.
– Бывшие повара Анны, государь. Я их бил на арене и знаю, чего они стоят. Они не мои враги. Они мастера, которых поставили против меня, и они честно проиграли. Мастера такое переживают тяжело, а работу любят больше обид.
– И ты их – к себе на кухню.
– Я их – к тебе на кухню. Временно. – Я поставил перед Князем доску с готовым мясом. – Смотри, что выходит. Завтра в твой дворец съезжается вся знать Севера, и половина из них помнит турнир: как столичная школа легла под слободских мальчишек. А теперь они входят в палаты – и видят, что все мастера того турнира, и заморские, и наши, стоят в одной кухне и работают на одного человека. На тебя, государь. Это, знаешь, действует лучше речей.
Всеволод молчал, глядя на мясо. Потом отрезал кусок, прожевал и посмотрел на меня совсем другими глазами.
– Дикое мясо, – сказал он. – Кабан. Я кабанятину с юности жую, она как ремень.
– А эта?
– А эта как телятина. – Он отрезал ещё. – Ладно, повар. Бери своих битых мастеров, если пойдут. Пойдут-то?
– Пойдут, государь. – Я вытер руки. – Мастера всегда идут туда, где интересно. А интереснее, чем у нас с тобой, сейчас нигде нет.
От дверей кашлянул Савва.
– Александр Владимирович. Там воевода Боровичский с женой пришли. Впускать?
Я посмотрел на Князя. Князь – на меня. И, судя по тому, как он поудобнее устроился на лавке и придвинул к себе сало, уходить он не собирался.
– Впускай, – сказал я.
Боровичские вошли, и я сразу понял, что зря не предупредил их заранее.
Богдан шагнул через порог первым – набыченный, готовый к чему угодно. Василиса за ним, в тёмном платке, собранная, с прямой спиной. Она успела сделать два шага, привыкая к дыму и запаху, и только потом разглядела, кто сидит за кухонным столом с салом и бумагами.
Богдан остановился так резко, что жена ткнулась ему в спину.
– Государь… – выговорил он и начал кланяться.
– Да сиди ты. То есть стой. – Всеволод махнул листом, не отрываясь от чтения. – Не мешай, воевода, я тут работаю.
Он взял с доски ленту строганины, обмакнул в соль и отправил в рот. Богдан смотрел на это, как смотрят на медведя, вышедшего к костру.
– Проходите, – сказал я. – Богдан Ильич, Василиса. Государь, это Боровичские. Собирают малые рода к завтрашнему дню.
– Знаю. – Всеволод перевернул лист. – Оболенский докладывал. Садитесь, чего в дверях топтаться.
Василиса села аккуратно, на самый край лавки, и я видел, как она держит лицо – держит хорошо, только пальцы выдали. Василиса разгладила складку на юбке дважды.
Ей понадобилось, я думаю, ударов десять сердца. Потом взгляд пошёл по кухне – уже не растерянный. Она осмотрела столы, ножи, пацанов, Оболенского с ларцом, меня в переднике, Князя с бумагами.
– Хрену ещё дай, – сказал Всеволод. – Тимофей, ты, что ли, всё ещё трёшь? Что ж ты не плачешь, ты ж вон рыдал давеча.
– Так это от хрена, а не от жизни, – сипло сказал Тимка и подал плошку.
– От хрена, значит. – Князь макнул сало. – Крепкий. В лоб бьёт.
– Так его на морозе тереть надо. На тепле он вялый делается. И мелко надо, а не как эти ваши… – Тимка осёкся, вспомнив, где стоит и про чьих поваров говорит.
– Договаривай.
– Ну… не как ваши, – договорил Тимка и на всякий случай закрыл глаза.
– Пирог свой помнишь, как подавал? – Всеволод хмыкнул. – Тогда ты посмелее был.
– Так я тогда на арене стоял, – сказал Тимка. – На арене чего бояться, там судьи.
Гришка тем временем совершал обход. Он подобрался к доске с кабанятиной, оценил обстановку и деловито сообщил:
– Ты вон то ещё не пробовал.
– Пробовал уже.
– Один кусок только. – Гришка подвинул доску ближе. – Один не считается. Один – это ты вкус языком поймал и всё. Надо второй.
Богдан перестал дышать. Василиса медленно повернула голову.
– А третий надо? – серьёзно спросил Всеволод.
– Третий – если сомневаешься.
– Я сомневаюсь. – Князь взял третий кусок и посмотрел на мальца поверх доски. – Ты, Григорий, как яйцо своё сварил, так с тех пор и командуешь всеми подряд? Или это в тебе с рождения?
– Это в нас семейное, – сказал Гришка и пошёл обратно к рыбе.
Всеволод поперхнулся салом. Оболенский протянул ему квас, не отрываясь от бумаг.
Богдан осторожно, боком, опустился на лавку рядом с женой.
Я поставил перед гостями по доске – сало, строганину, хлеб. Василиса поблагодарила кивком и к еде не притронулась.
– Ешь, – сказал я ей. – У нас тут разговоры за едой, привыкайте.
– Я привыкну, – ровно сказала она. – Александр Владимирович, я к вам с вопросом, и вопрос неприятный. Позволите сразу?
– Позволю.
– Мы с мужем сегодня были у Одоевских. Никита Фёдорович выслушал, у Ольги Даниловны я просидела полдня. – Она сложила руки на столе. – Слушать они готовы. Дальше – тупик. Потому что мне нечего им ответить на простой вопрос: что они получат.
Оболенский оторвался от своих листов. Всеволод продолжал читать, но лист в его руке замер.
– Малый род идёт за тем, кто даст, – сказала Василиса. – Не за тем, кто прав. Мы им предложим встать вместе с нами против крупных – а они спросят: против Меркуловых? которые нас по земле возят? и что нам за это будет? И вот тут я должна открыть рот и сказать что-то, чего они ещё ни от кого не слышали. Иначе мы с Богданом просто двое, которые ходят по дворам и рассказывают про большое дело.
Она замолчала. И я подумал, что Богдан вчера был прав: голова у этого рода одна, и она сидит сейчас напротив меня в тёмном платке.
– Матвей, – позвал я. – Иди сюда. Расскажи Василисе Игнатьевне, сколько мы платим Сидору-кузнецу.
Матвей вытер руки, подошёл. Он никогда не рвался говорить, но когда его спрашивали по делу, отвечал так, что вопросов больше не оставалось.
– Сидору? Двести серебряных в месяц. Плюс уголь, плюс железо наше.
– А раньше он сколько имел?
– Раньше он подковы ковал, две-три в неделю. Мало совсем выходило, и то не всегда: заказ то есть, то нет. – Матвей повернулся к Василисе. – Он сейчас на нас работает. Взял двух подмастерьев, брата из деревни выписал. У него артель теперь.
– И это кузнец, – сказал я. – Один. А в Вольном Граде таких артелей под сотню, и все они появились совсем недавно – потому что появился постоянный заказ.
Василиса смотрела на Матвея, потом на меня.
– Вы это про кузнеца рассказываете, – сказала она медленно, – а показываете что-то другое.
– Показываю. Завтра на Совете речь пойдёт о том, что Север перестанет покупать чужое и начнёт делать своё. Соль, хлеб, сукно, железо, кожа, солонина. Это не слова, Василиса Игнатьевна, это заказы – которые надо кому-то выполнять. Валить лес, делать доску, гнать смолу, держать варницы, возить и сторожить обозы. И вот тут вопрос: кому это отдадут?
– Крупным, – сказала она. – Как всегда.
– Крупным. Меркулову, Ратмирову, Голицыным. Они снимут сливки и оставят вашим Одоевским подбирать, что упало. Если только… – я развёл руками, – если только у малых родов не найдётся своего голоса. Двадцать родов поодиночке – это никто. Двадцать родов вместе – это доля в новом деле, и доля большая, потому что делать эту работу всё равно кому-то придётся, а крупные всё не потянут.
Василиса молчала долго.
– Долю, – сказала она наконец. – Не милость, не защиту. Долю в деле.
– Долю. И договор о твёрдой цене, чтобы завтра никакой Меркулов не выкрутил им руки.
– Такое можно обещать?
– Мне – нельзя. – Я посмотрел на стол.
Всеволод дочитал наконец свой лист, отложил его и вытер пальцы.
– Мне – можно, – сказал он. – Слушай сюда, Боровичская, и запоминай слово в слово, чтобы потом не переврать. Кто завтра встанет за державу – тот получит место в новом деле. Не подачку. Место, с записью, по-честному. – Он помолчал. – А кто будет держаться за старое и глядеть в рот Меркулову – тот пусть на Меркулова и работает дальше. Мне их за уши тянуть некогда.
В кухне стало очень тихо. Даже Гриша перестал строгать.
Василиса поклонилась.
– Этого хватит, государь, – сказала она. – С этим я к ним пойду.
Богдан крякнул. Оболенский, я готов поклясться, улыбнулся.
А потом от плиты раздался голос Макара:
– Дмитрий Васильевич.
Оболенский поднял голову. К нему редко обращались первыми, а мальчишки – никогда.
– Слушаю.
– Вы бы на рынок сходили. – Макар повернулся, вытирая руки. – Я вчера полдня по рядам ходил. Свежей рыбы в столице нет. Совсем. Лежалую продают. Я два воза еле набрал, и то отбирал поштучно.
– Это рыночные дела, – сказал Оболенский. – Ими приставы ведают. Я рыбой не занимаюсь.
– И зря, Дмитрий Васильевич, – сказал я.
Он повернулся ко мне.
– Поясни.
– Поясняю. Рыба на реке есть, ловят её как ловили – а на торгу её нет. Значит, кто-то её перехватывает по дороге и держит. Ждёт съезда, когда полтысячи приезжих ртов вымоют с рынка всё подряд по любой цене. Завтра так же придержат муку. Послезавтра дойдёт до овощей. А потом Совет доест то, что осталось, и в столице станет нечего купить. Знаешь, что бывает в городе, где нечего купить, и город при этом набит чужой вооружённой челядью?
Оболенский смотрел не мигая.
– Смута, – сказал он.
– Смута. И начнётся она не с бояр в палатах, а с бабы, которой не хватило муки.
– Допустим. – Оболенский отложил перо. – Что предлагаете?
– Найти рыбу. – Я кивнул на Макара. – Куда её девают, кто перехватывает, где держат. Твои люди по рядам походят и услышат то, что им скажут. А он посмотрит на товар и скажет, откуда его привезли и сколько дней назад вынули из воды. Врать ему бесполезно, он рыбу с закрытыми глазами читает.
Оболенский помолчал ровно столько, сколько понадобилось, чтобы всё пересчитать.
– Хорошо. Дам двоих своих, из тех, что по торговой части. – Он повернулся к Макару. – Как управишься со своей работой – пройдёшь с ними по рядам. Смотри товар, а говорить будут они.




























