444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Afael » Шеф с системой. Новый вызов (СИ) » Текст книги (страница 7)
Шеф с системой. Новый вызов (СИ)
  • Текст добавлен: 9 ноября 2026, 14:30

Текст книги "Шеф с системой. Новый вызов (СИ)"


Автор книги: Afael



сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

Глава 9

Савва выдрал сапог из грязи, поймал за повод чужую ошалевшую лошадь и лишь после этого позволил себе оглядеть луговину.

Смотреть было тошно. Поперёк настила косо сидела телега. В истоптанной траве валялись сети с каменными грузилами по кромке. Его люди, Владычного полка воины, сидели и лежали вдоль дороги, спутанные, как куры на возу перед ярмаркой. Брат Фотий, первый силач полка, ворочался в рваных ячеях и не мог встать: ноги ему перехлестнуло волосяной петлёй.

– Перекличка! – рявкнул Савва. – Раненых к телегам!

Злые, живые голоса откликались вразнобой. Он слушал вполуха, а сам считал по головам, быстрее всякой переклички. Пятнадцать его. Часть Первушиных. Все. Помятые, порезанные, Фотий вон босой остался – но дышали все до единого.

Началась работа, злая и стыдная. Сети с людей спарывали ножами. Ячея была крепкая, просмолённая, добрая рыбацкая ячея, какой не жалко брать крупняк. Фотий, пока с него срезали петлю, ругался сквозь зубы так, что двое молодых прыскали, а потом спохватился, глянул на своё полковое облачение и покаянно перекрестился разбитой рукой.

– Прости, Господи. – Он пошевелил освобождёнными ступнями и зашипел. – Савва, ты глянь, чем взяли. Верёвочкой. Меня. Верёвочкой, как телка.

– Телка хоть на мясо берут, – буркнул сосед, выпутывая из сети свой меч. – А нас просто так уронили.

Раны считали тут же, на ходу. У двоих помяты рёбра – конём приложило, когда валились. У троих резаные руки, но неглубоко. Своими же клинками в свалке порезали. Игнату распороло рукав вместе с кожей, брату Луке рогатиной разбило скулу. Всё. Ни одной колотой, ни одной рубленой раны. Их не били. Именно вязали.

Савва встал над этим счётом, как над ямой.

Он знал, как выглядит место, где бандиты напали на караван. Кровью обычно всё залито. Трупы, вспоротые тюки, добитые раненые. А тут телеги стояли нетронутые, ни один бочонок не скачен, ни один узел не взяли. Люди вышли из-под земли, спутали бойцов, как гусей к торгу, взяли одного человека – и растворились в лесу.

Одного.

Так не грабят. Так исполняют заказ.

У опрокинутой ямы, где взяли Александра, валялось брошенное барахло. Савва присел и нашёл обломанную рогатину. Оборванный лапоть – старый, чиненый лыком поверх лыка, валялся неподалёку. Савва повертел лапоть в руках. Тати с добычи ходят в приличной обуви. В таком лапте ходит нищета, которой чинить уже нечего, а босым нельзя.

– Матвей! – Савва развернулся к логу. – Дети!

– Целы! – Матвей уже шёл навстречу. Он был белый, щека дёргалась, но шаг ровный. – Все трое при мне. Гришка…

За его спиной с телеги спрыгнул Тимка. Спрыгнул неудачно, упал на колено, вскочил и пошёл к лесу – прямо, через луговину, на ходу вытаскивая свой поварской нож.

– Куда! – Матвей поймал его за шиворот одной рукой.

– Пусти! – Тимка рванулся так, что затрещала рубаха. – Они же уходят! Пока мы тут стоим, они же уходят, Матвей! Пусти, я сле… я хоть след…

– След Первуша возьмёт. Первуша, не ты.

– Да что твой Первуша!.. – Тимка развернулся, и Савва увидел его лицо – перекошенное, мокрое, злое на весь свет разом. – Мы же рядом ехали! Я же рядом ехал, понимаешь⁈ Через две телеги! И ничего… ничего не…

Он задохнулся. Матвей молча притянул его за шиворот к себе, и Тимка ткнулся лбом ему в плечо, вздрагивая. Макар стоял тут же, у телеги. Он не рвался никуда. Он подбирал с земли рассыпанную при налёте кладь – кувшин, второй, туес с солью – и составлял всё обратно по местам, и только по тому, как он выравнивал каждый кувшин, доводя до какой-то ему одному ведомой правильности, было видно, что творится у парня внутри.

Гришку несли двое Первушиных. Малец не бился в руках – хуже. Он висел и молча тянулся назад, к первой телеге, где трава лежала, как после медвежьей лёжки. Там взяли Александра.

Савва присел перед мальцом на корточки.

– Гриша. Глянь на меня. – Сухие глазищи повернулись к нему. – Его не убили. Понял? Если бы хотели – убили бы тут. Это быстрее. Его унесли живого. А живых находят.

– Найдёшь?

– Найду.

Слово выпало раньше, чем он его взвесил, а взвешивать было уже нечего. Иларион вручал ему рыжего со словами: береги, как чашу на литургии. И он берёг, а на предпоследний день пути отдал – из своих рук, на проверенном мосту. Владычному полку сегодня плюнули в лицо, прилюдно. Утираться Савва не собирался.

– Первуша!

– Тут.

Первуша уже стоял рядом, грязный по брови. В руках он вертел обрывок волосяной верёвки: мял, щупал, нюхнул даже, как пёс чужой след.

– Конский волос, тройное плетение, – сказал он. – Так на лося вьют. Савва, это не тати. Половина крестьян это точно. Очень уж неумелые. Но трое-четверо из них брали грамотно. Нас взяли, как зверя берут: снастью да ямой. По науке.

– Крестьяне при ловчих. – Савва показал ему лапоть. – Глянь на обувку. Голь. А снасть просмолённая. На такую снасть у голи серебра нет.

– Или задаток им даден, а снасть сами вили. – Первуша бросил верёвку. – Про то в топях спросим.

– След возьмёшь?

– Уже беру. Толпа мужиков – не иголка, борозда за ними лосиная. – Первуша сплюнул и посмотрел в сторону леса без всякой радости. – Одно скажу сразу: кто снасть так ставит, тот и уходить обучен. Возьму троих, и жди меня – может, к ночи, может, к утру.

– С богом. Игнат!

Подбежал молодой владычник, поправляя распоротый рукав.

– Рука пишет? Тогда пиши, слово в слово. – Савва глядел, как Первуша с тройкой втягивается в лес. – «Оболенскому, в собственные руки. Сего дня поутру на тракте у Гремячего лога взят разбоем боярин Веверин. Взят живым, один. Товар не тронут, люди целы. Нападавших до сорока, снастью работали, ушли в болота. Розыск веду всеми силами. Савва». Всё. Коня бери моего, подорожную мою, и чтоб завтра к полудню грамота была в столице. Коня загонишь – не жалей.

– А спросят в пути чего?

– Молчи. За тебя грамота говорит.

Игнат умчался. Савва выпрямился и повёл взглядом по луговине. Раненых уже стянули к телегам. Матвей, никого не спросясь, ставил на камни котёл – эту породу Савва знал. Сашкины люди горе не плачут, Сашкины люди горе варят.

А у переправы тем временем копилось.

Съезд с моста запрудили остановленные караваны. Три купеческих обоза и один боярский, с прапором. От боярского через луговину уже шагал сотник в справном доспехе, и по развороту его плеч читалось за версту, что идёт человек ругаться: кто посмел перегородить государев тракт.

Савва пошёл навстречу, на ходу расправляя собственные плечи.

Перегородили, служивый. Верно понял. И это, даст Бог, только начало.

Сотник начал орать шагов за десять.

– Это что за самоуправство⁈ Кто велел тракт запирать⁈ У меня боярин на Совет спешит, а тут…

– Взят государев человек, – сказал Савва.

Сотник осёкся на полуслове. Подошёл ближе, оглядел луговину: спутанные сети, помятые владычники, косая телега на настиле. Гонор с него сходил на глазах, как пена с кружки.

– Кого взяли?

– Боярина Веверина. Государева человека по продовольствию. – Савва говорил без нажима. Нажим тут не требовался, вес был в самих словах. – Я Савва, старший охраны, Владычный полк. Розыск объявлен именем Князя и именем Владыки. Так что ты вовремя, сотник. Мне нужны твои люди.

– Мои? – Сотник моргнул. – Мы Голицынские, нам к Совету…

– К Совету твой боярин без тебя доедет, тракт впереди чистый. А вот если завтра спросят, кто был у Гремячего лога в день, когда пропал Веверин, и чем помог, – Савва помолчал ровно столько, чтобы сотник додумал сам, – то ответ «спешили мимо» твоему боярину не понравится. Веверин у Князя в чести. Слыхал, поди.

Сотник слыхал. Это было видно по тому, как он оглянулся на свой караван, что-то прикинул и стянул шлем.

– Два десятка дам. Больше не могу, охрана всё же.

– Два десятка годятся. Старшим кого?

– Сам встану.

– Добро. – Савва развернул его за плечо к переправе. – Твои перекрывают брод и обе стороны тракта. Всякого встречного-поперечного на опрос: кто, куда, что видел. Особо – про людей с болот. Нужно найти, кто торгует с ними, кто носил туда соль или железо. Понял? Не разбойников лови, разбойники в топях. Лови тех, кто с топями знается.

Сотник кивнул и пошёл поднимать своих. Голицынские мужики принимали новую службу без восторга. До Саввы долетело ворчание про «своих дел мало» и про то, что на Совете без них не спляшут. Ворчали, однако, уже расходясь по постам – сотник умел объяснять коротко.

А дела уже стояли к Савве в очередь, как просители к воеводе.

Первыми под опрос попали купеческие обозы. Старшины отвечали охотно, наперебой, только толку в их охоте было мало: ехали, никого не видали, а как началось у моста – молились. Один вспомнил, что третьего дня на стоянке двое чужих спрашивали про обозы из Вольного Града. Каких чужих? А бог их знает, милок. Один вроде рябой. Или бородатый. Приметы из купца сыпались, как мука из худого мешка, и все разные.

Зато при третьем обозе сыскались коробейники. Эти на вопрос, где берут товар, отвечали гладко: по деревням скупаем. А на вопрос, у кого брали лосиные кожи, начали потеть.

– Ну… мужички носят. Разные.

– Из каких деревень мужички?

– Дак… с разных, батюшка…

– С болот носят? – спросил Савва, глядя коробейнику в переносицу.

Коробейник взмок окончательно и посмотрел на напарника. Напарник изучал носки своих сапог с усердием монаха над Псалтырью.

– Вот что, торговые. – Савва забрал у первого короб и поставил рядом с собой. – Сидеть будете тут, при обозе. Отвечать станете человеку Тайного Приказа, он к утру воротится. Ему и расскажете про разных мужичков. А короба пока у меня побудут. Для сохранности.

Коробейники сникли и пошли под присмотр. Врали они не по злобе – по торговой привычке беречь поставщика, это Савва видел. Тем скорее Первуша их разговорит.

До сумерек он успел многое. Каждому купеческому старшине вручили слово: на всякой стоянке говорить про розыск, примет не жалеть. К ближней обители ушёл верховой с запиской для игумена: поднять приходы, слушать паперти, глядеть на лесных тропах, о всяком слухе слать весть. Церковная цепочка была быстрее любой княжеской почты – Савва знал это по службе и на неё рассчитывал больше, чем на все дружины разом. Второй верховой поскакал по окрестным деревням за охотниками: кто болота знает, тому серебро за день и прощение всех грехов перед лесной стражей, буде такие грехи имеются.

К ночи стоянку у переправы было не узнать.

Горели костры. У коновязи стояли чужие кони. Голицынские мужики несли караул на броде, купеческий писарь под фонарём переписывал набело листы с приметами. Матвей кормил всю эту ораву из двух котлов без роздыха, и Савва отметил, что к котлам подходят охотнее, чем к десятникам. У котлов люди разговаривались.

Он и сам подошёл за разговорами. Постоял в тени, за спинами. У ближнего котла голицынский мужик выспрашивал у брата Фотия, каков он из себя, пропавший боярин.

– Молодой, – говорил Фотий. – Рыжий. А боярства в нём на грош: сам с нами из одного котла ел, сам и варил через день. Такой каши, как он варил, я в жизни не едал, вот те крест.

– Скажешь тоже – боярин варил, – не поверил мужик.

– А вот и варил. Он этим, слышь, на Совете заведовать поставлен. Всем хлебом Севера. – Фотий помолчал. – Ты вот что. Ты завтра, как по деревням поедешь, мужикам тамошним про него расскажи. Что человек за простых людей. Пусть ищут. Такого искать – не за страх, за совесть будут.

Савва отошёл от костра тихо, как подошёл. На душе у него сделалось на волос легче. Фотий, сам того не зная, работал сейчас лучше всякого глашатая: молва про доброго боярина побежит по деревням впереди примет, а молва открывает рты, которые серебру не открыть.

Сам он встал у стола под навесом, где сменщик Игната расстелил карту здешних мест – кривую, купленную у ямщика, зато с болотами. Савва придавил углы плошками и стал наносить угольком: тут взяли, туда ушли, тут брод, тут гати, о которых сказал ямщик.

Гриша возник у стола неслышно, как возникал теперь весь вечер – то у одного костра, то у другого. Спать его Матвей укладывал дважды. Оба раза без толку.

– Дядь Савва. – Малец смотрел на карту. – Это болота, да? Он там?

– Там.

– А болота большие?

Савва посмотрел на бурое пятно, растёкшееся по чертежу на две ладони. Врать он не стал. Этому мальцу врать было без пользы. Он чуял враньё, как Первуша след.

– Большие, Гриша.

– Значит, искать долго. – Гришка сказал это ровно, по-взрослому, и от этой ровности у Саввы заныло под ложечкой. – Тогда я спать пойду, а то завтра сил не будет искать.

Он ушёл к телегам. Савва смотрел ему вслед, потом перевёл взгляд на карту, на бурое пятно в две ладони.

Ночь тянулась. Савва обошёл посты – на броде стояли, у леса стояли, костры горели по уставу, вполсилы. Возле детской телеги он задержался. Все трое спали: Тимка носом в стену, Макар навзничь, ровно, как лёг, Гришка калачиком между ними, с ножиком в кулаке. Матвей сидел рядом на передке, не спал. Савва кивнул ему. Матвей кивнул в ответ, и оба не сказали ни слова, потому что говорить тут было нечего.

Первуша вернулся за полночь.

Он вышел из темноты к столу, мокрый по пояс, стянул шапку и сказал то, что Савва прочёл по его лицу раньше слов:

– Ушли. След до Гремячего ручья, а там в воду – и всё, обрезало. Я оба берега на три версты прошёл: выхода нет. Они по руслу шли, Савва. Долго шли, может, до самых топей. Это не мужики с перепугу бегали. Дорога у них торёная.

– Торёная, – повторил Савва.

Он смотрел на карту. Уголёк в его пальцах сам собой дополз до бурого пятна и остановился.

Около сорока человек. Снасть на лося. Ямы, крытые дёрном, копанные загодя. Торёная дорога по руслу в топи. Такое не собирается за неделю ватагой бродяг. Где-то там, в бурой глухомани, у этих людей было жильё, и туда, к этому жилью, унесли Александра.

– Первуша. – Савва положил уголёк. – Утром тебя коробейники ждут, я двоих придержал. Говорят, осиными кожами торгуют, а с кем – потеют. Разговори. Утром поедут искать людей, которые в эти топи ходят. Не «знают про них». Ходят. Бортники, охотники, деды старые – все, кто помнит гати. Начнём с деревень по краю болот и пойдём по кругу, пока не найду человека, который скажет: вот тут, за такой-то падью, живут.

– А найдёшь такого – что? Войском в топи не влезешь.

– Войском нет. – Савва свернул чертёж. – А я влезу. Сколько надо, столько и буду влезать. Они у меня его из рук взяли, Первуша. Из рук. Я теперь эти болота по кочке переберу.

Глава 10

Гордей принёс чёрный, закопчённый котёл.

Мы поставили его на камни у крайней землянки. Гордея я отправил за водой, сам развязал мешки и начал выкладывать корневища. За спиной стояла вся деревня, и я спиной чувствовал, как она смотрит.

– Женщины, кто с ножом дружит? – спросил я, не оборачиваясь. – Корни мыть и чистить. Нужны четверо.

Сначала была тишина. Потом сзади зашушукались, кто-то кого-то подтолкнул, и к котлу вышли двое: простоволосая, что кидалась к волокуше Ждана, и вторая, постарше, с тёмным сухим лицом. За ними осмелела третья. Ножи у всех были свои, на поясе, сточенные до узкой полоски.

– Мыть дочиста, тёмное соскабливать, белое резать вот так. – Я показал на первом корне. – И в котёл.

Работа пошла, а вместе с ней пошло то, что я знал по сотне кухонь: у огня люди перестают бояться. Старшая покосилась на меня раз, другой и не выдержала:

– А чего ж это будет, мил человек?

– Похлёбка. Корень рогозовый, лопушиный, клюква для запаха.

– Из рогоза? – Она недоверчиво понюхала белую мякоть. – Скотий же корм…

– А ты попробуй. Сырым.

Она попробовала и замерла. Глаза у неё сделались круглые. Кусочек молча ушёл соседке, от соседки третьей, и вдоль котла покатилось тихое «ахти», от которого мне стало теплее.

А от дальней землянки всё это время доносились голоса.

Там спорили всерьёз. Слов было не разобрать, хватало тона: сиплый бас Силантия ходил вверх и вниз, ему отвечал глубокий ровный голос, и время от времени врезался третий, высокий и злой. Один раз донеслось отчётливое «…а с выселок кто спросит, я⁈» – и опять всё стихло до гула.

Деревня делала вид, что не слушает, но слушала каждым ухом. Женщины у котла работали всё медленней. Мужики из моего конвоя топтались поодаль с лицами людей, которые знают, о чём спор, и очень стараются этого не показать. В землянке решали судьбу чужака. Чужак в десяти шагах варил деревне похлёбку. Я усмехнулся в котёл: обычная моя жизнь. Где-то решают, жить мне или нет, а я пока покормлю людей.

Вода вскипела. Корневища ушли в котёл, за ними лопух и горсть клюквы. Запах поднялся над выселками и я наблюдал, как он идёт по толпе. Поворачивались головы. Дети придвинулись на полшага.

Ближе всех стоял малец с тонкой шеей. Он держал сестрёнку за руку и смотрел уже на котёл.

– Тебя как звать? – спросил я.

Он вздрогнул и оглянулся: точно ли к нему.

– Ерошка. А это Улька. Сестра моя.

– Ерошка, есть дело. Мне нужен человек, который скажет, когда готово. Пробовать умеешь?

Он смотрел, не понимая. Я зачерпнул, подул, остудил и протянул ложку через головы женщин – через все правила, по которым кормят сначала работников, потом стариков, а детей последними.

– Пробуй. И говори честно: готово или пусть ещё варится.

Ерошка взял ложку двумя руками. Поднёс ко рту, медленно проглотил.

И молча заплакал, без единого всхлипа, продолжая держать ложку перед собой. Слёзы катились по восковым щекам, а он их, похоже, не замечал, и Улька дёргала его снизу за рукав: дай и мне.

– Готово, – выдавил он.

– Готово, – согласился я и отвернулся к котлу, потому что горло у меня перестало работать. Пришлось откашляться. – Миски, плошки, у кого что есть – в очередь! Сначала дети, потом старики, потом остальные. По половине черпака, добавка позже. Желудки после голода надо беречь. Ну⁈

Деревню прорвало. Загремела посуда, женщины строили детей в очередь, и над выселками поднялся гомон. Я черпал и разливал. Улька получила плошку второй. Ерошка – третьим, вместе с ложкой, которую так и не отдал.

За этим делом я пропустил момент, когда в дальней землянке стало тихо.

Заметил я изменения, когда деревня примолкла с краю. Я обернулся. От землянки к котлу шли трое – Силантий с шапкой в кулаке, незнакомый кряжистый мужик, в котором по злому прищуру угадывался третий голос, и старик с посохом.

Пахом шёл медленно и смотрел на то, что делается у котла. Он остановился в трёх шагах, и деревня замерла между нами.

И тут Ерошка – я не успел ни понять, ни двинуться – взял с камня чистую плошку, подставил её под мой черпак и понёс через круг старику.

– Деда Пахом. – Он задрал тонкую шею. – Поешь. Вкусно.

Пахом посмотрел на плошку. На мальца. Потом на меня из-под белых бровей. В этом взгляде было всё сразу: усталость, злость на мой ход и понимание, что никакой это не ход, что я просто так устроен и поделать с этим уже ничего нельзя.

Он взял плошку. Съел ложку, вторую, третью, не сводя с меня глаз. Доел до дна, вернул плошку Ерошке и сказал негромко, но так, что услышали все:

– Поговорим. Разговор у нас будет долгий.

Поговорим, дед, – кивнул я.

Землянка Пахома оказалась просторней прочих и почти пустой.

Лежанка, стол из тёсаных плах, лавка, в красном углу тёмная доска иконы. На столе горела лучина. Пахом сел под икону, указал мне на лавку напротив, и Силантий с кряжистым устроились по бокам от старика – не то советники, не то стража, не то свидетели. Дверь притворили, и гомон сытой деревни остался снаружи.

– Ну, – сказал Пахом. – Спрошу сперва я, а ты отвечай прямо. Кто ты таков? Мужики говорят – боярин, повар, чудной. Мужики у меня простые, им простительно. А я гляжу и вижу, что кафтан на тебе в цену всей моей деревни, рана у Ждашки закрыта, как знахарям не снилось, и еду ты в голом лесу берёшь, как из погреба. Так кто ты?

Врать этим людям было и бессмысленно, и противно. Я и не стал.

– Александр Веверин. Боярин, вотчинник Слободки, что при Вольном Граде. Государев человек. Еду на Большой Совет, отвечать перед Князем за продовольствие Севера. Тот обоз, что ваши разбили, вёз припасы для Совета.

Стало очень тихо. Лучина треснула. Кряжистый медленно, со свистом, выдохнул сквозь зубы. Силантий закрыл глаза, и по лицу его прошла судорога. Ему подтвердили худший из его страхов.

– Государев… – Пахом откинулся к стене. Он не испугался, отметил я, он именно посчитал. – Вон оно как. Стало быть, нам не боярина заказали. Нам заказали княжьего человека перед самым Советом. – Он повернулся к Силантию. – Понял теперь, старый, во что нас впрягли?

– Да я почём знал… – просипел Силантий. – Сказано было: обоз купеческий, при нём боярчик молодой…

– Помолчи. – Пахом снова смотрел на меня. – Теперь слушай ты, Веверин, потому что раз пошла правда, то пусть вся идёт. Утаивать нам друг от друга уже нечего: ты видел выселки, мы видели тебя. Так?

– Так.

– Мы – меркуловские. – Он сказал это слово, как выплёвывают кость. – С порубок бежали. Слыхал, может, как у Меркулова на порубках живут? Урок такой, что здоровый мужик за две зимы ломается. Кормят гнильём. За недоимку – батоги, за побег – ловчие с собаками, поймают – жилы вытянут, и это не сказка, я сам двоих таких хоронил. Вот и побежали. Семьями, с детьми, куда глаза глядят, а глаза глядят в болота, потому что в болота ловчие не суются. – Он повёл рукой вокруг. – Тут и сели. Третий год сидим. Первый год ещё ничего был, второй уже в брюхе слегка посасывало, но пережили, а этот вот… сам видишь. Землица тощая, зверя выбили, рыба – когда есть, когда нет. Прошлый год не уродило. Зиму на коре досидели. Ребятишек двоих… – он запнулся, впервые за весь разговор, – двоих не досчитались к весне.

Я молчал. Перед глазами у меня стояли вешала с бурой корой и Ерошкина шея.

– А в начале весны, – продолжил Пахом ровно, – Силантий с мужиками на заработки выбрались и нашёл его человечек – не спрашивай кто, торговый человечишко, из тех, что и с беглыми торгуют, и с ловчими дружат. И принёс уговор: есть работа для мужиков, которые лес знают. Обоз остановить на тракте да боярчика при нём… – старик посмотрел мне в глаза, – … кончить. Задаток вперёд, остальное по делу. Серебром платил.

– И вы взяли.

– И мы взяли. – Пахом не отвёл глаз. – Судить будешь?

– Сначала дослушаю.

– А чего слушать. – Он усмехнулся без веселья. – Ты в амбар наш заглядывал? Малый сруб, крайний. Там оно, серебро твоей смерти, и лежит. Зерном. Всё, до последней монетки, в семена ушло да в два мешка муки, что уже подъели. Стояли мы, Веверин, перед выбором, какой врагу не пожелаешь: или задаток этот брать, или к осени всей деревней ложиться. Посеемся – живём. Не посеемся – всё, что зимой терпели, зря терпели. Вот и вся наша правда. Хочешь – казни, твоё право теперь.

– А остаток?

– А остаток обещан по делу. – Пахом наклонился вперёд, и лучина осветила его лицо снизу, глубокими тенями. – И вот тут начинается то, ради чего я с тобой разговариваю, а не думаю, как тебя в болоте прятать. Считай со мной. Убить тебя мы не можем: мужики не дадут, да я и сам, – он глянул на дверь, за которой гудела деревня, – я и сам после сегодняшнего не дам. Отпустить не можем тоже, потому что ты государев человек, за тобой придут с дознанием, и дознание это по нашему следу выйдет аккурат сюда. А не исполнить уговор и молчать – тоже не можем, ведь человечишко тот знает, что заказ взят, придёт за ответом, а не получит – шепнёт ловчим про выселки, и конец нам без всякого дознания. – Старик развёл руками. – Куда ни кинь – всюду мы покойники, Веверин. Все три дороги в яму ведут. Я старый, я походил по земле, но такого тупика не видал. Потому спрошу тебя прямо, как ты мне отвечал: ты человек, по всему видать, умный. Умнее нас всех, вместе взятых.

Он замолчал, собрал бороду в кулак и закончил тихо:

– Найди четвёртую дорогу. Не для себя – себя ты, чую, и так вытащишь. Для них найди. – Он кивнул на дверь. – Для тех, что там с плошками сидят. А мы за это… – Пахом посмотрел на Силантия, на кряжистого, и оба медленно наклонили головы, – а мы за это твои будем. Как есть – твои.

Я не стал отвечать сразу.

Встал, прошёлся по землянке – три шага туда, три обратно, – и все трое следили за мной молча. Тупик Пахом разложил честно. Только прежде чем искать из него выход, мне не хватало ещё нескольких камней в кладку.

– Сначала вопросы, – сказал я. – Взяли вы нас красиво. Канава под второй телегой, ямы под дёрном, снасть, отход по руслу. Мои владычники – не обозные сторожа, их голыми руками не взять. Откуда у беглых пахарей такая наука?

Пахом с Силантием переглянулись.

– А чего уж теперь. – Силантий вздохнул. – Я у Меркулова в ловчей команде ходил, боярин. Беглых имал по лесам. И со мной ещё трое тут из тех же. – Он смотрел в стол. – Как сам сбежал, зарёкся людей больше не ловить. Вот, на тебе зарок и кончился. Только ты не думай… мы тебя брали, чтоб без крови. Я снасть ставил так, чтоб никого не помять. Грех и без того тяжкий.

Ловчий, значит. Имал людей – теперь сам беглый. Вот и вся разгадка засады, от которой скрипел зубами Первуша. Я кивнул и задал следующий вопрос:

– На тракте вас было десятка четыре. Сюда пришли пятнадцать. Где остальные?

– Идут, – сказал Митяй. – Врассыпную, каждый своей тропой, как уговорено. Кто завтра будет, кто послезавтра. Так положено, потому что толпой уходить – след оставить большой.

– Понял. Последнее. Человечишко ваш. Когда и где расчёт?

– Через седьмицу, – просипел Силантий. – На торгу, в селе за болотами. Он сам срок назначил. Сказал – раньше не суйтесь, пусть уляжется.

Седьмица. Я перестал ходить и сел к лучине, потому что картина сложилась, и картина требовала скорости.

– Теперь слушайте меня внимательно и не перебивайте. – Я обвёл всех троих взглядом. – Первое, и самое важное. Я уверен, что меня ищут прямо сейчас, пока мы тут сидим. При обозе остались полтора десятка Владычного полка и десяток Тайного Приказа. – мужики сглотнули одновременно и глаза выпучили. Проняло. – Старший над ними такой человек, который эти болота по кочке переберёт, я его знаю. Он наверное уже поднял тракт, деревни, Церковь – всё, что можно поднять. И когда его люди наткнутся на ваши выселки – а они наткнутся, вопрос дней, – здесь будет кровь. Ваши мужики с рогатинами, его монахи с мечами, и никто ни в чём не разберётся, пока не станет поздно. Этого допустить нельзя, и потому первым делом, ещё до рассвета, отсюда уйдёт ходок. С вестью от меня и со знаком, по которому мои поймут: я жив, пишу своей волей. Никишка дойдёт?

– Дойдёт, – сказал Силантий. – Никишка лёгкий, лес знает.

– Значит, Никишка. Как закончим, я растолкую ему слово в слово. – Я повернулся к Пахому. – Второе. Ваш уговор я закрою весь, но расплачиваться будете руками. Мне нужны люди, Пахом. Работники. У меня вотчина в Вольном Граде есть и еще на землях князя Соколова. Земля наследная, на ней я принимаю кого хочу – по закону, с записью в книги, так, что ни один ловчий и ни один Меркулов до вас не дотянется, не начав войну с государевым человеком. Определитесь, где жить хотите и там дома вам поставим, там работа за еду и серебро. В Вольном Граде школа для ребятни строится. Я вас отсюда заберу. Всех, до последнего деда и до Ульки с её плошкой.

В землянке стало очень тихо. Слышно было, как трещит лучина и как дышат трое немолодых мужчин.

– Заберёшь… – Митяй сглотнул. – А… это… сеяться-то как же? Зерно вон, купленное…

– А сеяться здесь незачем. – Я сказал это спокойно и усмехнулся. – Сам посуди. Земля тут тощая, ты первый сказал. Урожая она даст слёзы, и ради этих слёз вы просидите на выселках до осени – на выселках, дорогу к которым вот-вот узнает половина округи, потому что розыск идёт. А потом узнает Меркулов. Незачем это. Зерно ваше поедет с вами в посев уже на моей земле, там оно вдесятеро отдаст. Людей с этой болотины надо убирать, Пахом, и убирать быстро. Не бегом – я не зверь гнать вашу ребятню в таком состоянии, сперва откормлю, на ноги поставлю. Как окрепнете и как я улажу дела с розыском – уйдёте отсюда обозом, как люди, под защитой. Владычный полк – это Церковь. Через Церковь ловчие не ходят.

Молчали они долго. Лучина догорела до половины, и Силантий, не глядя, заменил её. Первым заговорил Пахом.

– Складно. Так складно, что страшно, Веверин. Только всё, что ты сулишь, стоит на твоём слове. Хоть тебя мужики и два дня несли, но я-то тебя первый вечер вижу. И знакомство наше, не забудь, с мешка на твоей голове началось. Почему я должен верить человеку, которого сам же убить подрядился?

– Верить не должен. – Я наклонился через стол. – Ты голова, вот и считай, а не верь. Захоти я вас утопить – мне и делать ничего не надо. Сразу вы меня не убили. Сиди тихо и жди, потому что меня ищут и найдут, а дальше ткнуть пальцем – и мужики твои идут на дыбу. Вместо этого я гоню ходока в ночь, чтобы розыск до вас не доехал. Зачем мне это? А затем, что живые вы для меня стоите больше мёртвых. Я видел вашу работу на тракте – моих владычников вы взяли, как детей, такое умение на дороге не валяется. Я увидел, как вы зиму сидели на коре, а семенное зерно не тронули, – а это дороже умения, такое могут только люди железной породы. Мне такие нужны. И последнее. – Я выпрямился. – Мне нужно, чтобы по этой земле перестали бегать голодные дети. Это моё, личное убеждение, в расчёт можешь не брать. Но оно тоже есть. Вот весь мой счёт, до монетки. Сходится он у тебя?

Старик смотрел на меня через стол. Потом перевёл взгляд на икону в углу, и губы его шевельнулись.

– Сходится, – сказал он наконец. – Не потому, что складно поёшь. Потому, что Ерошка тебе плошку понёс. Дети, Веверин, в людях не ошибаются, это я за долгую жизнь твёрдо выучил. – Он поднялся, тяжело опершись на посох. – Быть по сему. Силантий – буди Никишку, боярин ему слово даст. Митяй – обойди дворы: сход завтра, сам всё скажу, а до того чтоб языками не мели. А ты, рыжий… – Пахом посмотрел на меня сверху, и в светлых глазах его впервые мелькнуло что-то похожее на улыбку. – Тебя деревня ужином обносила, поди. Свои-то полчерпака ел?

– Не успел, – признался я.

– Вот и я гляжу – не успел. Идём. – Старик толкнул дверь, и в землянку ворвался гомон сытых выселок. – Негоже. Кормилец, а голодный.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю