Текст книги "Шеф с системой. Новый вызов (СИ)"
Автор книги: Afael
Жанры:
Бытовое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)
Глава 25
За двое суток мадам Фёкла постарела на пять лет и помолодела на двадцать.
Наталья видела такое впервые: женщина не спала две ночи, голос сорвала ещё вчера, двенадцать закройщиц держались на сбитне и страхе – и при этом глаза у мадам горели, как у девки перед первым свиданием. Она летала по салону, на ходу отдавая команды, и весь салон летал вместе с ней.
– Дуняша! Нитку! Не эту, чёрную шёлковую! Где утюг⁈ Кто остудил утюг, я спрашиваю⁈
– Фёкла Игнатьевна, всё готово уже…
– Готово будет, когда я скажу «готово»!
Девчонки сидели у окна рядком, как воробьи на жерди, и ждали.
Марфа не могла молчать уже четверть часа и потому громко, на весь салон, шептала:
– А я говорю, они там уснули. Здоровые мужики одеваются дольше, чем я.
– Они не одеваются, – сказала Ольга. – Они воюют. Слышишь?
За плотной ширмой в глубине салона шла война. Оттуда доносилось сосредоточенное сопение, сдавленная ругань и спокойный голос Веверина, каким объясняют очень терпеливые люди очень простые вещи очень бестолковым ученикам.
– Петлю вниз. Вниз, Тимофей. Теперь короткий конец сквозь неё.
– Да я ж так и… Саш. Саш, она меня душит.
– Это не она. Это ты затянул сильно.
– А зачем тут вообще дырки⁈
– Не ори. Матвей, что у тебя?
– Пуговицы, – сказал голос Матвея с глубоким недоверием. – Их одиннадцать. Зачем человеку одиннадцать пуговиц?
– Затем. Застёгивай снизу вверх, нижнюю оставь.
– Почему нижнюю?
– Потому что так носят.
– Кто носит?
– Будут носить, – сказал Веверин. – Макар?
– Готово, – сказал Макар.
– Гришка?
– А я сам завязал! – Голос у Гришки звенел от гордости. – Сам! Вообще без тебя!
– Криво же.
– Зато сам!
Наталья прикусила ладонь, чтобы не рассмеяться в голос. Марфа рядом тихо постанывала. Даже Ольга оставила свои ногти в покое.
Одна Анна не улыбалась.
Она сидела на краешке, прямая, руки на коленях, и смотрела на ширму так, как смотрят на дверь, из-за которой сейчас выйдет либо радость, либо беда, и неизвестно, что хуже.
– Всё, – сказал за ширмой Веверин. – Выходим.
Мадам Фёкла метнулась к ширме, взялась за край, обернулась на девчонок – глаза у неё были круглые и торжественные – и отодвинула её в сторону.
В салоне стало тихо.
Наталья потом честно пыталась рассказать Глашке, что она увидела, и не смогла. Слова были все какие-то не те. Потому что по отдельности всё было понятно: чёрное сукно, жилеты, белые рубахи, начищенные сапоги. А вместе получалось то, от чего у неё перехватило горло и по рукам побежали мурашки.
Перед ними стояли пятеро.
Не поварята это были и не «люди боярина Веверина». Пятеро в чёрном, одинаковом и строгом, и одинаковость эта работала, словно воинский строй, где каждый по отдельности – человек, а вместе – сила. Приталенный крой делал плечи шире, силуэты – жёстче, и даже стояли они теперь иначе. Прямее. Тяжелее.
Матвей – высокий, спокойный, застёгнутый на все свои одиннадцать пуговиц, кроме нижней, – выглядел как молодой управляющий державой, а не хозяйством. Макар – узкий, тёмный, с неподвижным лицом – как человек, которого нанимают, когда всё остальное не помогло. Тимка…
Наталья посмотрела на Тимку и забыла, что хотела сказать.
Поварёнок с обожжёнными руками исчез. У окна стоял высокий парень в чёрной тройке, дёргал жилет вниз – жест был вчерашний, мальчишеский, а всё остальное уже нет, – и смотрел на неё колюче и смущённо разом.
– Ну чего? – не выдержал он.
– Ничего, – сказала Наталья. – Стой ровно.
– Я ровно стою.
– Вот и стой.
Марфа рядом издала звук закипающего чайника.
А через середину салона, не дожидаясь, пока на него посмотрят, гордо вышагивал Гришка – маленькая копия взрослых, тройка, крохотная бабочка набок, – и вышагивал он с таким лицом, что было ясно: сегодня лучший день его жизни, а кто не понял, тому он объяснит.
– Я первый оделся, – сообщил он девчонкам. – Раньше Тимки.
– Врёшь, – сказал Тимка.
– Раньше!
– Тебя Саша одевал наполовину!
– Бабочку – сам!
Веверин вышел последним.
И вот тут мадам Фёкла охнула, нашарила рукой стул и села.
Наталья её понимала. Чёрная тройка сидела на нём так, будто он в ней родился. Широкие лацканы, жилет, ослепительная рубаха и бабочка – маленькая, наглая, невозможная. Ни одного украшения, ни одной цветной нитки. На фоне всего, что носила столица он выглядел как лезвие ножа среди ложек.
Он прошёл вдоль строя, поправил Матвею цветной платок, одёрнул Гришке бабочку – Гришка возмутился: «Сам же!» – «Сам, сам», – и повернулся к мадам.
– Фёкла Игнатьевна. Давайте расчёт.
– Какой счёт… – слабо сказала мадам, обмахиваясь ладонью. – Голубчик. Вы хоть понимаете, что я сделала? Я такого не шила никогда. Никто не шил. Дуняша! Дуняша, смотри и запоминай, такое раз в жизни бывает!
– И, тем не менее, я должен вам за прекрасную работу, – повторил Веверин. – Половину заплатил, а половина осталась, – он выложил мешочек на стол. – Тут немного сверху за срочность.
– Лекала мне… – Мадам Фёкла посмотрела на строй у ширмы, и Наталья увидела, как в глазах у неё сквозь слёзы восторга проступает трезвый, хищный расчёт. – Голубчик, ко мне же завтра очередь встанет. От заставы до заставы.
– Встанет, – согласился Веверин. – Так шейте. Я вам даже идею подкину. Можно делать без жилета, можно комбинировать. От меня точно люди придут.
Анна молчала так, словно онемела.
Наталья смотрела на подругу и видела, как у Аньки заняты руки – собственным локтем, как всегда, – и как она ни разу, ни на мгновение, не подняла глаз выше бабочки.
Посмотреть на него целиком она себе не разрешила.
Фёкла смотрела на Веверина как на стихийное бедствие. Потом тряхнула головой, встала.
– Готово, – сказала мадам, критически оглядев парней, и отступая. – Теперь всё. Теперь идите. Идите-идите, покажите себя городу, я в окно смотреть буду!
Веверин оглядел своих.
– Так, – сказал он. – Идём спокойно, не спешим.
На улицу они вышли в предзакатный час, когда солнце лежит низко и золотит пыль, – и столица уже ждала.
Наталья поняла это, едва открылась дверь. Напротив салона, у ткацкой лавки, которая в этот час сроду не торговала, прогуливались люди. Много людей. Прогуливались они старательно и бесцельно, взад-вперёд по одному и тому же десятку шагов, и все как один оказались тут совершенно случайно.
Первой Наталья увидела карету Голицыных, поставленную так удачно, что из её окна просматривалось крыльцо салона целиком. Из окна торчал лорнет.
– Они что… – начала Марфа.
– Они всё, – сказала Ольга. – Двое суток прошло. Весь город знал срок.
Пятеро в чёрном сошли с крыльца – и улица перестала притворяться.
Лорнет в каретном окне медленно поехал вниз вместе с рукой. Девицы Бехтеревы – все, сколько их было, при маменьке и при какой-то чужой тётке, прихваченной, видимо, как свидетель, – застыли у лавки неровным рядком. Младшая забыла закрыть рот. Вдова Салтыкова, стоявшая ближе всех к крыльцу, поднесла ладонь к груди и осталась так стоять.
А пятеро шли и золотая от заката улица делала всё остальное. Замолкали купцы у лавок. Водовоз придержал лошадь. Стражники у перекрёстка сами собой подобрались.
– Александр Владимирович! – Вдова Салтыкова опомнилась первой, на то она и была Салтыкова. – Александр Владимирович, голубчик, а что же это… как же это называется, что на вас?
– Костюм, – сказал Веверин, не сбавляя шага.
– А… а где ж такое?..
– У мадам Фёклы.
Больше он ничего не добавил, а больше и не требовалось. Наталья, оглянувшись, увидела, как вдова разворачивается к салонному крыльцу с решимостью полководца, как от лавки к тому же крыльцу уже двинулись Бехтеревы всем выводком и как дверца голицынской кареты распахивается на ходу.
– Фёкла говорила, месяц очереди, – сказала Ольга. – Она ошиблась.
– Насколько?
– Очередь займут сегодня. До темноты. И растянется она месяца на три.
Они шли по городу и никто не понимал, кто это идёт, но чётко осознавали, что это идёт власть.
– Мамочки, – тихо сказала Марфа. – Наташ. Это же мы их такими сделали.
– Это Фёкла их такими сделала, – честно сказала Наталья. – А мы привели.
– Нет, – сказала Ольга.
Она смотрела вслед чёрным спинам, и в её томном голосе не осталось ни капли лени.
– Такими их сделал он. Фёкла только сукно подобрала.
Впереди, у ворот подворья Владычного полка, ждал седой широкий человек в тёмном, по-военному простом кафтане – прямой, как копьё, с белыми усами. Увидев идущих, он не двинулся навстречу. Он стоял и смотрел, как они подходят, и по мере того как они подходили, усы его медленно расползались в стороны.
– Ну, – сказал он, когда Веверин остановился напротив. – Теперь понятно, зачем ты меня в лучший кафтан обрядил. Это чтоб я на вашем фоне совсем уж нищим не выглядел.
– Немного помогло, – сказал Веверин с ухмылкой.
– Вижу, что не помогло. – Старик хмыкнул, оглядел строй ещё раз, задержался на Гришке, и в глазах у него что-то дрогнуло. – Молодой тоже на Совет?
– Он – в первую очередь. Он у меня четвёртый раунд выигрывал.
– Наслышан. – Старик посмотрел на Гришку сверху вниз. – Боярам в глаза смотреть умеешь, воин?
– Умею, – сказал Гришка. – Они первые отводят.
Старик крякнул.
Ворота открылись изнутри – двое владычников в чёрном оглядели чёрный строй, переглянулись, и один одобрительно наклонил голову: свои по цвету.
– Наташа. – Веверин обернулся. – Спасибо. Дальше мы сами.
– Знаю. – Наталья вдруг почувствовала, что у неё щиплет в носу, и рассердилась на себя. – Идите уже. Делайте свою… своё государево что-то там.
– Придёшь завтра?
– Приду.
Тимка у ворот обернулся – последним, уже на пороге. Ничего не сказал. Только поднял руку и Наталья подняла свою.
Ворота закрылись.
Девчонки стояли на золотой пустеющей улице, и Марфа первая нарушила молчание:
– Я выхожу за кого-нибудь из них замуж, – объявила Марфа. – Мне всё равно, за которого. Наташ, у тебя который занят? Чтоб я знала.
– Марфа!
– Что – Марфа? Я практичная.
– Забирай любого, – сказала Ольга. – Кроме главного.
Сказано это было так буднично, что Наталья не сразу поняла. А когда поняла, у неё отнялся язык.
– Что? – переспросила Марфа.
– Веверин мой, – сказала Ольга. – Я решила.
Она смотрела на закрытые ворота.
– Оля, – осторожно сказала Наталья. – Ты же его сегодня второй раз в жизни видишь.
– Третий. И устала смотреть на столичных женихов, Наташа. Я знаю, как выглядит плохой шов. – Ольга повела плечом. – А это работа чистая.
– Он тебе не отрез сукна!
– Все мы отрез сукна, – сказала Ольга философски. – Вопрос, кто кроит.
Наталья открыла рот, закрыла – и посмотрела на Анну.
Анна стояла чуть в стороне и глядела на закрытые ворота. Лицо у неё было спокойное, усталое и на одно короткое мгновение совершенно беззащитное – а потом она почувствовала взгляды и выпрямилась.
– Поздно уже, – сказала она. – Едем по домам. Мне завтра на кухню с утра.
И пошла к возку первой.
Марфа посмотрела ей вслед. Потом на Ольгу. Потом на Наталью – и в кои-то веки ничего не сказала.
* * *
Ярослав маялся.
Палату на подворье монахи отдали большую, трапезную. Тут был длинный стол, тяжёлые лавки, свечи в кованых поставцах. Пятнадцать родов рассаживались по-свойски, но с оглядкой – как рассаживаются люди, которые сидели рядом на Совете, а вот за один стол попали впервые.
Разговор шёл вполголоса и весь про одно.
– … я тебе говорю: неспроста нас таких собрали, – гудел Тучков соседу. – Ты глянь по лавкам. У меня подводы. У Пенькова смола и бочки. У тебя куры. Соль вон сидит. – Он кивнул на Одоевского. – Это ж, кум, ту самую цепь обсуждать и позвал нас рыжий.
– Какой я тебе кум, – рассеянно отвечал Глебов, но по лицу было видно: про цепь он и сам додумался и теперь прикидывал, где в этой цепи его куры.
– А я слышал, – понизил голос кто-то из Ржевских, – что Соколовым он давно уже сыр поставил и колбасу. У меня детишки ее за обе щеки едят, но дорогая, зар-раза.
– А ты подешевле спроси у Святозара Игоревича.
Спрашивать у Святозара Игоревича никто не решался, но поглядывали на отца всей палатой – и Ярослав видел, что отцу это нравится. Он сидел, сложив руки на животе, со скучающим лицом человека, который знает ответ на загадку и никому не скажет.
Мещерский – сухой, желчный, сосед по Верхней волости, отец с ним лет десять вежливо здоровался и не более, – наконец не выдержал первым:
– Святозар Игоревич. Мы тут все взрослые люди. Давеча при нас покойник воскрес, бороды на кон встали, а нынче нам письма на неполный лист: пожалуйте вечером на подворье. И приехали ведь все, – он обвёл палату рукой, – все до единого, заметь. Так просвети соседей: чего ждать?
– Работы, – сказал отец. – Столько, сколько твой род ещё не работал.
– Утешил. – Мещерский пожевал губами. – А сам-то он где? Время назначил, солнце село.
– Придёт. Этот всегда приходит.
И тут за дверями стало тихо. Тишина пришла со двора.
Сначала смолк дальний говор владычников. Потом простучали шаги и стихли у самых дверей, так что стало слышно, как потрескивают свечи. Тяжёлые створки повернулись. Открывал их Савва, сам, своими руками, и Ярослав успел удивиться этому раньше, чем увидел входящих.
Гул за столом оборвался.
Ярослав знал Саню давно. Видел его в поварском кителе, в саже по локоть, с чеканом в руке. Видел в крови, в муке, в горячке работы. Он честно полагал, что удивить его этим человеком уже нельзя.
В палату входил чёрный строй.
Саня шёл первым. Чёрный костюм сидел на нём как влитой, белая рубаха резала глаз, на шее чернела маленькая наглая штука, какой Ярослав не видел ни на ком и никогда. Следом, нога в ногу, шли Матвей, Макар и Тимка. Никто их не учил так ходить, Ярослав знал это точно, а шли они как один человек, и от этого шага по хребту прошёл холодок, знакомый ему по отцовским смотрам. Рядом с Тимкой вышагивал маленький, важный Гриша.
Замыкал строй прямой седой старик в тёмном кафтане.
Вот тут Ярослав споткнулся, потому что старика он знал. И не он один.
За столом со стуком опустилась чья-то недонесённая кружка.
– Вяземский, – тихо сказал отец.
Палата смотрела. Тучков застыл с открытым ртом, да так и сидел, забыв его закрыть. Одоевский медленно приподнимался с лавки, сам того не замечая. Молодой Глебов взялся за ворот, застегнул верхнюю пуговицу, одёрнул полы. Второй Глебов покосился на брата и сделал то же самое. Пеньков убрал со столешницы чёрные от смолы пальцы и спрятал их под стол. Кто-то из Ржевских шёпотом, слышным на всю палату, спросил соседа: «Это чего у него на шее?» Сосед не ответил.
Один Мещерский не шелохнулся. Сухой старик смотрел из своего угла, прищурясь, и Ярослав видел, как за этим прищуром быстро работает голова.
Ярослав опустил взгляд на собственный кафтан.
Кафтан был парадный, золотом по синему. Отец с утра велел одеться как на смотр, и Ярослав одевался с удовольствием. Теперь он сидел в этом золоте и с внезапной, совершенно мальчишеской досадой понимал, что выглядит рядом с чёрным строем, как расписной петух рядом со стаей волков.
Хочу такой же, подумал он. Костюм. Такой же. Завтра же.
Саня дошёл до головы стола и неторопливо оглядел палату.
– Господа. Все доехали, никого не ждём. Это я ценю.
Слабый смешок прошёл по лавкам и стих сам собой.
– Прежде чем сядем, познакомлю, кто не знаком. – Сашка повёл рукой, и седой старик встал с ним рядом. – Глеб Дмитриевич Вяземский. Воевода. Всю жизнь воевал для державы, теперь будет строить для нас. С этого дня всё, что у нас варится, коптится, едет по трактам и лежит в амбарах, стережёт его служба. Конвои при обозах. Посты при варницах и складах. Разъезды на дорогах.
Палата молчала один удар сердца.
Потом прорвало.
Глава 26
Прорвало их сразу, шумно и во все стороны.
Тучков вскочил первым, едва не опрокинув братьев вместе с лавкой, и заорал через весь стол, что своя стража при его подводах – это он верно расслышал? А кормить её кто станет, потому что он видел, как едят дружинники, и пусть боярин не думает, будто Тучковы такие богатые. Ржевский дёргал соседа за рукав и переспрашивал, что значит «служба». Войско настоящее, с копьями? Или как у купцов, десяток мужиков с дубьём? Молодой Глебов пытался вставить слово, но его никто не слушал.
Елизаров, сидевший по левую руку от Святозара, поперхнулся медовухой, откашлялся в кулак и сказал в пространство: «Ну ты даёшь, Александр Владимирыч». Про Вяземского я ему не сказал, и теперь он смотрел на воеводу поверх кружки с выражением купца, которому только что показали товар не по карману.
Мещерский из своего угла спросил негромко, кто за всё это заплатит. Его услышали все.
Я ждал. Котёл закипел, значит, дай пару выйти. Вяземский рядом даже не переменил позы. Святозар молчал. Гришка сидел с ним рядом, свесив ноги, и разглядывал орущих бояр с живейшим любопытством.
Пар вышел на счёт двадцать. Остался один Тучков, который обнаружил, что орёт в одиночестве, замолчал и сел.
Тогда я протянул руку назад, и Матвей вложил в неё свиток.
Я положил его на стол перед собой.
– Это устав, – сказал я.
Тишина стала другой. В ней уже никто не собирался кричать.
– Господа. Сегодня, здесь, за этим столом, мы основываем Синдикат. Слово заморское, привыкнете. – Я положил ладонь на свиток. – У нас один устав, вот он. По нему ставим дело, делим долю и спорим между собой. У нас одна казна, счёт ведёт Василиса Прокопьевна, она за этим столом единственная, кто вас всех уже посчитал. У нас своя охрана и свой воевода, вот он стоит. Торговать нашим товаром будут выборные купцы Синдиката, за процент и по уставу, и место это надо заслужить. Первого называю сейчас и это Данила Петрович Елизаров.
Елизаров поставил кружку и поднялся. Он был широк, красен и совершенно не смущён.
– Споры между собой решаем за этим столом, – продолжал я, – без княжеского суда. Перед Князем говорим одним голосом. Пятнадцать родов – будет как одна единая сила.
Я убрал руку со свитка.
– Это объявление. Теперь объясню, зачем, потому что вы, господа, думаете, что знаете. А вы не знаете.
– Мы думали, что нас торговать позвали, – сказал Тучков. Голос у него после крика сел.
– Позвали, будем торговать. Вот только давай разберёмся, чем. Что у тебя в подводах, когда идёшь торговать?
– Известно что. – Тучков пожал плечами. – Мех, воск. Мёд бочками. Пенька, если год хороший. Крица от Меркулова, он ею весь тракт завалил.
– А назад что везёшь?
– Сукно. Железо доброе, ножи, косы. Вино. Соль.
– Вот именно, – сказал я и посмотрел на них. – Вот вам вся держава в трёх словах. Продаём мех, воск и крицу. Покупаем сукно, ножи и соль. Отдаём сырьё за медяки, берём назад вещь за серебро, а вещь эта частенько из нашего же сырья, только через море съездила. – Я обвёл взглядом лавки. – И так живёте не одни вы. Так живёт Голицын с его лесами, Ратмиров со скотом, Меркулов с крицей. Разница между вами и большими родами ровно одна: у них леса больше, но продают они то же самое.
– Так, а что ж ещё продавать? – спросил Ржевский. – У меня скот. Вырастил, продал. Что с ним ещё делать?
– Спроси у соседа. – Я кивнул на Святозара. – Он один за этим столом торгует иначе. Сыром торгует, колбасой. Вы ему завидуете, я знаю, и завидуете правильно. Святозар Игоревич, сколько у тебя нынче голов?
– Триста, – сказал Святозар.
– А у Ратмирова?
– Девять сотен. Он на Совете сам хвалился.
– И кто из вас с молока богаче?
Святозар усмехнулся в бороду.
– Ратмиров молоко свиньям льёт, это он тоже при всех сказал. А у меня Демидов круг за серебро берёт и спрашивает, нельзя ли больше.
– Серебром за сыр, – повторил я. – Потому что это не сырье, а готовый продукт. У него добавленная стоимость высокая. Мы будем продавать его, а не мясо или молоко и соседи, в том числе Южане будут покупать у нас. Потому что у них такого товара не будет.
– Красиво поёшь, боярин, – сказал Мещерский. – А делать это всё кто будет? У меня две сотни душ, и все при земле.
– Самый умный вопрос за вечер. Тучков, сколько верёвки твои мужики свили за прошлый год?
Тучков наморщил лоб.
– С десяток бухт, может. Себе на упряжь.
– А на сорок две подводы сколько надо, чтобы товар упаковывать и возить?
– Много, потому покупать приходится.
– У кого?
– У кого все берут, у южан.
– Потому что твой мужик вьёт верёвку между сенокосом и жатвой. У него дома скотина, поле, семеро по лавкам, и всё это кормить с надела. Он к тебе на верёвку приходит, когда сможет, делает, что велено, и бежит домой, потому что дел полно. Мастером такой человек не станет никогда. – Я остановился напротив Тучкова. – Но если взять одного человека и поставить его делать только верёвки и канаты. Представьте, человек вьёт верёвку круглый год и больше ничего не делает, потому что семью его кормит жалованье, которое он за эту верёвку получает. Сколько сделал – столько получил. Через год он мастер. Через два он учит других, потому что дело расширяется. Вот на чём стоит дело: на постоянном работнике за плату. У больших родов такого нет и не будет. Их мужик к тяглу привязан, оторви его от надела – вотчина встанет.
– А наш не привязан? – спросил Пеньков тихо.
– Ваш тоже привязан. Поэтому я на Совете у бояр послабления людям выбивал. Не выбил, но у нас они будут и не только эти три.
– Да как жеж… – вскинулся было Тучков, но я поднял руку.
– Увидишь как это работает потом, и удивишься. У меня Слободка так живет и скоро это будет лучший район Вольного града.
Пеньков посмотрел на свои чёрные пальцы, потом на меня, и что-то в его лице сдвинулось.
– И ещё одно скажу прямо, чтобы потом не было обид. – Я вернулся к голове стола. – Всё это новые отрасли, которые вы без меня не поставите. И это не бахвальство.
– Совсем недавно, – сказал Святозар медленно и головы повернулись к нему, – он мне всё хозяйство перевернул. Я ему поверил, потому что он сделал продукт и показал его мне. – Он помолчал. – Ратмиров на Совете спросил, отчего мои коровы дороже его. Оттого, Мещерский, что при моих коровах стоял он. Передай всем, кто не расслышал.
– Могу добавить, – сказал Елизаров, снова поднимая кружку. – Я, когда он мне про окорок рассказал, что его год держать надо, чуть не перекрестился. Год! Свинину! Продукт пропадёт, думаю, разорит меня рыжий. – Он отпил. – Разорил. На золото теперь разоряюсь, некуда складывать.
По лавкам прошёл смешок, и от него в палате стало легче дышать.
– Теперь про то, как будем работать и что такое синдикат. – Я стал перечилслять. – Синдикат это цепочка производителей, каждый из которых закрывает один из этапов производства готового продукта. Стрешнев даёт ягоду и травы. Мещерский даёт солод. У Засекина я поставлю перегонные кубы. Что это такое, узнаете. Пеньков даёт бочку, жжёную изнутри, зачем жечь, тоже дойдём. Арсеньев даёт бутыль. Эти пятеро вместе делают бальзам, который будет пить вся держава, а потом и заграница. Каждый делает свою часть, из которой потом собирается целое.
Засекин и Арсеньев, сидящие через стол друг от друга, одновременно подняли головы. Впервые за вечер они посмотрели друг на друга.
– Далее. Сегодня к Пенькову приходит Карпов с требованиями и Пенькову приходится иметь с ним дело один на один. – Я обвёл рукой стол. – С завтрашнего дня к Пенькову приходит Карпов и разговаривать он будет с Синдикатом, где пятнадцать родов, воевода и оружные, обученные люди. Мы собираем силу, которая больше не даст большим родам делать с малыми что вздумается.
Пеньков поднял голову.
– Большие на вас смотрели свысока? – Я оглядел лавки. – В передней держали, пока обедают? Посмотрим через месяц, кто на кого будет смотреть.
Тучков, кажется, забыл дышать.
– Не дадут, – сказал Одоевский, глядя в стол.
– Чего не дадут?
– Месяц. Раньше начнут, боярин. Я с Карповым через межу живу. Он в церкви на меня не смотрит, а как его люди у моего ключа шатаются, это я видел. Ещё до всякого спора.
– Начнут, – согласился я. – Хорошо, что сам сказал. Только начнут с вас, потому что меня трогать боярам невыгодно, любой разбой на моём добре им же в убыток по спору. Придут к Пенькову с деньгами: продай смолокурню, дурень, пока цела. К Глебовым с судом за покос. К Стрешневу в лес ночью, потому что в лесу свидетелей нет. – Я кивнул на Вяземского. – Вот тут и вступает в игру Глеб Дмитриевич.
Вяземский шагнул вперёд на полшага.
– Скажу коротко, а подробно с каждым после, – сказал он, оглядев стол. – Производства, тракты, склады. Через седмицу, а то и раньше первые десятки встанут у Тучкова на обозах и у Одоевского на варнице, потому что там начнётся раньше всего. Дальше по росписи. Кому надо раньше, скажете мне сегодня, я запишу. – Он помолчал. – Кому кажется, что вовсе не надо и беда мимо его двора пройдёт, тоже скажите. Я и это запишу. Люблю знать, кого через месяц утешать.
– Никто не скажет, – рыкнул я. – Устав обязует содержать стражу всех участников объединения. Остальные не обязаны нести ответственность за жадность и глупость одного.
Молодой Глебов сглотнул.
– Платить кто за праздник будет, – напомнил Мещерский. – Я знаю, сколько стоит оружный человек в месяц. С кого?
– Доли платит каждый в общую казну. Охрана такой же товар, просто вы его раньше не покупали, потому что никто не продавал. Стоит дешевле, чем один сожжённый амбар. Вернись домой и посчитай. Ты умеешь, я видел.
Мещерский пожевал губами. Считал уже сейчас.
– А не боишься, Веверин? – Богдан Боровичский подал голос. – Своя оружная сила при Князе, который тебе месяц назад блокаду ставил. За такое головы снимали вместе с шапками.
Стало тихо. Вопрос лёг на стол, и был он тот самый, что вертелся у каждого с той минуты, как прозвучало слово «войско».
– Зачем бояться? – сказал я. – Завтра с утра иду к Великому Князю докладывать. Службу, которая стережёт хлеб Севера и не стоит казне ни гроша, Всеволод Ярославич посчитает быстро. Он считать умеет получше нас с вами.
Святозар в своём углу едва заметно кивнул.
Я снова положил ладонь на свиток.
– Всё, что хотел, я сказал. Дальше просто. Дверь вон там, и никого здесь не держат. Кто уйдёт сейчас, уйдёт без обиды и без слова вслед, продаст свой воск по-старому и будет жить, как жил. – Я помолчал.
Никто не вышел.
– Вот и славно. Василиса Прокопьевна, – сказал я. – Бумаги.
Василиса поднялась с лавки у стены, где просидела весь вечер так, что её никто не замечал, с толстой стопкой листов под рукой.
– Господа, – сказал я. – Теперь по столу. Каждому своё.
Василиса села рядом со мной, разложила листы стопками и первую придвинула ко мне. Я её не взял. Цифры я помнил, а смотреть надо было на людей.
– Пойдём не по родам, а по цепочкам, – сказал я. – Так понятнее, кто с кем работает. Начнём с того, что везёт всё остальное. Тучков.
Тучков подобрался.
– Сорок две подводы. Сколько из них сейчас в деле?
– Дюжина, – сказал он и покосился на Василису. – Ну, полторы.
– Тридцать стоят. С завтрашнего дня стоять не будут. Первая задача: развезти людей. Моих парней, мастеров, печников – по дворам, каждого к своему месту. Вторая: Василиса Прокопьевна даст тебе роспись, кто что производит и куда это везти. Ты по ней строишь маршруты. Не как возил до сих пор, от двора к торгу, а кольцом: подвода вышла с грузом, вернулась с грузом, пустой не идёт никогда. Третья: с тобой первым встанет охрана, Глеб Дмитриевич сказал. Через месяц ты главный перевозчик Севера, и лошади у тебя будут казённые, потому что казна будет наша.
– А корм? – спросил Тучков хрипло.
– Корм в росписи. Дальше. Соль.
Одоевский поднял глаза.
– Ключ, варница и лес. К тебе еду я сам, послезавтра, со мной Гриша и двое мастеров, которые уже ставили новую печь на подворье. Как можно скорее перестраиваем варницу и начинаем выпуск соли, чтобы покрыть стране нехватку.
– Если такая же будет как ты на совете подавал, – сказал Одоевский негромко. – Цены ей не будет.
– Такая же будет! – сказал Гришка со своего места.
Пятнадцать голов повернулись к нему.
– Уверен? – спросил Мещерский.
– Мы с папкой загадку решили, как горечь убрать. Взрослые думали-думали, а я шумовкой. – Гришка развёл руками. – Это просто, если знать.
Одоевский посмотрел на него, потом на меня, и я кивнул.
– Теперь мясо, – сказал я. – Тут цепочка из трёх. Ржевский.
– Тут я.
– Скот у тебя мясной, и он у тебя единственный товар. Триста восемьдесят голов, из них сорок ты собирался сдать сейчас. – Ржевский открыл рот, и я поднял руку. – Не сдавай. Мы выкупим их по хорошей цене, потому что мы возьмём всё, включая кости и жилы. Ты первый в цепочке мясопродуктов, поэтому делаешь забой и разруб по правилам, которым тебя научат, охлаждение, доставка к Соколовым и Поливановым в срок. Святозар Игоревич.
– Слушаю.
– Сыр и сыровяленая колбаса. То, что уже есть, умножаем на десять. Погреба под выдержку, люди на каждый погреб, закупка молока у соседей, у кого коровы стоят без дела. Ратмиров молоко свиньям льёт – купи у него. Через посредника, чтоб не понял, кому он продаёт.
Святозар хмыкнул.
– Он мне после Совета руки не подал.
– Через месяц подаст. Поливанов.
Поливанов, сухой человек с лицом охотника, привстал.
– У тебя скот и выварочные котлы, ты сало топишь на продажу. Будешь теперь делать мясной экстракт: кости и обрезь Ржевского варятся и упариваются в десять раз, и то, что остаётся, хранится долгое время. Ложка на котёл – армейский суп. Плюс пеммикан, я его называю «Железный запас»: сухой паёк, на котором войско идёт какое-то время без обозов. Соколовы это пробовали в деле.
– Пробовали, – подтвердил Святозар. – Ярослав с него сражение выиграл.
– Так вот оно что, – Боровичский прищурился и с подозрением на меня глянул.
– Ржевский, Соколовы, Поливанов. Эту цепочку ведёт Матвей.
Матвей шагнул от стены.
– На турнире он выиграл раунд по мясу у Захара Морозова. Он знает про мясо все. Он объезжает вас троих по кругу, начинает с Ржевского. Вопросы по мясу – к нему.
Ржевский смотрел на Матвея снизу вверх и медленно кивал.
– Дым, – сказал я. – Боровичский.
– Тут, – сказал Богдан.
– У тебя лес. Ольха, дуб, можжевельник, всё, что нужно для копчения, растёт у тебя даром и идёт на дрова. Именно поэтому у тебя ставим коптильни холодного и горячего копчения. Ты будешь коптить свиную грудинку, птицу, а также делать полукопчёную колбасу и рыбу.
Богдан молчал долго.
– У меня людей нет, чтобы копчение умели, – сказал он наконец. – У меня лесорубы. Они дым не понимают.
– Тебе помогут разобраться. Глебовы.
Братья поднялись оба.
– Птица и яйцо. Гусь, утка, курица. Сейчас вы продаёте живьём. Будете давать тушку на копчение Боровичскому, потрошёную, по стандарту, который вам покажут. Яйцо пойдёт в цепочки к тесту, соусам и галетам. Гусиный жир тоже пойдёт в дело.
– Так, а куда его…
– Конфи. Гусь в собственном жиру, в глиняном горшке под крышкой, хранится всю зиму. Арсеньев даёт горшок и вскоре эти гуси пойдут по всем столам державы.
Молодой Глебов посмотрел на брата. Брат посмотрел на него. Оба сели.




























