444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Afael » Шеф с системой. Новый вызов (СИ) » Текст книги (страница 16)
Шеф с системой. Новый вызов (СИ)
  • Текст добавлен: 9 ноября 2026, 14:30

Текст книги "Шеф с системой. Новый вызов (СИ)"


Автор книги: Afael



сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

– Тяни в узел! – командовал он. – В узе-е-ел, а не вбок!

– Слезь, – сказали ему снизу.

– Не слезу, я придавливаю!

– Оно из-под тебя едет.

– Оно едет, потому что ты криво тянешь!

– Гриша! – заорала Наталья через весь двор. – Гриша Веверин!

Гришка обернулся, взвизгнул и скатился с тюка вместе с половиной вязки.

– Наталья Сергеевна!

– Слезь с чужой поклажи!

– Я не с чужой, я со своей! – Он подбежал, задрал голову и немедленно перешёл к главному: – А ты знаешь, что я теперь строганину умею?

– Не умеешь.

– Умею!

– Не умеешь, Гриша, тебе шесть лет.

– Скоро семь! И умею! Я вчера боярам резал, у них рожи вот такие были! – Гришка показал руками, какие. – Тонко, чтоб на просвет! Хочешь, покажу?

– Хочу.

– А нельзя.

– Почему это?

– Потому что рыбы нет, – с наслаждением сказал Гришка. – Всю съели.

– Гриша!

– А чего сразу «Гриша»!

Наталья набрала воздуха, чтобы сказать всё, что она думает про людей, которые обещают показать и не показывают, но тут подошёл Матвей.

– Наташ, привет, – сказал он, вытирая руки. – Не связывайся, он теперь спорщик стал невыносимый. Его боярин целый вчера о добавке просил, он с тех пор не человек.

– Не боярин, а Князь! – возмутился Гришка.

– Тем более не человек, – сказал Матвей.

– Матвей! – Наталья обняла его, потому что не обнять было невозможно. – Живые! Вы все живые!

– Живые, – согласился Матвей. – Ты только не реви.

– Я не реву!

– Ты уже ревёшь.

– Это от ветра!

– Ветра нет, – сказал Макар, подходя. Он вытер ладони о штаны и добавил, подумав: – Здравствуй, Наташ.

И тут из-за телеги вышел Тимка.

Наталья, вообще-то, всю дорогу в возке говорила себе, что она человек взрослый, работавший на арене перед сотнями людей, и что глупостей она делать не будет.

Тимка увидел её и остановился.

– Здрасьте, – сказал он.

– Здравствуй.

Пауза вышла ровно такой длины, чтобы её заметили все.

– Ты подстригся, – сказала Наталья.

– Ага. – Тимка потрогал затылок. – Опалил на печи, пришлось.

– Тебе идёт.

– Ну да… то есть спасибо. – Он стремительно покраснел до ушей. – Ты это… вы по одёже приехали, да?

– По одёже.

– Ну и хорошо. – Он потоптался. – А то мы тут… это. В поварню идёмте, Саша там.

Марфа за спиной у Натальи произнесла тихо и отчётливо:

– Господи.

– Марфа.

– Я молчу.

– Ты не молчишь.

– Я почти молчу!

В поварне было жарко, тесно и полно пара. Работали у трёх печей сразу, молча и быстро, и Наталья с ходу разглядела в углу человека, при виде которого чуть не села: Лоренцо. Тот самый. Раскатывал тесто и переругивался с кем-то.

А посреди всего этого стоял Веверин и разговаривал с Захаром Морозовым.

Живой.

– Ты! – сказала Наталья с порога.

Веверин обернулся.

– Наташа.

– Ты умер!

– Было дело.

– Я по тебе ревела! Два дня! Я платье испортила, я в нём на панихиду ходила!

– Хорошее платье?

– Отличное платье!

– Куплю новое, – сказал Веверин. – С первого же боярина. Иди сюда, я тебя обниму, а потом будем работать, у меня время горит.

Она пошла и обнялась. От него пахло дымом, хлебом и чистой тканью – совершенно так же, как в тот день на отборе, когда она с разбегу на него налетела и потом сгорала со стыда.

– Свинья ты, Александр Владимирович, – сказала она ему в плечо.

– Свинья, – согласился он.

– Мог бы весточку послать.

– Не мог. Иначе не сработало бы.

Вот это, подумала Наталья, отпуская его, и было самое веверинское из всего, что он мог ответить. Никаких «прости». Не мог – значит, не мог.

Веверин посмотрел ей за спину – и Наталья вспомнила, что привела с собой не подмогу, а половину столичного света.

– Так, – сказал он. – Наташа. Я просил помочь с портными.

– Я и помогаю.

– Ты приехала вчетвером.

– Это не «вчетвером», это подруги. – Наталья выпрямилась. – Марфа Гавриловна Голубцова. Ольга Шереметева. И Анна Мстиславовна, вы знакомы.

– Знакомы. – Веверин кивнул. – Здравствуйте, Анна Мстиславовна.

– Александр Владимирович.

– Здравствуйте, Марфа Гавриловна. Ольга… отчества не знаю.

– И не надо, – сказала Ольга.

– Тем лучше, меньше запоминать. – Он оглядел всех четверых. – Наташа, у меня тут пар, жар и котлы. А пришли четыре платья, из которых одно, кажется, дороже моей телеги.

– Дороже! – гордо сказала Марфа.

– Вот поэтому от печи подальше, Марфа Гавриловна. Обваритесь – отвечать мне.

Марфа зарделась и явно собралась ответить что-нибудь про батюшку, но Наталья наступила ей на ногу. Ровно этого она и боялась: одно слово – и всё, они уже не помощницы, а три восторженные дуры при сопровождающей.

– Мы, между прочим, по делу, – сказала она с достоинством. – Я привезла лучшие глаза столицы. Оля заметит плохой шов через комнату.

– Через две, – сказала Ольга.

– А Марфа знает про всех всё.

– Это правда, – подтвердила Марфа. – Я про мадам Фёклу такое знаю, что она нам скидку сделает.

Веверин посмотрел на неё с интересом.

– Вот это уже разговор.

– А то! – Наталья обернулась к своим. – Я же говорила, что мы работаем.

– Мы едем к модистке, – сказала Анна. – Это не работа, Наташа. Это выезд.

– Аня!

– Что «Аня»? Я говорю, как есть.

– Вот и хорошо, – сказал Веверин, не оборачиваясь: он уже искал что-то на столе. – Мне такие в деле и нужны, которые говорят как есть. Поедете – скажете, где меня обманывают.

– Я тебе не приказчик.

– И слава богу, приказчиков у меня хватает.

Наталья, обернувшись, увидела лицо Анны – и очень аккуратно не стала ничего говорить.

Веверин нашёл наконец, что искал, – свёрнутые в трубку листы, – сунул их под мышку и пошёл к дверям, на ходу отдавая команды:

– Тимка, Макар – умыться и переодеться. Матвей, счёт добьёшь вечером. Гришка!

– Я тут!

– И ты едешь.

– А меня-то зачем? Я маленький!

– Ты Веверин. Значит, будешь одет как Веверин.

Гришка подумал.

– Тогда мне с мехом. Как у тебя.

– Обойдёшься.

– Ну Са-а-аш!

– Мех тебе до пят будет.

– А я подрасту!

– Вот подрастёшь – обсудим.

Гришка развернулся к Наталье за поддержкой.

– Скажи ему, что нечестно.

– Совершенно нечестно, – сказала Наталья.

– Наташа, – сказал Веверин.

– А что «Наташа»? Ребёнок дело говорит. С мехом он будет как боярин.

– Он будет как медведь, который украл боярина.

Марфа хрюкнула. Гришка обиделся и полез за поддержкой к Ольге – и Ольга, к удивлению Натальи, серьёзно сказала ему, что мех в мае носят только дураки, а он ведь не дурак, и Гришка немедленно с этим согласился.

* * *

До салона мадам Фёклы было четверть часа ходу, и Наталья потом всю жизнь вспоминала эту прогулку.

Пошли пешком – возки отправили вперёд, потому что Веверин заявил, что после поварни ему нужен воздух, а Наталья немедленно согласилась, потому что после поварни ей нужно было что угодно, лишь бы подольше. Улица встретила их майским солнцем и обычным столичным гулом.

Гул продержался ровно до угла Кузнечной.

Там их увидела торговка пирогами.

Наталья заметила это боковым зрением. Баба обернулась, потом ещё раз, потом застыла с пирогом в руке и открытым ртом. Потом уронила пирог.

– Ой, – сказала торговка. – Ой, батюшки. Люди добрые.

– Здравствуйте, – вежливо сказал Веверин, проходя мимо.

– Ой!

Наталья обернулась через плечо и увидела, как торговка, бросив лоток, кинулась к соседке.

– Началось, – сказала Ольга.

– Что началось?

– Сейчас увидишь.

Ольга оказалась права, и Наталья готова была признать, что в этой женщине живёт пророческий дар, но признавать ей было некогда, потому что улица начала оборачиваться.

Оборачивалась она волной. Сначала те, кто шёл навстречу: замедляли шаг, всматривались, дёргали спутника за рукав. Потом лавочники в дверях. Потом мальчишки, которые побежали вперёд с воплями, – и вот эти-то и решили дело.

– Веверин!

– Живой!

– Смотри, смотри! Рыжий который!

– Да не может быть, его ж отпели!

– Отпели, а он идёт!

Наталья шла рядом и понимала, что зря она не осталась в возке.

Не потому, что было страшно, а потому, что она физически не успевала смотреть.

Смотреть надо было на всё сразу. На то, как из лавки выскочил сапожник в фартуке и застыл, вытирая руки, и как за его спиной вылезла вся его семья до последнего внука. На то, как две молодые купчихи впереди зашушукались, одновременно поправили платки и с независимым видом двинулись навстречу, а потом одна споткнулась о собственную юбку. На то, как здоровенный мужик у водовозной бочки снял шапку – просто снял и стоял с ней в руках, пока они не прошли.

А главное реакция на это самого Веверина.

Веверин шёл не быстро и не медленно, глядя перед собой. Чёрный костюм, узкий в талии, широкий в плечах, с рыжей головой, которую было видно за квартал. Он не оглядывался на шум. Не улыбался толпе. На «здравствуй, боярин» он отвечал коротким кивком, и всё.

И вот от этого спокойствия толпа сходила с ума окончательно.

– Ты чего такой каменный? – не выдержала Наталья. – На тебя вся улица смотрит.

– И пусть смотрит.

– Ты хоть кивни им, что ли, поприветливее!

– Наташа, я иду шить костюмы. Если я начну раскланиваться, я до вечера не дойду.

– Ты бессердечный.

– Я деловой.

Тимка, шедший слева от Натальи, фыркнул.

– Он всегда такой, – сказал он вполголоса. – Ему на арене после победы весь город орал, а он с Лоренцо общался.

– Я помню, – сказала Наталья. – Я на помосте стояла, я всё видела.

– Ага. – Тимка помолчал. – Ты тогда охрипла совсем к концу.

– Я три дня потом сипела.

– Я слышал. То есть… мне говорили. – Он стремительно нашёл, куда смотреть, и уставился на крышу ближайшего дома с большим интересом.

Наталья решила пожалеть его и не смотреть в ту же сторону.

Впереди шёл Гришка и вёл себя как посол при иностранном дворе. То есть кланялся всем подряд.

– Здрасьте! – говорил он бабе с корзиной. – Здрасьте! – говорил он мальчишкам. – Здрасьте!

– Гриш, – сказал Макар. – Хватит.

– А чего? Люди же смотрят.

– На Сашу смотрят.

– И на меня тоже! – оскорбился Гришка. – Вон та бабка на меня смотрела!

– Она на пироги смотрела.

– На меня!

Мимо прокатилась карета с гербом, замедлилась, и из окна высунулась немолодая, породистая дама в чепце, с лорнетом, которого в этом городе, кажется, не было больше ни у кого. Лорнет медленно прошёлся по Веверину сверху донизу.

– Молодой человек! – окликнула дама. – Это правда вы?

– Правда, – сказал Веверин, не останавливаясь.

– Мне говорили, вы погибли!

– Врали.

– И вы теперь идёте… куда?

– К портному.

Дама несколько секунд переваривала это, а потом крикнула вслед:

– К которому⁈

– Господи, – сказала Наталья. – Началось.

– Что теперь-то? – спросил Веверин.

– Теперь через час у Фёклы будет очередь.

– Зачем?

– Затем, – сказала Наталья с чувством, – что вся столица неделю служила по тебе панихиды, а сегодня ты идёшь по Кузнечной живой и в чёрном. Ты хоть представляешь, что сейчас начнётся?

– Не представляю.

– Оно и видно.

Марфа, шедшая позади с Ольгой, крикнула:

– Натусик, я насчитала девятнадцать!

– Чего девятнадцать?

– Барышень! Которые нам вслед смотрят! И это только с этой стороны улицы!

– Марфа, не считай.

– Я не могу не считать, их много! Ой, двадцать!

Наталья обернулась и увидела, что Марфа не врёт.

Впереди, у дверей ткацкой лавки, стояли четыре девицы явно из хороших домов, все в накидках, все раскрасневшиеся. Пятая, самая младшая, что-то отчаянно шептала подруге на ухо и показывала глазами.

Причём – Наталья присмотрелась внимательнее и почувствовала, как в ней просыпается что-то новое и неприятное, – показывали они не только на Веверина.

Одна из девиц смотрела на Матвея. Другая – на Макара, который шёл, ничего не замечая, и хмуро разглядывал колёса встречной телеги.

А самая младшая, круглолицая, в голубом, смотрела на Тимку.

И смотрела она так, что Наталья немедленно и очень ясно поняла две вещи. Первая: она, Наталья Сергеевна Воронцова, взрослый разумный человек и Голос Арены. Вторая: если эта девица в голубом сделает ещё один шаг вперёд, она, взрослый разумный человек, скажет ей что-нибудь такое, о чём завтра будет жалеть.

– Наташа, – сказала Ольга ей в ухо. – У тебя лицо.

– Что – лицо?

– Оно у тебя сделалось.

– Ничего у меня не сделалось.

– Сделалось-сделалось.

Тимка в этот момент повернулся к Наталье и спросил:

– А чего они все стоят-то?

– Кто? – спросила Наталья, глядя строго перед собой.

– Ну вон те. У лавки.

– Не знаю. Наверное, ткани выбирают.

– На улице?

– На улице лучше видно, – отрезала Наталья.

Позади Ольга произнесла негромко, но с чувством:

– Мамочки.

Салон мадам Фёклы стоял в конце улицы. Он был двухэтажный, с большими окнами и вывеской, которой мадам гордилась больше, чем некоторые бояре гордятся родословной. У крыльца уже топтались двое посыльных мальчишек, и по их лицам было ясно, что они здесь не просто так.

Наталья остановилась и повернулась к своей компании.

– Так, – сказала она деловито, и внутри у неё всё запело, потому что вот сейчас начиналось её дело. – Слушайте меня внимательно, все. В эту дверь мы входим не гуртом. Первой иду я. Александр Владимирович – за мной, и молчишь.

– Почему это я молчу?

– Потому что ты сейчас скажешь ей правду, и мы пропали. Молчи и стой красиво, это всё, что от тебя требуется.

– Наташ, у меня двое суток.

– Вот именно поэтому – молчи. Аня, Оля – вы со мной, будете смотреть строго. Марфа!

– Я!

– Ты – молчишь тоже.

– Но я знаю про неё такое!..

– Ты скажешь это, когда я кивну. Не раньше.

Марфа надулась, но кивнула.

Наталья глубоко вдохнула, поправила накидку и посмотрела на дверь салона с тем самым чувством, с каким когда-то перелезала через ограждение в Управе Вольного города.

– Ну, – сказала она. – Пошли работать.

* * *

Мадам Фёкла умела делать лицо.

Наталья знала это как никто: сама шилась у неё третий год и трижды видела, как эта женщина, услышав цену, которая её вполне устраивает, изображает смертельную обиду. Лицо у мадам Фёклы было круглое, розовое, с мелкими быстрыми глазками, и работало оно как хорошая печная заслонка. Снаружи ничего не видно, а внутри жар.

Сейчас заслонка стояла плотно.

– Наталья Сергеевна! – Мадам выплыла навстречу, разводя руками. – Голубушка. Радость-то какая. Только я вас огорчу: у меня две примерки и заказ Голицыных, я никак…

Тут она увидела, кто вошёл следом.

Наталья наблюдала за этим с наслаждением. Заслонка съехала на сторону. Глазки у мадам сделались круглые.

– Это… – сказала она.

– Это боярин Александр Владимирович Веверин, – сказала Наталья. – Знакомьтесь, Фёкла Игнатьевна.

– Господи Иисусе. – Мадам перекрестилась. – Живой.

– Живой, – согласился Веверин.

– А по вас же…

– По мне же. – Он оглядел салон: полки с рулонами, длинные раскройные столы, двух закройщиц, застывших с булавками во рту. – Хорошее хозяйство. Порядок вижу.

Мадам Фёкла порозовела до корней волос.

Наталья мысленно поставила галочку. Он сказал одну фразу, и та легла точно. Причём не про ткани или вывеску, а про порядок – то, что мадам ставила годами и чего не замечала ни одна её клиентка.

– Фёкла Игнатьевна, – Наталья сняла накидку и села так, чтобы оказаться на свету. – Дело срочное. Одеть пятерых. Двое суток.

– Двое суток⁈ – Мадам схватилась за грудь. – Наталья Сергеевна, побойтесь бога. У меня Голицыны!

– Голицыны подождут.

– Матрёна Никитична не подождёт!

– Матрёна Никитична, – сказала Наталья, – подождёт три дня, а потом будет рассказывать, что шьётся там же, где одевали Веверина. Она вам за это спасибо скажет.

Мадам открыла рот. Закрыла.

– Да тут надо все двенадцать девок и ночь напролёт, – сказала она совсем другим голосом. – Пятерых. За двое суток. Это невозможно.

– У вас двенадцать и есть.

– И вышивальня нужна!

– И вышивальня есть.

– Я не Господь Бог, голубушка!

– Ну, Фёкла Игнатьевна. Вы себя-то не обижайте. – Наталья наклонилась вперёд. – Кто в этом городе шил приданое Шереметевым за четыре дня? Кто перекроил платье в ночь перед свадебным пиром, когда невеста немножко… изменилась в талии?

Мадам покосилась на Марфу.

Марфа стояла с самым невинным лицом, на какое была способна, – то есть с совершенно виноватым.

– Про то уговаривались молчать, – с достоинством сказала мадам.

– Так я и молчу. Я же не называю, кого перекраивали.

– Это тётка моя была! – не выдержала Марфа.

– Марфа Гавриловна!

– Молчу.

Веверин, стоявший у раскройного стола, положил на него свёрнутые в трубку листы.

– Фёкла Игнатьевна. Плачу вдвое против обычного, за спешку – половину сверху. Половину вперёд.

– Это разговор, – осторожно сказала мадам.

– Только шить придётся не то, к чему вы привыкли. – Он развернул листы. – Смотрите.

Мадам подошла, глянула – и Наталья увидела, как у женщины меняется лицо.

На листах чёрным углём было нарисовано. Рисовал явно не мастер, потому что линии шли неровно, кое-где переправлено по два раза, и человек нарисован был так, как рисуют дети, – головой вроде яйца. Зато вещь на этом человеке была вычерчена подробно и упрямо, со всех сторон, со стрелками и подписями.

– Это что? – спросила мадам Фёкла.

– Костюм.

– Это не костюм, голубчик. Это… – Она наклонилась ниже. – Это что за разрез на груди? Почему полы отвёрнуты?

– Лацканы. Отворачиваются вот так, наружу, и держат форму. Под ними жилет, вот он отдельно. Под жилетом рубаха.

– Три вещи одна на другой?

– Три.

– Мужчина в трёх кафтанах, – сказала мадам с изумлением. – Он же сварится.

– Не сварится, если сукно тонкое.

Мадам взяла второй лист, потом третий и вдруг села на стул. Прямо посреди салона, не глядя, куда садится.

– А это? – Она ткнула пальцем. – Вот это, на шее?

– Бабочка.

– Какая ещё бабочка?

– Такая. – Веверин взял со стола обрезок ленты, сложил вдвое, перехватил, крутанул – и в его пальцах за три движения получилось что-то маленькое, симметричное и совершенно немыслимое.

В салоне стало тихо. Одна из закройщиц выронила булавки.

– Ой, – сказала Марфа.

– Оно же ничего не держит, – сказала мадам Фёкла, забирая вещицу и вертя её в пальцах. – Это ж просто… для красы?

– Именно.

– Мужчина. С бантом на шее.

– С бабочкой.

– И вы это наденете?

– Надену.

Мадам Фёкла посмотрела на него – на чёрный китель со стойкой, на серебряные пуговицы в ряд по обшлагу, – потом снова на рисунки, и Наталья своими глазами увидела ту секунду, когда мадам сдалась.

– Тут не сядет, – сказала она деловито, тыча в лист. – Вот здесь, в плече. Вы просите, чтобы держало форму, а сукно так само не встанет, его подбить надо.

– Значит, подбейте.

– Чем? Ватой? Оно комом ляжет.

– А если конским волосом? – сказала от окна Анна.

Все обернулись.

Анна пожала плечами.

– В нагрудниках так делают. У отца доспешник конским волосом простёгивает, оно держит и не сминается.

Мадам Фёкла посмотрела на неё с новым интересом.

– А ведь мысль, – сказала она медленно. – Простегать волосом, тонко, вот сюда, в грудь и плечо… Дуняша! Дуняша, тащи, что от седельщика осталось!

– Так то ж грубое!

– Разберём! – рявкнула мадам и снова склонилась над листами. – Так. А рукав вы мне как ставить будете? Тут у вас нарисовано криво, я по этому не скрою.

– По этому – не скроите, – согласился Веверин. – Поэтому вот вам образец.

Он снял китель.

Наталья моргнула. За её спиной Марфа издала слабый звук.

Веверин остался в рубахе, свернул китель и положил его на раскройный стол перед мадам.

– Мой, – сказал он. – Шит на меня в Вольном Граде, по моим меркам. Рукав тут поставлен правильно: в нём можно работать у плиты, и он не тянет, когда поднимаешь руки. Распарывайте.

Мадам Фёкла отдёрнула руки.

– Как – распарывать?

– По швам. Разберёте на детали, снимете крой, потом соберёте обратно.

– Голубчик! Это ж вещь! Сукно доброе, работа чистая, я вижу!

– Это образец, – сказал Веверин. – Мне нужно, чтобы у пятерых людей рукав сидел, как у меня. Другого способа объяснить вам это я не знаю.

Мадам Фёкла взяла китель в руки. Развернула. Провела ладонью по спинке, вывернула рукав наизнанку, поднесла к свету, посмотрела шов.

– Ох, – сказала она тихо. – Ох, вон оно как.

– Что там? – не выдержала Наталья.

– Тут окат посажен, – сказала мадам, не поднимая головы. – С припуском. Тот, кто это шил, знал, что делает… – Она помолчала. – Не наш шил, Наталья Сергеевна. Так у нас не ставят.

– Наш, – сказал Веверин. – Портной с Кожевенной улицы, зовут Прохор Ильич, шил за мои деньги и по моей ругани. Мы с ним три раза всё пороли, пока сел.

Мадам Фёкла подняла на него глаза.

– Три раза? Пороли готовое?

– Четыре, если считать воротник.

Мадам помолчала.

– Дуняша, – сказала она наконец, не оборачиваясь. – Двери запирай. Никого не пускать, ни Голицыных, ни Матрёну Никитичну, никого. У нас работа.

Она положила китель на стол и взялась за распарыватель.

– И вот что, Александр Владимирович, – сказала она, поддевая первый шов. – Договоримся сразу, по-честному. Я вам всё сошью. И бабочку вашу, прости господи, тоже. Но лекала, которые мы с вами тут построим, останутся у меня.

Наталья открыла рот, чтобы возмутиться, – и не успела.

– Останутся, – сказал Веверин.

Мадам замерла с распарывателем в руке.

– Что, вот так просто?

– Просто. – Он сел на край стола и кивнул на рисунки. – Тут строить будете вы. Я умею нарисовать, что хочу, а сделать из этого вещь не умею. Строит мастер – значит, лекала мастера.

– А потом я по ним шить буду. Всей столице.

– Шейте.

– И денег заработаю. Много.

– И слава богу, – сказал Веверин. – Мне и в столице нужен личный мастер.

Мадам Фёкла посмотрела на него внимательным взглядом.

– Хитрый вы, голубчик, – сказала она с уважением.

– Есть немного.

Она вернулась к шву, поддела нитку, потянула. Первый рукав пошёл отдельно от кителя, и мадам приняла его на ладони.

– Ох, – повторила она. – Красиво-то как.

Наталья обернулась к своим – поделиться, – и увидела, что Анна стоит у стола ближе всех, смотрит на распоротый рукав и молчит.

А Тимка стоит у стены и смотрит на неё.

Она немедленно уставилась в потолок и обнаружила там очень интересную балку.

* * *

Стучать начали через полчаса.

Первой пришла Матрёна Никитична Голицына. Ей полагалось по чину, ведь она про Веверина узнала раньше всех, потому что ехала в той самой карете с лорнетом.

– Фёкла! – Голос за дверью был такой, что закройщицы вздрогнули. – Фёкла, я знаю, что ты там! У меня примерка!

– Закрыто! – крикнула мадам Фёкла, не отрываясь от рукава.

– Как это закрыто⁈ У меня уговор!

– Уговор на четверг!

– Сегодня четверг!

Мадам замерла с распарывателем.

– Дуняша, – сказала она страдальчески. – Скажи ей, что среда.

– Так четверг же, Фёкла Игнатьевна.

– Дуняша!

Дуняша пошла к двери и сказала, что среда. За дверью настала пауза, наполненная таким возмущением, что его было слышно сквозь доски.

– Фёкла Игнатьевна, – сказала Матрёна Никитична совсем другим, медовым голосом. – Голубушка. А правда, что он у тебя?

– Кто?

– Ты знаешь кто.

– Никого у меня нет!

– А чего же тогда двери заперты?

Наталья, сидевшая у окна, поймала взгляд Ольги. Ольга подняла бровь – мол, началось.

Дальше пошло веселее.

К Матрёне Никитичне присоединилась её невестка. К невестке – две девицы Бехтеревы, которые «случайно проходили мимо и хотели посмотреть ленты». К девицам – вдова Салтыкова, немолодая уже дама, известная тем, что знала обо всех всё и всех этим угощала. Через четверть часа под окнами салона мадам Фёклы стояло столько народу, сколько не стояло даже у храма в праздники ранним утром.

– Двенадцать, – считала Марфа, прилипнув к окну. – Нет, четырнадцать! Ой, Салтыкова карету поперёк улицы поставила! Наташ, иди смотри!

– Не пойду.

– Иди, там такое!

– Марфа Гавриловна, отойдите от окна, – не выдержала мадам Фёкла. – Они вас видят и думают, что мы тут гуляем.

За дверью снова забарабанили.

– Фёкла! Я знаю, что ты там шьёшь ему! Ты мне что обещала⁈ Ты мне обещала первой!

– Дуняша, – сказала мадам Фёкла обречённо, – впусти их, а то дверь вынесут. Только пусть сядут и молчат.

Дверь открыли.

То, что вошло в салон, Наталья потом описывала подругам как «половодье». Матрёна Никитична вплыла первой, за ней невестка, за ними девицы Бехтеревы, а вдова Салтыкова каким-то чудом просочилась вперёд всех и оказалась в середине зала раньше хозяйки.

И все они разом остановились.

Потому что посреди салона, у раскройного стола, в одной расстегнутой рубахе с закатанными рукавами стоял Александр Веверин, а вокруг него на коленях ползала закройщица с мерной тесьмой.

– Ох, – сказала вдова Салтыкова.

Наталья прикрыла лицо ладонью.

Дальше следующие полчаса были похожи на то, что Наталья видела однажды на ярмарке в Вольном Граде, когда с воза упал бочонок эля и его облепили почти что пчёлы. Только теперь пчёлы были в шелках и говорили комплименты.

– Александр Владимирович! – Матрёна Никитична подплыла первой, потому что была старше всех и потому имела право. – Мы все так молились за упокой вашей души!

– Спасибо, – сказал Веверин. – Не пропало.

– А правду говорят, что вас разбойники в болотах держали?

– Держали.

– И как же вы?

– Ушёл.

– Ах! – сказала одна из девиц Бехтеревых.

Мадам Фёкла страдальчески закатила глаза и продолжила пороть.

Потом дошло до парней, и вот тут Наталья по-настоящему поняла, что попала.

Матвея взяли в осаду первым – он стоял ближе всех к двери и не успел спрятаться. Вдова Салтыкова, поймав его, начала с погоды, перешла к турниру, а закончила тем, что у неё есть племянница удивительной кротости.

– Восемнадцать? – переспросила она. – Восемнадцать, надо же. И уже управляющий у боярина. А моей Аннушке шестнадцать…

– Мне работать надо, – сказал Матвей.

– Так я разве держу!

Макара пытались разговорить девицы Бехтеревы. Обе. Одновременно.

– А правда, что вы на турнире рыбу готовили?

– Правда.

– А сложно?

– Сложно.

– А что сложнее всего?

Макар подумал.

– Свежую найти, – сказал он и отвернулся к окну.

Девицы посмотрели друг на друга и, кажется, решили, что это было очень романтично.

А потом та самая, в голубом, круглолицая, младшая из Бехтеревых, добралась до Тимки.

Наталья сидела у окна и смотрела в лист с рисунками так внимательно, будто в них была вся её жизнь.

– Простите, – сказала девица в голубом тоненьким голосом. – А вы ведь на турнире выступали, да? В третьем раунде?

– Ну да, – сказал Тимка.

– Я вас помню! Вы такой… вы противень руками из огня вытащили!

– Не руками. Тряпкой.

– Всё равно! Вам, наверное, было ужасно больно?

– Да не очень.

– Ох, вы такой скромный.

Наталья перевернула лист.

– А это правда, что вы в трактире работаете? – щебетала девица. – В Вольном Граде? Это же так далеко!

– Далеко.

– И вы всё время у печи? Наверное, так жарко…

Наталья очень аккуратно положила лист на подоконник.

– А расскажите, как вы…

– Простите, – сказала Наталья, вставая. – Тимофей. Я тебя ищу.

– Меня? – Тимка обернулся с таким облегчением, что Наталья немедленно повеселела.

– Тебя. Иди сюда, надо ворот померить.

– Так меряли же.

– Плохо померили.

Девица в голубом посмотрела на Наталью. Наталья посмотрела на девицу в голубом.

Обмен занял мгновение, обошёлся без единого слова и был совершенно понятен обеим.

– Извините, – сказала девица и отошла к сёстрам.

– Ворот? – с надеждой спросил Тимка, подходя.

– Ворот, – твёрдо сказала Наталья, взяла со стола первую попавшуюся тесьму и обернула ему вокруг шеи.

Он был на голову выше неё. От него пахло дымом.

– Наташ, – сказал Тимка.

– Не разговаривай, собьюсь.

– Ты тесьму вверх ногами держишь.

– Я знаю, как я держу тесьму.

Он засмеялся и Наталья почувствовала, что у неё горят уши.

– Спасибо, – сказал он.

– За что это?

– Ну… – Тимка пожал плечами. – За ворот.

Позади, у стола, Марфа шептала Ольге что-то, отчего Ольга хихикала.

А потом Наталья случайно посмотрела в другой конец салона – и всё веселье с неё слетело.

Анна стояла у дальнего стола, спиной к стене, и смотрела туда, где вокруг Веверина шёл третий круг разговоров. Матрёна Никитична как раз рассказывала ему что-то, положив ладонь ему на рукав, – по-матерински, конечно, ей было под шестьдесят. Одна из молодых боярынь смеялась. Ещё одна протискивалась ближе.

Веверин отвечал коротко и вежливо и был при этом настолько недосягаем, что до дам это, кажется, начинало доводить.

А Анька смотрела.

Лицо у неё было спокойное. Слишком спокойное. И держала она себя за локоть так, как держатся люди, которым надо себя держать.

Наталья отпустила тесьму.

– Ань, – позвала она, подходя. – Ты чего?

– Ничего.

– Ты на них смотришь.

– Я смотрю на работу. – Анна кивнула на распоротый китель. – Фёкла Игнатьевна на воротнике ошибётся, у неё стойка не так лежит. Я подойду скажу.

– Аня.

– Что, Наташа?

– Ничего, – сказала Наталья.

Она видела, как Матрёна Никитична спрашивает Веверина, приедет ли он к ним на будущий праздник. Слышала, как он говорит, что не приедет, потому что занят. Видела, как вдова Салтыкова разворачивается от Матвея в его сторону с новым заходом – про племянницу, надо думать, – и как Веверин смотрит на неё с непроницаемым лицом человека, который считает секунды до конца примерки.

И слышала, как за её спиной Анна очень медленно, очень глубоко вдохнула.

– Так, – сказала Анна.

Она отпустила свой локоть и пошла в середину зала.

Наталья потом рассказывала эту сцену раз двадцать и всякий раз что-нибудь прибавляла – не потому, что врала, а потому, что словами не получалось.

Анна не повысила голоса. Она вообще ничего особенного не сделала. Просто вышла на середину салона, остановилась и оглядела зал.

– Матрёна Никитична, – сказала она.

Голицына обернулась. Ладонь с рукава Веверина она убрала – не сразу, но убрала.

– Аннушка! А я тебя и не приметила.

– Я вижу. – Анна улыбнулась ровно настолько, насколько требовали приличия. – Как ваша спина? Вы жаловались зимой.

– Ох, деточка, спина моя…

– Значит, лучше. Я рада. – Анна повернулась к остальным. – Марья Львовна. Девицы. Фёкла Игнатьевна нынче работает по срочному заказу. Приказ Великого Князя.

Наталья моргнула. Никакого приказа Великого Князя не было.

– Приказ? – переспросила Матрёна Никитична.

– Люди боярина Веверина завтра выезжают по государеву делу, – сказала Анна. – Не одетые они выехать не могут. Полагаю, вы не хотите, чтобы государево дело задержалось из-за примерки.

В салоне стало очень тихо.

– Я, конечно, никому не указ, – добавила Анна. – Но я бы на вашем месте пошла домой.

– Аннушка, – сказала Матрёна Никитична обиженно, – да мы же на минуточку!

– Вы здесь полчаса. За полчаса Фёкла Игнатьевна распорола один рукав. – Анна кивнула на стол, где мадам сидела над кителем, вцепившись в него обеими руками. – Я не мешаю вам смотреть. Я говорю, что смотреть можно с улицы.

Вдова Салтыкова открыла рот.

– Софья Ильинична, – сказала Анна, не поворачиваясь. – Про племянницу вы расскажете в другой раз. Матвею восемнадцать, у него завтра выезд, и ему нужно снять мерки, а не свататься.

– Я и не…

– Вот и славно.

Наталья смотрела на подругу и не узнавала.

То есть узнавала, конечно. Она видела Аньку такой на кухне – но на кухне, где всё её и где ей подчиняются. А тут был чужой салон, полный боярынь вдвое старше, и любая из них могла бы её осадить.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю