Текст книги "Шеф с системой. Новый вызов (СИ)"
Автор книги: Afael
Жанры:
Бытовое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)
– Тяни в узел! – командовал он. – В узе-е-ел, а не вбок!
– Слезь, – сказали ему снизу.
– Не слезу, я придавливаю!
– Оно из-под тебя едет.
– Оно едет, потому что ты криво тянешь!
– Гриша! – заорала Наталья через весь двор. – Гриша Веверин!
Гришка обернулся, взвизгнул и скатился с тюка вместе с половиной вязки.
– Наталья Сергеевна!
– Слезь с чужой поклажи!
– Я не с чужой, я со своей! – Он подбежал, задрал голову и немедленно перешёл к главному: – А ты знаешь, что я теперь строганину умею?
– Не умеешь.
– Умею!
– Не умеешь, Гриша, тебе шесть лет.
– Скоро семь! И умею! Я вчера боярам резал, у них рожи вот такие были! – Гришка показал руками, какие. – Тонко, чтоб на просвет! Хочешь, покажу?
– Хочу.
– А нельзя.
– Почему это?
– Потому что рыбы нет, – с наслаждением сказал Гришка. – Всю съели.
– Гриша!
– А чего сразу «Гриша»!
Наталья набрала воздуха, чтобы сказать всё, что она думает про людей, которые обещают показать и не показывают, но тут подошёл Матвей.
– Наташ, привет, – сказал он, вытирая руки. – Не связывайся, он теперь спорщик стал невыносимый. Его боярин целый вчера о добавке просил, он с тех пор не человек.
– Не боярин, а Князь! – возмутился Гришка.
– Тем более не человек, – сказал Матвей.
– Матвей! – Наталья обняла его, потому что не обнять было невозможно. – Живые! Вы все живые!
– Живые, – согласился Матвей. – Ты только не реви.
– Я не реву!
– Ты уже ревёшь.
– Это от ветра!
– Ветра нет, – сказал Макар, подходя. Он вытер ладони о штаны и добавил, подумав: – Здравствуй, Наташ.
И тут из-за телеги вышел Тимка.
Наталья, вообще-то, всю дорогу в возке говорила себе, что она человек взрослый, работавший на арене перед сотнями людей, и что глупостей она делать не будет.
Тимка увидел её и остановился.
– Здрасьте, – сказал он.
– Здравствуй.
Пауза вышла ровно такой длины, чтобы её заметили все.
– Ты подстригся, – сказала Наталья.
– Ага. – Тимка потрогал затылок. – Опалил на печи, пришлось.
– Тебе идёт.
– Ну да… то есть спасибо. – Он стремительно покраснел до ушей. – Ты это… вы по одёже приехали, да?
– По одёже.
– Ну и хорошо. – Он потоптался. – А то мы тут… это. В поварню идёмте, Саша там.
Марфа за спиной у Натальи произнесла тихо и отчётливо:
– Господи.
– Марфа.
– Я молчу.
– Ты не молчишь.
– Я почти молчу!
В поварне было жарко, тесно и полно пара. Работали у трёх печей сразу, молча и быстро, и Наталья с ходу разглядела в углу человека, при виде которого чуть не села: Лоренцо. Тот самый. Раскатывал тесто и переругивался с кем-то.
А посреди всего этого стоял Веверин и разговаривал с Захаром Морозовым.
Живой.
– Ты! – сказала Наталья с порога.
Веверин обернулся.
– Наташа.
– Ты умер!
– Было дело.
– Я по тебе ревела! Два дня! Я платье испортила, я в нём на панихиду ходила!
– Хорошее платье?
– Отличное платье!
– Куплю новое, – сказал Веверин. – С первого же боярина. Иди сюда, я тебя обниму, а потом будем работать, у меня время горит.
Она пошла и обнялась. От него пахло дымом, хлебом и чистой тканью – совершенно так же, как в тот день на отборе, когда она с разбегу на него налетела и потом сгорала со стыда.
– Свинья ты, Александр Владимирович, – сказала она ему в плечо.
– Свинья, – согласился он.
– Мог бы весточку послать.
– Не мог. Иначе не сработало бы.
Вот это, подумала Наталья, отпуская его, и было самое веверинское из всего, что он мог ответить. Никаких «прости». Не мог – значит, не мог.
Веверин посмотрел ей за спину – и Наталья вспомнила, что привела с собой не подмогу, а половину столичного света.
– Так, – сказал он. – Наташа. Я просил помочь с портными.
– Я и помогаю.
– Ты приехала вчетвером.
– Это не «вчетвером», это подруги. – Наталья выпрямилась. – Марфа Гавриловна Голубцова. Ольга Шереметева. И Анна Мстиславовна, вы знакомы.
– Знакомы. – Веверин кивнул. – Здравствуйте, Анна Мстиславовна.
– Александр Владимирович.
– Здравствуйте, Марфа Гавриловна. Ольга… отчества не знаю.
– И не надо, – сказала Ольга.
– Тем лучше, меньше запоминать. – Он оглядел всех четверых. – Наташа, у меня тут пар, жар и котлы. А пришли четыре платья, из которых одно, кажется, дороже моей телеги.
– Дороже! – гордо сказала Марфа.
– Вот поэтому от печи подальше, Марфа Гавриловна. Обваритесь – отвечать мне.
Марфа зарделась и явно собралась ответить что-нибудь про батюшку, но Наталья наступила ей на ногу. Ровно этого она и боялась: одно слово – и всё, они уже не помощницы, а три восторженные дуры при сопровождающей.
– Мы, между прочим, по делу, – сказала она с достоинством. – Я привезла лучшие глаза столицы. Оля заметит плохой шов через комнату.
– Через две, – сказала Ольга.
– А Марфа знает про всех всё.
– Это правда, – подтвердила Марфа. – Я про мадам Фёклу такое знаю, что она нам скидку сделает.
Веверин посмотрел на неё с интересом.
– Вот это уже разговор.
– А то! – Наталья обернулась к своим. – Я же говорила, что мы работаем.
– Мы едем к модистке, – сказала Анна. – Это не работа, Наташа. Это выезд.
– Аня!
– Что «Аня»? Я говорю, как есть.
– Вот и хорошо, – сказал Веверин, не оборачиваясь: он уже искал что-то на столе. – Мне такие в деле и нужны, которые говорят как есть. Поедете – скажете, где меня обманывают.
– Я тебе не приказчик.
– И слава богу, приказчиков у меня хватает.
Наталья, обернувшись, увидела лицо Анны – и очень аккуратно не стала ничего говорить.
Веверин нашёл наконец, что искал, – свёрнутые в трубку листы, – сунул их под мышку и пошёл к дверям, на ходу отдавая команды:
– Тимка, Макар – умыться и переодеться. Матвей, счёт добьёшь вечером. Гришка!
– Я тут!
– И ты едешь.
– А меня-то зачем? Я маленький!
– Ты Веверин. Значит, будешь одет как Веверин.
Гришка подумал.
– Тогда мне с мехом. Как у тебя.
– Обойдёшься.
– Ну Са-а-аш!
– Мех тебе до пят будет.
– А я подрасту!
– Вот подрастёшь – обсудим.
Гришка развернулся к Наталье за поддержкой.
– Скажи ему, что нечестно.
– Совершенно нечестно, – сказала Наталья.
– Наташа, – сказал Веверин.
– А что «Наташа»? Ребёнок дело говорит. С мехом он будет как боярин.
– Он будет как медведь, который украл боярина.
Марфа хрюкнула. Гришка обиделся и полез за поддержкой к Ольге – и Ольга, к удивлению Натальи, серьёзно сказала ему, что мех в мае носят только дураки, а он ведь не дурак, и Гришка немедленно с этим согласился.
* * *
До салона мадам Фёклы было четверть часа ходу, и Наталья потом всю жизнь вспоминала эту прогулку.
Пошли пешком – возки отправили вперёд, потому что Веверин заявил, что после поварни ему нужен воздух, а Наталья немедленно согласилась, потому что после поварни ей нужно было что угодно, лишь бы подольше. Улица встретила их майским солнцем и обычным столичным гулом.
Гул продержался ровно до угла Кузнечной.
Там их увидела торговка пирогами.
Наталья заметила это боковым зрением. Баба обернулась, потом ещё раз, потом застыла с пирогом в руке и открытым ртом. Потом уронила пирог.
– Ой, – сказала торговка. – Ой, батюшки. Люди добрые.
– Здравствуйте, – вежливо сказал Веверин, проходя мимо.
– Ой!
Наталья обернулась через плечо и увидела, как торговка, бросив лоток, кинулась к соседке.
– Началось, – сказала Ольга.
– Что началось?
– Сейчас увидишь.
Ольга оказалась права, и Наталья готова была признать, что в этой женщине живёт пророческий дар, но признавать ей было некогда, потому что улица начала оборачиваться.
Оборачивалась она волной. Сначала те, кто шёл навстречу: замедляли шаг, всматривались, дёргали спутника за рукав. Потом лавочники в дверях. Потом мальчишки, которые побежали вперёд с воплями, – и вот эти-то и решили дело.
– Веверин!
– Живой!
– Смотри, смотри! Рыжий который!
– Да не может быть, его ж отпели!
– Отпели, а он идёт!
Наталья шла рядом и понимала, что зря она не осталась в возке.
Не потому, что было страшно, а потому, что она физически не успевала смотреть.
Смотреть надо было на всё сразу. На то, как из лавки выскочил сапожник в фартуке и застыл, вытирая руки, и как за его спиной вылезла вся его семья до последнего внука. На то, как две молодые купчихи впереди зашушукались, одновременно поправили платки и с независимым видом двинулись навстречу, а потом одна споткнулась о собственную юбку. На то, как здоровенный мужик у водовозной бочки снял шапку – просто снял и стоял с ней в руках, пока они не прошли.
А главное реакция на это самого Веверина.
Веверин шёл не быстро и не медленно, глядя перед собой. Чёрный костюм, узкий в талии, широкий в плечах, с рыжей головой, которую было видно за квартал. Он не оглядывался на шум. Не улыбался толпе. На «здравствуй, боярин» он отвечал коротким кивком, и всё.
И вот от этого спокойствия толпа сходила с ума окончательно.
– Ты чего такой каменный? – не выдержала Наталья. – На тебя вся улица смотрит.
– И пусть смотрит.
– Ты хоть кивни им, что ли, поприветливее!
– Наташа, я иду шить костюмы. Если я начну раскланиваться, я до вечера не дойду.
– Ты бессердечный.
– Я деловой.
Тимка, шедший слева от Натальи, фыркнул.
– Он всегда такой, – сказал он вполголоса. – Ему на арене после победы весь город орал, а он с Лоренцо общался.
– Я помню, – сказала Наталья. – Я на помосте стояла, я всё видела.
– Ага. – Тимка помолчал. – Ты тогда охрипла совсем к концу.
– Я три дня потом сипела.
– Я слышал. То есть… мне говорили. – Он стремительно нашёл, куда смотреть, и уставился на крышу ближайшего дома с большим интересом.
Наталья решила пожалеть его и не смотреть в ту же сторону.
Впереди шёл Гришка и вёл себя как посол при иностранном дворе. То есть кланялся всем подряд.
– Здрасьте! – говорил он бабе с корзиной. – Здрасьте! – говорил он мальчишкам. – Здрасьте!
– Гриш, – сказал Макар. – Хватит.
– А чего? Люди же смотрят.
– На Сашу смотрят.
– И на меня тоже! – оскорбился Гришка. – Вон та бабка на меня смотрела!
– Она на пироги смотрела.
– На меня!
Мимо прокатилась карета с гербом, замедлилась, и из окна высунулась немолодая, породистая дама в чепце, с лорнетом, которого в этом городе, кажется, не было больше ни у кого. Лорнет медленно прошёлся по Веверину сверху донизу.
– Молодой человек! – окликнула дама. – Это правда вы?
– Правда, – сказал Веверин, не останавливаясь.
– Мне говорили, вы погибли!
– Врали.
– И вы теперь идёте… куда?
– К портному.
Дама несколько секунд переваривала это, а потом крикнула вслед:
– К которому⁈
– Господи, – сказала Наталья. – Началось.
– Что теперь-то? – спросил Веверин.
– Теперь через час у Фёклы будет очередь.
– Зачем?
– Затем, – сказала Наталья с чувством, – что вся столица неделю служила по тебе панихиды, а сегодня ты идёшь по Кузнечной живой и в чёрном. Ты хоть представляешь, что сейчас начнётся?
– Не представляю.
– Оно и видно.
Марфа, шедшая позади с Ольгой, крикнула:
– Натусик, я насчитала девятнадцать!
– Чего девятнадцать?
– Барышень! Которые нам вслед смотрят! И это только с этой стороны улицы!
– Марфа, не считай.
– Я не могу не считать, их много! Ой, двадцать!
Наталья обернулась и увидела, что Марфа не врёт.
Впереди, у дверей ткацкой лавки, стояли четыре девицы явно из хороших домов, все в накидках, все раскрасневшиеся. Пятая, самая младшая, что-то отчаянно шептала подруге на ухо и показывала глазами.
Причём – Наталья присмотрелась внимательнее и почувствовала, как в ней просыпается что-то новое и неприятное, – показывали они не только на Веверина.
Одна из девиц смотрела на Матвея. Другая – на Макара, который шёл, ничего не замечая, и хмуро разглядывал колёса встречной телеги.
А самая младшая, круглолицая, в голубом, смотрела на Тимку.
И смотрела она так, что Наталья немедленно и очень ясно поняла две вещи. Первая: она, Наталья Сергеевна Воронцова, взрослый разумный человек и Голос Арены. Вторая: если эта девица в голубом сделает ещё один шаг вперёд, она, взрослый разумный человек, скажет ей что-нибудь такое, о чём завтра будет жалеть.
– Наташа, – сказала Ольга ей в ухо. – У тебя лицо.
– Что – лицо?
– Оно у тебя сделалось.
– Ничего у меня не сделалось.
– Сделалось-сделалось.
Тимка в этот момент повернулся к Наталье и спросил:
– А чего они все стоят-то?
– Кто? – спросила Наталья, глядя строго перед собой.
– Ну вон те. У лавки.
– Не знаю. Наверное, ткани выбирают.
– На улице?
– На улице лучше видно, – отрезала Наталья.
Позади Ольга произнесла негромко, но с чувством:
– Мамочки.
Салон мадам Фёклы стоял в конце улицы. Он был двухэтажный, с большими окнами и вывеской, которой мадам гордилась больше, чем некоторые бояре гордятся родословной. У крыльца уже топтались двое посыльных мальчишек, и по их лицам было ясно, что они здесь не просто так.
Наталья остановилась и повернулась к своей компании.
– Так, – сказала она деловито, и внутри у неё всё запело, потому что вот сейчас начиналось её дело. – Слушайте меня внимательно, все. В эту дверь мы входим не гуртом. Первой иду я. Александр Владимирович – за мной, и молчишь.
– Почему это я молчу?
– Потому что ты сейчас скажешь ей правду, и мы пропали. Молчи и стой красиво, это всё, что от тебя требуется.
– Наташ, у меня двое суток.
– Вот именно поэтому – молчи. Аня, Оля – вы со мной, будете смотреть строго. Марфа!
– Я!
– Ты – молчишь тоже.
– Но я знаю про неё такое!..
– Ты скажешь это, когда я кивну. Не раньше.
Марфа надулась, но кивнула.
Наталья глубоко вдохнула, поправила накидку и посмотрела на дверь салона с тем самым чувством, с каким когда-то перелезала через ограждение в Управе Вольного города.
– Ну, – сказала она. – Пошли работать.
* * *
Мадам Фёкла умела делать лицо.
Наталья знала это как никто: сама шилась у неё третий год и трижды видела, как эта женщина, услышав цену, которая её вполне устраивает, изображает смертельную обиду. Лицо у мадам Фёклы было круглое, розовое, с мелкими быстрыми глазками, и работало оно как хорошая печная заслонка. Снаружи ничего не видно, а внутри жар.
Сейчас заслонка стояла плотно.
– Наталья Сергеевна! – Мадам выплыла навстречу, разводя руками. – Голубушка. Радость-то какая. Только я вас огорчу: у меня две примерки и заказ Голицыных, я никак…
Тут она увидела, кто вошёл следом.
Наталья наблюдала за этим с наслаждением. Заслонка съехала на сторону. Глазки у мадам сделались круглые.
– Это… – сказала она.
– Это боярин Александр Владимирович Веверин, – сказала Наталья. – Знакомьтесь, Фёкла Игнатьевна.
– Господи Иисусе. – Мадам перекрестилась. – Живой.
– Живой, – согласился Веверин.
– А по вас же…
– По мне же. – Он оглядел салон: полки с рулонами, длинные раскройные столы, двух закройщиц, застывших с булавками во рту. – Хорошее хозяйство. Порядок вижу.
Мадам Фёкла порозовела до корней волос.
Наталья мысленно поставила галочку. Он сказал одну фразу, и та легла точно. Причём не про ткани или вывеску, а про порядок – то, что мадам ставила годами и чего не замечала ни одна её клиентка.
– Фёкла Игнатьевна, – Наталья сняла накидку и села так, чтобы оказаться на свету. – Дело срочное. Одеть пятерых. Двое суток.
– Двое суток⁈ – Мадам схватилась за грудь. – Наталья Сергеевна, побойтесь бога. У меня Голицыны!
– Голицыны подождут.
– Матрёна Никитична не подождёт!
– Матрёна Никитична, – сказала Наталья, – подождёт три дня, а потом будет рассказывать, что шьётся там же, где одевали Веверина. Она вам за это спасибо скажет.
Мадам открыла рот. Закрыла.
– Да тут надо все двенадцать девок и ночь напролёт, – сказала она совсем другим голосом. – Пятерых. За двое суток. Это невозможно.
– У вас двенадцать и есть.
– И вышивальня нужна!
– И вышивальня есть.
– Я не Господь Бог, голубушка!
– Ну, Фёкла Игнатьевна. Вы себя-то не обижайте. – Наталья наклонилась вперёд. – Кто в этом городе шил приданое Шереметевым за четыре дня? Кто перекроил платье в ночь перед свадебным пиром, когда невеста немножко… изменилась в талии?
Мадам покосилась на Марфу.
Марфа стояла с самым невинным лицом, на какое была способна, – то есть с совершенно виноватым.
– Про то уговаривались молчать, – с достоинством сказала мадам.
– Так я и молчу. Я же не называю, кого перекраивали.
– Это тётка моя была! – не выдержала Марфа.
– Марфа Гавриловна!
– Молчу.
Веверин, стоявший у раскройного стола, положил на него свёрнутые в трубку листы.
– Фёкла Игнатьевна. Плачу вдвое против обычного, за спешку – половину сверху. Половину вперёд.
– Это разговор, – осторожно сказала мадам.
– Только шить придётся не то, к чему вы привыкли. – Он развернул листы. – Смотрите.
Мадам подошла, глянула – и Наталья увидела, как у женщины меняется лицо.
На листах чёрным углём было нарисовано. Рисовал явно не мастер, потому что линии шли неровно, кое-где переправлено по два раза, и человек нарисован был так, как рисуют дети, – головой вроде яйца. Зато вещь на этом человеке была вычерчена подробно и упрямо, со всех сторон, со стрелками и подписями.
– Это что? – спросила мадам Фёкла.
– Костюм.
– Это не костюм, голубчик. Это… – Она наклонилась ниже. – Это что за разрез на груди? Почему полы отвёрнуты?
– Лацканы. Отворачиваются вот так, наружу, и держат форму. Под ними жилет, вот он отдельно. Под жилетом рубаха.
– Три вещи одна на другой?
– Три.
– Мужчина в трёх кафтанах, – сказала мадам с изумлением. – Он же сварится.
– Не сварится, если сукно тонкое.
Мадам взяла второй лист, потом третий и вдруг села на стул. Прямо посреди салона, не глядя, куда садится.
– А это? – Она ткнула пальцем. – Вот это, на шее?
– Бабочка.
– Какая ещё бабочка?
– Такая. – Веверин взял со стола обрезок ленты, сложил вдвое, перехватил, крутанул – и в его пальцах за три движения получилось что-то маленькое, симметричное и совершенно немыслимое.
В салоне стало тихо. Одна из закройщиц выронила булавки.
– Ой, – сказала Марфа.
– Оно же ничего не держит, – сказала мадам Фёкла, забирая вещицу и вертя её в пальцах. – Это ж просто… для красы?
– Именно.
– Мужчина. С бантом на шее.
– С бабочкой.
– И вы это наденете?
– Надену.
Мадам Фёкла посмотрела на него – на чёрный китель со стойкой, на серебряные пуговицы в ряд по обшлагу, – потом снова на рисунки, и Наталья своими глазами увидела ту секунду, когда мадам сдалась.
– Тут не сядет, – сказала она деловито, тыча в лист. – Вот здесь, в плече. Вы просите, чтобы держало форму, а сукно так само не встанет, его подбить надо.
– Значит, подбейте.
– Чем? Ватой? Оно комом ляжет.
– А если конским волосом? – сказала от окна Анна.
Все обернулись.
Анна пожала плечами.
– В нагрудниках так делают. У отца доспешник конским волосом простёгивает, оно держит и не сминается.
Мадам Фёкла посмотрела на неё с новым интересом.
– А ведь мысль, – сказала она медленно. – Простегать волосом, тонко, вот сюда, в грудь и плечо… Дуняша! Дуняша, тащи, что от седельщика осталось!
– Так то ж грубое!
– Разберём! – рявкнула мадам и снова склонилась над листами. – Так. А рукав вы мне как ставить будете? Тут у вас нарисовано криво, я по этому не скрою.
– По этому – не скроите, – согласился Веверин. – Поэтому вот вам образец.
Он снял китель.
Наталья моргнула. За её спиной Марфа издала слабый звук.
Веверин остался в рубахе, свернул китель и положил его на раскройный стол перед мадам.
– Мой, – сказал он. – Шит на меня в Вольном Граде, по моим меркам. Рукав тут поставлен правильно: в нём можно работать у плиты, и он не тянет, когда поднимаешь руки. Распарывайте.
Мадам Фёкла отдёрнула руки.
– Как – распарывать?
– По швам. Разберёте на детали, снимете крой, потом соберёте обратно.
– Голубчик! Это ж вещь! Сукно доброе, работа чистая, я вижу!
– Это образец, – сказал Веверин. – Мне нужно, чтобы у пятерых людей рукав сидел, как у меня. Другого способа объяснить вам это я не знаю.
Мадам Фёкла взяла китель в руки. Развернула. Провела ладонью по спинке, вывернула рукав наизнанку, поднесла к свету, посмотрела шов.
– Ох, – сказала она тихо. – Ох, вон оно как.
– Что там? – не выдержала Наталья.
– Тут окат посажен, – сказала мадам, не поднимая головы. – С припуском. Тот, кто это шил, знал, что делает… – Она помолчала. – Не наш шил, Наталья Сергеевна. Так у нас не ставят.
– Наш, – сказал Веверин. – Портной с Кожевенной улицы, зовут Прохор Ильич, шил за мои деньги и по моей ругани. Мы с ним три раза всё пороли, пока сел.
Мадам Фёкла подняла на него глаза.
– Три раза? Пороли готовое?
– Четыре, если считать воротник.
Мадам помолчала.
– Дуняша, – сказала она наконец, не оборачиваясь. – Двери запирай. Никого не пускать, ни Голицыных, ни Матрёну Никитичну, никого. У нас работа.
Она положила китель на стол и взялась за распарыватель.
– И вот что, Александр Владимирович, – сказала она, поддевая первый шов. – Договоримся сразу, по-честному. Я вам всё сошью. И бабочку вашу, прости господи, тоже. Но лекала, которые мы с вами тут построим, останутся у меня.
Наталья открыла рот, чтобы возмутиться, – и не успела.
– Останутся, – сказал Веверин.
Мадам замерла с распарывателем в руке.
– Что, вот так просто?
– Просто. – Он сел на край стола и кивнул на рисунки. – Тут строить будете вы. Я умею нарисовать, что хочу, а сделать из этого вещь не умею. Строит мастер – значит, лекала мастера.
– А потом я по ним шить буду. Всей столице.
– Шейте.
– И денег заработаю. Много.
– И слава богу, – сказал Веверин. – Мне и в столице нужен личный мастер.
Мадам Фёкла посмотрела на него внимательным взглядом.
– Хитрый вы, голубчик, – сказала она с уважением.
– Есть немного.
Она вернулась к шву, поддела нитку, потянула. Первый рукав пошёл отдельно от кителя, и мадам приняла его на ладони.
– Ох, – повторила она. – Красиво-то как.
Наталья обернулась к своим – поделиться, – и увидела, что Анна стоит у стола ближе всех, смотрит на распоротый рукав и молчит.
А Тимка стоит у стены и смотрит на неё.
Она немедленно уставилась в потолок и обнаружила там очень интересную балку.
* * *
Стучать начали через полчаса.
Первой пришла Матрёна Никитична Голицына. Ей полагалось по чину, ведь она про Веверина узнала раньше всех, потому что ехала в той самой карете с лорнетом.
– Фёкла! – Голос за дверью был такой, что закройщицы вздрогнули. – Фёкла, я знаю, что ты там! У меня примерка!
– Закрыто! – крикнула мадам Фёкла, не отрываясь от рукава.
– Как это закрыто⁈ У меня уговор!
– Уговор на четверг!
– Сегодня четверг!
Мадам замерла с распарывателем.
– Дуняша, – сказала она страдальчески. – Скажи ей, что среда.
– Так четверг же, Фёкла Игнатьевна.
– Дуняша!
Дуняша пошла к двери и сказала, что среда. За дверью настала пауза, наполненная таким возмущением, что его было слышно сквозь доски.
– Фёкла Игнатьевна, – сказала Матрёна Никитична совсем другим, медовым голосом. – Голубушка. А правда, что он у тебя?
– Кто?
– Ты знаешь кто.
– Никого у меня нет!
– А чего же тогда двери заперты?
Наталья, сидевшая у окна, поймала взгляд Ольги. Ольга подняла бровь – мол, началось.
Дальше пошло веселее.
К Матрёне Никитичне присоединилась её невестка. К невестке – две девицы Бехтеревы, которые «случайно проходили мимо и хотели посмотреть ленты». К девицам – вдова Салтыкова, немолодая уже дама, известная тем, что знала обо всех всё и всех этим угощала. Через четверть часа под окнами салона мадам Фёклы стояло столько народу, сколько не стояло даже у храма в праздники ранним утром.
– Двенадцать, – считала Марфа, прилипнув к окну. – Нет, четырнадцать! Ой, Салтыкова карету поперёк улицы поставила! Наташ, иди смотри!
– Не пойду.
– Иди, там такое!
– Марфа Гавриловна, отойдите от окна, – не выдержала мадам Фёкла. – Они вас видят и думают, что мы тут гуляем.
За дверью снова забарабанили.
– Фёкла! Я знаю, что ты там шьёшь ему! Ты мне что обещала⁈ Ты мне обещала первой!
– Дуняша, – сказала мадам Фёкла обречённо, – впусти их, а то дверь вынесут. Только пусть сядут и молчат.
Дверь открыли.
То, что вошло в салон, Наталья потом описывала подругам как «половодье». Матрёна Никитична вплыла первой, за ней невестка, за ними девицы Бехтеревы, а вдова Салтыкова каким-то чудом просочилась вперёд всех и оказалась в середине зала раньше хозяйки.
И все они разом остановились.
Потому что посреди салона, у раскройного стола, в одной расстегнутой рубахе с закатанными рукавами стоял Александр Веверин, а вокруг него на коленях ползала закройщица с мерной тесьмой.
– Ох, – сказала вдова Салтыкова.
Наталья прикрыла лицо ладонью.
Дальше следующие полчаса были похожи на то, что Наталья видела однажды на ярмарке в Вольном Граде, когда с воза упал бочонок эля и его облепили почти что пчёлы. Только теперь пчёлы были в шелках и говорили комплименты.
– Александр Владимирович! – Матрёна Никитична подплыла первой, потому что была старше всех и потому имела право. – Мы все так молились за упокой вашей души!
– Спасибо, – сказал Веверин. – Не пропало.
– А правду говорят, что вас разбойники в болотах держали?
– Держали.
– И как же вы?
– Ушёл.
– Ах! – сказала одна из девиц Бехтеревых.
Мадам Фёкла страдальчески закатила глаза и продолжила пороть.
Потом дошло до парней, и вот тут Наталья по-настоящему поняла, что попала.
Матвея взяли в осаду первым – он стоял ближе всех к двери и не успел спрятаться. Вдова Салтыкова, поймав его, начала с погоды, перешла к турниру, а закончила тем, что у неё есть племянница удивительной кротости.
– Восемнадцать? – переспросила она. – Восемнадцать, надо же. И уже управляющий у боярина. А моей Аннушке шестнадцать…
– Мне работать надо, – сказал Матвей.
– Так я разве держу!
Макара пытались разговорить девицы Бехтеревы. Обе. Одновременно.
– А правда, что вы на турнире рыбу готовили?
– Правда.
– А сложно?
– Сложно.
– А что сложнее всего?
Макар подумал.
– Свежую найти, – сказал он и отвернулся к окну.
Девицы посмотрели друг на друга и, кажется, решили, что это было очень романтично.
А потом та самая, в голубом, круглолицая, младшая из Бехтеревых, добралась до Тимки.
Наталья сидела у окна и смотрела в лист с рисунками так внимательно, будто в них была вся её жизнь.
– Простите, – сказала девица в голубом тоненьким голосом. – А вы ведь на турнире выступали, да? В третьем раунде?
– Ну да, – сказал Тимка.
– Я вас помню! Вы такой… вы противень руками из огня вытащили!
– Не руками. Тряпкой.
– Всё равно! Вам, наверное, было ужасно больно?
– Да не очень.
– Ох, вы такой скромный.
Наталья перевернула лист.
– А это правда, что вы в трактире работаете? – щебетала девица. – В Вольном Граде? Это же так далеко!
– Далеко.
– И вы всё время у печи? Наверное, так жарко…
Наталья очень аккуратно положила лист на подоконник.
– А расскажите, как вы…
– Простите, – сказала Наталья, вставая. – Тимофей. Я тебя ищу.
– Меня? – Тимка обернулся с таким облегчением, что Наталья немедленно повеселела.
– Тебя. Иди сюда, надо ворот померить.
– Так меряли же.
– Плохо померили.
Девица в голубом посмотрела на Наталью. Наталья посмотрела на девицу в голубом.
Обмен занял мгновение, обошёлся без единого слова и был совершенно понятен обеим.
– Извините, – сказала девица и отошла к сёстрам.
– Ворот? – с надеждой спросил Тимка, подходя.
– Ворот, – твёрдо сказала Наталья, взяла со стола первую попавшуюся тесьму и обернула ему вокруг шеи.
Он был на голову выше неё. От него пахло дымом.
– Наташ, – сказал Тимка.
– Не разговаривай, собьюсь.
– Ты тесьму вверх ногами держишь.
– Я знаю, как я держу тесьму.
Он засмеялся и Наталья почувствовала, что у неё горят уши.
– Спасибо, – сказал он.
– За что это?
– Ну… – Тимка пожал плечами. – За ворот.
Позади, у стола, Марфа шептала Ольге что-то, отчего Ольга хихикала.
А потом Наталья случайно посмотрела в другой конец салона – и всё веселье с неё слетело.
Анна стояла у дальнего стола, спиной к стене, и смотрела туда, где вокруг Веверина шёл третий круг разговоров. Матрёна Никитична как раз рассказывала ему что-то, положив ладонь ему на рукав, – по-матерински, конечно, ей было под шестьдесят. Одна из молодых боярынь смеялась. Ещё одна протискивалась ближе.
Веверин отвечал коротко и вежливо и был при этом настолько недосягаем, что до дам это, кажется, начинало доводить.
А Анька смотрела.
Лицо у неё было спокойное. Слишком спокойное. И держала она себя за локоть так, как держатся люди, которым надо себя держать.
Наталья отпустила тесьму.
– Ань, – позвала она, подходя. – Ты чего?
– Ничего.
– Ты на них смотришь.
– Я смотрю на работу. – Анна кивнула на распоротый китель. – Фёкла Игнатьевна на воротнике ошибётся, у неё стойка не так лежит. Я подойду скажу.
– Аня.
– Что, Наташа?
– Ничего, – сказала Наталья.
Она видела, как Матрёна Никитична спрашивает Веверина, приедет ли он к ним на будущий праздник. Слышала, как он говорит, что не приедет, потому что занят. Видела, как вдова Салтыкова разворачивается от Матвея в его сторону с новым заходом – про племянницу, надо думать, – и как Веверин смотрит на неё с непроницаемым лицом человека, который считает секунды до конца примерки.
И слышала, как за её спиной Анна очень медленно, очень глубоко вдохнула.
– Так, – сказала Анна.
Она отпустила свой локоть и пошла в середину зала.
Наталья потом рассказывала эту сцену раз двадцать и всякий раз что-нибудь прибавляла – не потому, что врала, а потому, что словами не получалось.
Анна не повысила голоса. Она вообще ничего особенного не сделала. Просто вышла на середину салона, остановилась и оглядела зал.
– Матрёна Никитична, – сказала она.
Голицына обернулась. Ладонь с рукава Веверина она убрала – не сразу, но убрала.
– Аннушка! А я тебя и не приметила.
– Я вижу. – Анна улыбнулась ровно настолько, насколько требовали приличия. – Как ваша спина? Вы жаловались зимой.
– Ох, деточка, спина моя…
– Значит, лучше. Я рада. – Анна повернулась к остальным. – Марья Львовна. Девицы. Фёкла Игнатьевна нынче работает по срочному заказу. Приказ Великого Князя.
Наталья моргнула. Никакого приказа Великого Князя не было.
– Приказ? – переспросила Матрёна Никитична.
– Люди боярина Веверина завтра выезжают по государеву делу, – сказала Анна. – Не одетые они выехать не могут. Полагаю, вы не хотите, чтобы государево дело задержалось из-за примерки.
В салоне стало очень тихо.
– Я, конечно, никому не указ, – добавила Анна. – Но я бы на вашем месте пошла домой.
– Аннушка, – сказала Матрёна Никитична обиженно, – да мы же на минуточку!
– Вы здесь полчаса. За полчаса Фёкла Игнатьевна распорола один рукав. – Анна кивнула на стол, где мадам сидела над кителем, вцепившись в него обеими руками. – Я не мешаю вам смотреть. Я говорю, что смотреть можно с улицы.
Вдова Салтыкова открыла рот.
– Софья Ильинична, – сказала Анна, не поворачиваясь. – Про племянницу вы расскажете в другой раз. Матвею восемнадцать, у него завтра выезд, и ему нужно снять мерки, а не свататься.
– Я и не…
– Вот и славно.
Наталья смотрела на подругу и не узнавала.
То есть узнавала, конечно. Она видела Аньку такой на кухне – но на кухне, где всё её и где ей подчиняются. А тут был чужой салон, полный боярынь вдвое старше, и любая из них могла бы её осадить.




























