Текст книги "Шеф с системой. Пятый вкус (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

Глава 10

Я стоял на пороге своего трактира, смотрел на крыльцо, полное самых влиятельных людей державы, и думал о том, что через минуту либо всё сложится, либо всё рухнет.

Передо мной на расстоянии вытянутой руки стояли двое, между которыми воздух искрил так, что, казалось, вот-вот что-нибудь загорится. Слева – Патриарх Феофан, высокий сухой старик с пронзительными глазами. Справа – Великий Князь Всеволод, багровый, с мёртвой улыбкой на лице и кулаками, которые он только что заставил себя разжать.

Между ними – полтора шага пропасти.

За спиной Всеволода стоял Оболенский. Его взгляд перебегал от Князя ко мне и обратно. Ревизор просчитывал варианты. Рядом с Феофаном – Иларион. Дальше – Демидов, Мстислав, Совет Господ, Зотова, Елизаров. И ещё двое, которых я не ожидал увидеть, – молодая женщина в строгом тёмном платье и загорелый мужчина с горящими глазами.

Женщину я узнал сразу. Столичная фифа. Дочь Мстислава, личный мастер Князя. Она стояла белая как мел и смотрела на меня взглядом, в котором ненависть и растерянность сплелись в такой тугой узел, что было непонятно, чего в нём больше.

Южанина рядом с ней я не знал, но по его рукам сразу понял – повар. Один из тех, кого Анна привезла с собой на турнир. Он смотрел на меня с таким жадным любопытством, будто увидел редкого зверя.

Ладно. Зверинец подождёт. Сначала нужно разминировать бомбу на крыльце, потому что Всеволод только что набрал воздух для фразы, которая должна была всё испортить.

– Упражняемся, повар, – голос Князя звучал ласково, и от этой ласковости у половины крыльца побелели лица. – Решаем, как быть. В твоё заведение, я слышал, пускают по табличкам, а у нас с Владыкой их нет.

Он чуть наклонил голову и нехорошо улыбнулся. Пытался на глазах у всех, поставить меня перед выбором: либо я нарушаю собственные правила и теряю лицо, либо не пускаю Великого Князя и Патриарха и теряю голову.

– Выгонишь? – добавил Всеволод с той же ласковой улыбкой.

Все смотрели на меня и ждали, что я сделаю.

В прошлой жизни я стоял перед полным залом мишленовских критиков, когда на кухне взорвалась труба с горячей водой, и улыбался так, будто это часть программы. По сравнению с тем вечером – этот был лёгким завтраком.

– Правила едины для всех, Государь, – сказал я спокойно. – Одна табличка даёт право привести гостя.

Я повернулся к Илариону. Старый волк смотрел на меня с весельем.

– Владыка Иларион свой пропуск имеет, – продолжил я. – И для нас огромная честь, что своим гостем он выбрал Патриарха Феофана.

Я перевёл взгляд на Оболенского. Ревизор стоял за плечом Князя с каменным лицом, но я заметил, как на секунду расширились его зрачки. Он понял раньше всех, что сейчас произойдёт.

– Дмитрий Васильевич Оболенский свой пропуск тоже получил, – сказал я и снова посмотрел на Всеволода. – И то, что он решил взять с собой на ужин своего Государя…

Я позволил себе крохотную паузу.

– … это очень любезно с его стороны. Мой трактир рад вам обоим.

Повисла оглушённая тишина как после взрыва, когда все живы, но ещё не поняли, что произошло.

А потом поняли.

Мстислав первым спрятал лицо, но я подметил, как у него затряслись плечи. Елизаров за его спиной издал звук, похожий на сдавленный хрип, и зажал рот ладонью. Вершинин медленно, очень медленно отвернулся к перилам, и его лисья физиономия стала такой красной, будто он задерживал дыхание.

Потому что все поняли одно – Великий Князь Всеволод Ярославич, повелитель державы, полководец, перед которым трепетали враги, – только что вошёл в трактир к рыжему повару из Слободки как «плюс один» своего собственного ревизора.

Правила соблюдены. Придраться не к чему. Всё вежливо и учтиво, но факт остаётся фактом – Князь здесь не как хозяин и не как почётный гость. Он здесь потому, что его привёл Оболенский.

Феофан смотрел на меня и его губы дрожали – то ли от возмущения, то ли от смеха. Я бы поставил на второе.

Демидов позволил себе тень усмешки.

Оболенский стоял с лицом человека, которого только что назначили ответственным за конец света, и он не помнит, чтобы подписывал заявление.

А Всеволод…

Всеволод стоял и молчал. Улыбка на его лице застыла, и за ней ворочалось такое, от чего у нормального человека подогнулись бы колени. Но я не был нормальным человеком. Я повар, который стоит на пороге своего дома и приглашает гостей к столу. А за мной стоят мои пацаны и пусть все видят, что никто мне не будет ставить условия на пороге моего дома.

Князь молчал долго. Потом он разжал стиснутые зубы и процедил:

– Веди, хозяин.

В этих словах было столько яда, что ими можно было отравить колодец. Но он их произнёс. Признал правила.

– Прошу, – сказал я, отступая в сторону и пропуская гостей в тёплый, мягко освещённый зал. – Добро пожаловать в «Веверин». Сегодня будет прекрасный вечер.

* * *

Гости входили в зал, а я стоял у двери и смотрел на реакции.

Первым вошёл Феофан. Он остановился на полшаге и медленно обвёл зал глазами. Бумажные фонарики горели вдоль стен тёплым рассеянным светом, отбрасывая мягкие тени на льняные скатерти и тёмные деревянные подставки. Только чистые линии, простые формы и запах, который тянулся из кухни и обволакивал каждого входящего, как тёплое одеяло.

Патриарх чуть кивнул – себе, не мне – и прошёл дальше. Понравилось. Я заметил это по тому, как расслабились его плечи.

За ним вошёл Всеволод, и вот тут реакция была другой. Князь окинул зал быстрым взглядом. Зацепился за фонарики, за пустые пока столы, глянул на дверь в кухню, из-за которой доносились приглушённые голоса и звон посуды. Поморщился – то ли от простоты обстановки, то ли от того, что обстановка ему против воли понравилась, а признавать это не хотелось.

Демидов вошёл молча, сел за ближайший стол, сложил руки перед собой и стал ждать.

Потом пошли остальные. Елизаров ввалился шумно, огляделся и расплылся в довольной улыбке – он-то уже бывал здесь и знал, чего ждать.

Последними вошли Мстислав с Анной и южанином. Мстислав – спокойно, с любопытством оглядывая зал. Южанин – вертел головой и что-то бормотал себе под нос, я расслышал «мадонна» и «фонарики». А Анна…

Анна вошла так, как входят в логово врага. Она изучала мой трактир и я видел на её лице борьбу между профессиональным уважением, которое она давила изо всех сил, и злостью.

Смешная девчонка. Пусть смотрит и злится. На арене разберёмся.

В дело вступила Варя и пошла навстречу гостям. Она была одета в тёмное платье винного цвета, которое я видел на ней впервые и это платье ей очень шло. Варя двигалась по залу с таким спокойным достоинством, что я на секунду забыл, что передо мной та самая Варя, которая ещё недавно закидывала меня гнилыми овощами в Слободке.

Кто её так вышколил? Когда? Я явно пропустил что-то важное, пока торчал на кухне.

Варя подошла к Феофану первой. Изобразила лёгкий, уважительный поклон, ровно такой, какой хозяйка дома делает самому почётному гостю.

– Владыка, ваше место у восточной стены, – сказала она. – Там тише и теплее.

Феофан посмотрел на неё с тем выражением, с каким опытный мастер смотрит на чужую работу и признаёт её качество.

– Благодарю, дитя, – сказал он, и Варя провела его к столу, за которым уже сидел Иларион, а рядом было оставлено место для Кирилла Воронцова и Михаила Игнатьевича.

Потом она повернулась к Всеволоду, и вот тут я напрягся. Князь смотрел на неё сверху вниз, и я видел, что он прикидывает, пытаясь понять кто эта девчонка, почему она не кланяется в пол, и стоит ли ему сейчас устраивать сцену из-за отсутствия почтения.

Варя не дала ему додумать.

– Государь, – сказала она всё тем же тоном, – для вас приготовлено место у окна, лучший вид на зал. Дмитрий Васильевич – рядом с вами.

Она указала на стол в другом конце зала. Рядом уже сидели двое купцов из городских и Зотова, которая пила сбитень с таким видом, будто всё вокруг неё – декорация, которую она терпит из вежливости.

Всеволод открыл рот – я видел, что он хочет возразить, потребовать другое место, ближе к Патриарху, но Варя уже отвернулась и шла к следующему гостю. Возражать стало некому. Не кричать же через весь зал. Князь хмыкнул и пошёл к указанному месту, а Оболенский двинулся за ним.

Демидова Варя посадила у противоположной стены, рядом с Елизаровым и Галочкиным. Мстислава с Анной и южанином – за средний стол, откуда было видно и кухонную дверь, и весь зал. Вершинина и Голицына развела по разным концам, Бехтерева подсадила к Святозару Соколову, который уже сидел на своём обещанном лучшем месте и с любопытством разглядывал прибывающих гостей.

Я наблюдал за рассадкой и улыбался про себя. Варя делала именно то, что мы обговорили заранее, – изоляцию. Ни одна группа влияния не сидела вместе. Князь оторван от свиты. Патриарх – от Демидова. Совет Господ разбит на четыре угла. Каждый тяжеловес оказался в окружении людей, с которыми он не может вести свою игру, и от этого превращался из политика в обычного гостя за ужином.

Разделяй и властвуй. Только не мечом, а рассадкой.

Когда все расселись и Варя прошла финальный круг, проверяя, что у каждого стоит бокал со сбитнем и вода, зал загудел негромким разговором. Напряжение крыльца отпускало – стены трактира, тёплый свет фонариков и запах из кухни делали своё дело. Люди расслаблялись. Не до конца, нет – слишком серьёзная компания и много нерешённых вопросов висело в воздухе. Но достаточно, чтобы голоса стали тише, плечи мягче, а взгляды – любопытнее.

Маша сидела рядом с Зотовой и что-то шептала ей на ухо. Зотова слушала, наклонив голову, и на её обычно ледяном лице проступала тёплая, материнская улыбка. Всеволод, сидевший за тем же столом, покосился на них с недоумением, но ничего не сказал.

Рядом с Машей сидел Петька, который должен был следить, чтобы она не натворила чего-нибудь, и сам натворил – опрокинул кружку с водой на скатерть. Сенька рядом с ним заржал, Петька покраснел, Варя появилась из ниоткуда, промокнула лужу чистой тряпкой и исчезла обратно без единого слова.

Феофан наблюдал за Варей. Следил за ней глазами с профессиональным интересом. Потом повернулся к Илариону и что-то тихо спросил. Иларион ответил одним словом, и Феофан кивнул.

Всё. Зал рассажен, гости при сбитне, Варя контролирует каждый стол одним взглядом. Пора идти на кухню, к моим пацанам, которые стояли сейчас там и, наверное, тряслись от ужаса, потому что через щель в двери видели, кто сидит в зале.

Я оглянулся на Варю. Она стояла за стойкой, руки на виду, спина прямая. Поймала мой взгляд и чуть кивнула – всё в порядке, иди.

Молодец она.

* * *

На кухне меня встретил Тимкин голос, который звенел так, что стаканы на полке подрагивали.

– Саш! Там Патриарх! Настоящий! С золотым крестом! И Князь! И тот дядька с цепью!

– Я знаю, кто там, Тимка.

– Так, а мы чего, прям вот им будем выносить?

– Прям вот им. Все ко мне.

Они подошли. Гришка сидел на табурете и перебирал мраморные яйца. Поправил одно, сдвинул другое, кивнул сам себе. На лице – ни тени волнения.

– Значит так, – сказал я. – Сейчас я выхожу и представляю вас по имени, потому что в моём доме принято знать тех, кто тебя кормит. Потом вы вернётесь сюда и начнёте подачу. Каждый – своё блюдо, как мы договаривались.

– Порядок? – спросил Матвей.

– Я первый, вы за мной. Вышли, встали, поздоровались. Просто и без церемоний. Мы у себя дома, а они у нас в гостях.

– Можно я громко поздороваюсь? – спросил Тимка с выражением человека, которого физически разорвёт, если заставить молчать.

– Можно.

– Отлично!

– Только один раз, Тимка. Не десять.

– Хватит одного, – пообещал он, и я ему даже поверил. Примерно наполовину.

– Пошли.

Я толкнул дверь и вышел в зал.

Гул стих волной – от ближних столов к дальним. Я прошёл в центр, подождал тишины и улыбнулся.

– Друзья, – сказал я. – Спасибо, что пришли. Мы сегодня собрались не по чинам и не по рангам, а как одна большая компания за тёплым столом. И прежде чем мы начнём – я хочу познакомить вас с людьми, которые для вас сегодня готовят, потому что у нас в «Веверине» принято знать в лицо тех, кто тебя кормит.

Я обернулся к кухонной двери и кивнул.

Первым вышел Матвей. Высокий, спокойный, в белоснежном кителе с золотым «Матвей» над сердцем. Встал по мою правую руку и кивнул залу.

– Матвей, – сказал я. – Мой первый ученик и правая рука.

За Матвеем вышел Тимка, и тут зал узнал, что такое Тимка.

– Здрасте всем! – гаркнул он с порога так, что Зотова за своим столом вздрогнула, а Елизаров подавился сбитнем. – Я Тимка! Я лапшу делаю!

По залу прокатился смешок. Кто-то из купцов захлопал, и Тимка расплылся в своей фирменной ухмылке, от которой его наглая физиономия становилась почему-то обаятельной.

– Тимофей, – сказал я, когда смешки улеглись. – Мастер теста. Если вы сегодня попробуете что-то, от чего захочется вылизать тарелку – это его рук дело.

– И ног! – вставил Тимка нехитрую шутку. – Я тесто ногами тоже мну!

– Тимка.

– Молчу-молчу.

Зал тихо смеялся. Напряжение, которое копилось с самого крыльца таяло на глазах. Тимка одним своим появлением разрядил обстановку лучше, чем это сделала бы любая дипломатия.

За Тимкой вышел Макар, и смешки стихли. Четырнадцатилетний парень с закатанными рукавами и лицом, от которого хотелось посторониться, внушал уважение. Он не улыбался, а просто встал в строй и посмотрел на зал с вызовом.

– Макар, – сказал я. – Всё, что плавает – его стихия.

Демидов за своим столом чуть наклонился к Елизарову.

– Сколько ему? – спросил он негромко, но я расслышал.

– Четырнадцать, – ответил Елизаров с ухмылкой. – Но готовит так, что и тридцатилетнему не снилось.

Демидов посмотрел на Макара ещё раз и мне показалось, что в его серых глазах мелькнуло одобрение.

– И последний, – сказал я.

Из кухни вышел Гришка.

Крохотный белоснежный китель, застёгнутый на все пуговицы. Золотое «Григорий» на маленькой груди. Курносый нос и абсолютно серьёзное лицо человека, который пришёл работать, а не развлекаться.

Зал замер, потому что народ увидел то, к чему их не подготовил никакой жизненный опыт. Шестилетний ребёнок в поварском кителе с золотым именем стоял перед Патриархом, Великим Князем и половиной власти державы, а на его лице не было ни капли страха. Он обвёл зал тем самым хозяйским взглядом, от которого взрослые мужики терялись, и задержался на Феофане, потому что крест на груди Патриарха горел в свете фонариков так ярко, что не заметить его было невозможно.

– Красивый крест, – сказал Гришка деловито, обращаясь к Феофану напрямую, без малейшего стеснения. – Золотой, да? Тяжёлый, наверное.

В зале стало очень тихо. Половина гостей перестала дышать. Оболенский за спиной Князя чуть приподнял бровь. Вершинин прикрыл рот ладонью. Елизаров зажмурился.

Феофан посмотрел на Гришку сверху вниз. Секунду они разглядывали друг друга – глава всей Церкви и шестилетний повар из Слободки, – и я увидел, как в цепких пронзительных глазах Патриарха зажглась искра.

– Тяжёлый, – подтвердил Феофан с абсолютно серьёзным лицом. – Шею натирает, если честно.

– Тогда зачем носите? – спросил Гриша с искренним недоумением.

– Привычка, – сказал Феофан. – Пятьдесят лет ношу, снимать жалко.

Гришка обдумал это и кивнул.

– Понимаю, – сказал он. – У меня тоже фартук есть любимый, старый, Варя выкинуть хочет, а я не даю.

Феофан открыто, от души рассмеялся. Его смех раскатился по залу и разбил последний лёд. За ним начали смеяться другие – Елизаров загоготал в голос, Мстислав трясся от беззвучного хохота, даже Зотова спрятала улыбку за веером.

– Григорий, – сказал я, когда зал немного успокоился. – Самый молодой повар на моей кухне и самый серьёзный человек в этом зале.

– Мне шесть лет, – сообщил Гришка залу, на случай если кто-то не заметил. – Но я умею готовить.

– Верю! – крикнул Елизаров со своего места. – Всей душой верю!

Гришка посмотрел на него с достоинством и кивнул, принимая это заявление как должное.

Я стоял в центре зала, рядом со своими четырьмя пацанами, и смотрел на лица гостей. Тепло. Смех. Удивление. Даже Всеволод смотрел на Гришку с выражением, в котором бешенство уступило место растерянности. Великий Князь смотрел на шестилетнего мальчишку и не понимал, как к этому относиться. Смеяться? Игнорировать? Ни один из привычных инструментов не подходил.

А Анна рядом с Мстиславом сидела и молча переводила взгляд с Гришки на Макара и обратно. Шесть лет и четырнадцать. Ребёнок и подросток. Она знала про моих учеников. наверняка, навела справки. Но одно дело знать, и совсем другое – видеть их стоящими перед тобой в белоснежных кителях, спокойными, уверенными, готовыми кормить Патриарха и Князя.

Южанин рядом с ней подался вперёд, и его тёмные глаза горели так, что, казалось, вот-вот выскочат из орбит.

– Мадонна, – прошептал он. – Шесть лет. Мне было двенадцать, когда я впервые взял в руки скалку. А этому – шесть. Шесть!

– По местам, ребята, – сказал я. – Скоро начинаем.

Они развернулись. Гришка задержался на секунду, бросил последний хозяйский взгляд на зал, проверяя, что все на своих местах, и удалился с видом человека, который закончил обход территории и остался доволен.

Зал зашумел. Все обсуждали моих пацанов с улыбками и удивлением.

Я стоял посреди этого шума и чувствовал то, что чувствует дирижёр за секунду до первой ноты. Оркестр настроен. Зал готов.

Пора начинать.

Глава 11

Анна

Мальчишки – повара ушли на кухню, и Веверин остался в центре зала один.

Анна всё ждала, что он, наконец, начнёт кланяться, заискивать, благодарить гостей за то, что почтили его жалкую забегаловку своим присутствием. Любой нормальный трактирщик на его месте сейчас стелился бы ковром перед Патриархом и Князем, рассыпаясь в любезностях и обещаниях. Так было принято. Так делали все.

Но Веверин кланятся все не начинал и вообще никуда не спешил. Анна вспомнила сцену на крыльце и поморщилась.

Он стоял в своём белоснежном кителе и молча обводил зал взглядом, а потом заговорил. Голос его зазвучал негромко, но так уверенно, что разговоры за столами стихли сами.

– Друзья, – сказал он, – прежде чем мы начнём, я хочу сказать пару слов о том, что вас сегодня ждёт, потому что еда, которую мои ребята для вас приготовили, будет непривычной. Может быть, странной или даже пугающей. И я хочу, чтобы вы были к этому готовы.

Анна чуть приподняла бровь. Пугающая еда? Какой пафос. Что он собрался подавать – живых лягушек?

– Мы все привыкли к определённым вещам, – продолжал Веверин. – Мясо – это мясо, его жарят или тушат. Рыба – это рыба, её варят или солят. Сладкое идёт отдельно, кислое – отдельно, острое – для тех, кто любит погорячее. Каждый вкус живёт в своём углу и не лезет к соседям.

Он помолчал и обвёл зал взглядом.

– Сегодня мы это правило нарушим. На далёком Востоке, за степями и горами, живут народы, которые тысячи лет назад поняли одну простую вещь: если столкнуть кислое со сладким, острое с нежным, а лёд с огнём – рождается вкус, которого не бывает ни у одного из них по отдельности. Как будто два голоса, каждый из которых хорош сам по себе, запели вместе и получилась песня, от которой мурашки по спине.

Анна слушала и чувствовала, как внутри неё нарастает знакомое раздражение. Красивые слова. Столкнуть кислое со сладким – это в любой деревне умеют, клюкву с мёдом мешают испокон веков. Зачем из этого делать представление?

– Мы взяли эту философию, – Веверин чуть улыбнулся, – и применили её к нашим северным продуктам. Никаких заморских редкостей или секретных трав с другого края света вы не увидите. Только то, что растёт в наших лесах, плавает в наших реках и лежит на наших рынках. Но приготовлено так, как здесь ещё никто никогда не готовил.

Он сделал лёгкий поклон.

– Прошу вас только об одном. Пробуйте с открытым сердцем. Если что-то покажется странным – не отодвигайте тарелку. Дайте вкусу пожить на вашем языке. Он вас удивит.

Анна откинулась на стуле и скрестила руки. Рядом с ней Лоренцо подался вперёд так, что чуть не лёг грудью на стол. Южанин ловил каждое слово Веверина и на его загорелом лице было написано такое жадное предвкушение, что Анну передёрнуло.

Отец по другую руку от неё пил сбитень и выглядел довольным, как кот на солнцепёке.

«Столкнуть кислое со сладким, – думала Анна, глядя, как Веверин отступает в сторону и кивает в сторону кухни. – Лёд и пламя. Звучит как бред деревенщины, который начитался умных книг. Посмотрим, что ты на самом деле умеешь, Рыжий. Посмотрим».

Из кухонной двери вышел Гришка, и за ним потянулись официанты с подносами.

И с этого момента всё пошло не так, как Анна ожидала.

Первое, что сбило её с толку – посуда.

Вместо привычных больших блюд и глубоких мисок официанты расставляли перед каждым гостем россыпь крохотных глиняных пиал. В одной – ярко-красная капуста, пахнущая чем-то острым и незнакомым. В другой – тонкие полупрозрачные ломтики репы. В третьей – кольца маринованного лука. И отдельно, в самой маленькой пиале, – тёмная жидкость, в которую, похоже, нужно было что-то макать.

Рядом с пиалами каждому поставили яйцо на отдельной деревянной подставке. Оно было покрыто тёмной паутиной трещин, как дорогой фарфор.

Анна разглядывала эту россыпь и не понимала. Где мясо? Где рыба? Где нормальная порция? Перед ней стояли крохотные плошки, каждая на три ложки, и выглядело это не как ужин, а как набор для аптекаря.

А потом в дело вступил Гришка.

Мальчишка прошёл к центру, встал так, чтобы его было видно от каждого стола, и обвёл зал тем самым хозяйским взглядом, от которого у Анны сводило зубы. Шесть лет, белоснежный китель, поразительная невозмутимость.

– Это закуски, – начал Гришка деловитым тоном, обращаясь ко всему залу сразу. – Их пробуют по очереди. Сначала капусту – она острая, она будит язык. Потом репу – она рот освежает. Потом лук – он сладкий с кислинкой. Их можно макать в тёмный соус, он всё делает вкуснее. Понятно?

В зале повисла секундная тишина – люди переваривали тот факт, что шестилетний мальчишка только что дал им инструкцию по приёму пищи. Потом кто-то из купцов за дальним столом кашлянул и негромко спросил:

– А если я хочу всё сразу?

– Тогда не распробуете, – ответил Гриша с всей серьёзностью. – Каждый вкус готовит язык к следующему. Александр говорит, что еда – это как книжка. Если страницы перепутать, ничего не поймёшь.

Купец моргнул, посмотрел на соседа, и оба молча взялись за капусту.

– А яйцо, – продолжил Гришка, – это отдельно. Я их сам делал. Разрежьте пополам, желток мягкий, его ложкой едят. Только не торопитесь, дайте вкусу постоять на языке.

Он кивнул, сочтя инструктаж завершённым, и пошёл между столами проверять. Наклонялся, смотрел, правильно ли стоят пиалы, не перепутали ли порядок, все ли получили яйцо. Маленький инспектор в белоснежном кителе, который относился к каждой тарелке с серьёзностью полководца, расставляющего войска.

Первым на его пути оказался стол Всеволода.

Анна напряглась. Князь сидел мрачный. Оболенский рядом пил воду маленькими глотками и, казалось, старался занимать как можно меньше места.

Гриша подошёл, оглядел стол, проверил, что яйцо стоит ровно, что пиалы на месте, и поднял голову на Князя.

– Вы ещё не начали, – сказал он с лёгким укором.

Всеволод посмотрел на шестилетнего мальчишку, который только что сделал ему замечание. На лице Князя медленно проступило выражение, которое Анна видела у него нечасто, – он не знал, как реагировать. Рявкнуть на ребёнка перед всем залом? Проигнорировать? Рассмеяться?

– А если мне не нравится, когда указывают? – спросил Всеволод тем ласковым голосом, от которого у Анны каждый раз холодело в животе.

– Тогда просто попробуйте, – сказал Гриша невозмутимо. – Если невкусно – скажите, я учту. Но будет вкусно. Я старался.

Оболенский за спиной Князя прикрыл глаза. Зотова за соседним столом спрятала лицо за веером.

Всеволод несколько секунд молча смотрел на Гришку. Потом взял нож, разрезал яйцо и посмотрел на срез и тёмную паутину на белке. Положил половинку в рот, прожевал и проглотил. Потом посмотрел на Гришу, который стоял рядом и ждал вердикта с невозмутимостью мастера, уверенного в своей работе.

– Хорошее яйцо, – сказал Всеволод. Одно слово – «хорошее», но Анна поняла: от Князя, который приехал сюда рвать и метать, это был настоящий комплимент.

Гришка кивнул, принимая оценку как должное, и пошёл к следующему столу.

К Патриарху.

Но до Патриарха он не дошёл, потому что по дороге проходил мимо места, за которым сидел Иларион. И тут Анна увидела нечто, от чего её челюсть чуть не отвалилась.

Гриша остановился рядом с главой Владычного полка и дёрнул его за рукав.

– Деда, – сказал Гришка. – Ты попробовал? Как тебе яичко?

В зале стало так тихо, что Анна услышала, как потрескивает фитиль в ближайшем фонарике.

Деда.

Этот шестилетний мальчишка только что назвал главу Владычного полка – человека, при виде которого весь Север падал ниц, – дедой. И дёрнул за рукав.

Все смотрели на Илариона и ждали реакции. Вершинин замер с кубком у рта. Голицын, который, казалось, вообще ничему не удивлялся, чуть приподнял бровь. Демидов за своим столом перестал жевать.

А Иларион посмотрел на Гришу, и его сухое лицо дрогнуло. Уголок тонких губ пополз вверх. Совсем немного, но все в зале это увидели и у половины гостей поотвисали челюсти.

Иларион улыбнулся.

– Хорошее яичко, внучок, – сказал он тихо, и в его обычно сухом, шелестящем голосе проступило что-то живое и тёплое. – Вкусное. Желток – как крем.

– Это потому что я их в грибах с чабрецом мариновал на ночь, – деловито объяснил Гришка. – Чабрец даёт аромат, а грибы – вот эту глубину. Ты почувствовал глубину, деда?

– Почувствовал, – сказал Иларион, и его глаза стали живыми.

Феофан, сидевший рядом, наблюдал за этой сценой с выражением человека, который увидел чудо и пытается понять, не показалось ли ему. Он перевёл взгляд с Гришки на Илариона и обратно.

– Иларион, – сказал Патриарх негромко. – Ты мне отродясь не улыбался, а тут мальчишка пришёл с яйцом – и пожалуйста.

– Мальчишка особенный, Владыка, – ответил Иларион. – Да и ты с таким яйцом ко мне не приходил.

Феофан удивился, но быстро удивление спрятал, а потом улыбнулся.

Гришка тем временем уже переключился на Патриарха. Посмотрел, как Феофан режет яйцо, одобрительно кивнул его технике и пошёл дальше, к следующему столу, проверять, все ли едят правильно.

В этот момент в зале появился Сашка. В руках у него был красивый глиняный чайник, а за ним шли два официанта с подносами, на которых стояли ряды маленьких пиал, каждая на два глотка.

Официанты разошлись по залу, ставя пиалу перед каждым гостем, а Сашка подошёл к столу, за которым сидела Зотова. Веверин поставил чайник перед ней с лёгким полупоклоном, и Анна мгновенно насторожилась.

Она знала толк в придворных жестах. Этот полупоклон не был обычной вежливостью. В нём читалось уважение и благодарность за что-то конкретное.

– Аглая Павловна, – сказал Сашка негромко, но так, что услышали за соседними столами. – Этот чай – особенная редкость, и он сегодня на нашем столе только благодаря вам. Без вашей помощи мы бы его не достали.

Он повернулся к залу.

– Друзья, этот напиток подаётся ко всем блюдам сегодняшнего вечера. Если кому-то из вас он придётся по вкусу и вы захотите его попробовать снова – обращайтесь к Аглае Павловне Зотовой. Она единственный человек на Севере, который знает, как и где его найти.

Анна увидела на ледяном лице Зотовой настоящее, непоказное довольство. Веверин только что на глазах у всех сделал две вещи: публично признал её заслугу и включил в свою торговую сеть, превратив из гостьи в партнёра. Одним жестом и тремя предложениями повысил её статус до уровня, на котором к ней будут обращаться за редкостями, как к самому Елизарову.

– Благодарю, Александр, – сказала женщина с тонкой улыбкой, которая на её ледяном лице выглядела как трещина на мраморе. – Доставить его было непросто, но для вашего стола – стоило.

Маленькая девочка рядом с ней потянулась к чайнику.

– Тётя Аглая, а мне можно?

– Можно, дитя. Маленькую пиалу.

Официант поставил пиалу с чаем и перед Анной. Она поднесла к лицу и втянула незнакомый, но тонкий, цветочный аромат с лёгкой дымной нотой. Отпила. Горячая жидкость обожгла губы и прокатилась по языку, оставляя вкус, которого Анна не пробовала никогда, – нежный, чуть горьковатый, с долгим сладким послевкусием, которое не уходило, а висело где-то в глубине рта и медленно раскрывалось.

Чай был великолепен. Анна вынуждена была признать это, хотя признавать что-либо хорошее за Вевериным ей было физически больно.

– Попробуй закуски с чаем, – тихо сказал Мстислав рядом. – Он их под этот чай и делал. Я уверен. Вместе – другой уровень.

Анна стиснула зубы и взялась за яйцо.

Разрезала пополам, как велел Гришка. Тёмная паутина трещин на белке проступила чётким узором и Анна с раздражением признала, что выглядит это действительно впечатляюще. Желток внутри выглядел необычно. Он был тёмный, янтарный, мягкий, с лёгким блеском.

Она подцепила половинку ложкой и положила в рот.

Белок оказался нежным, пропитанным насквозь чем-то приятно травяным – чабрец, как Гриша и говорил, и грибы, запах которых она уже уловила в тёмном соусе. Но желток… желток был другим. Он лёг на язык как тягучий крем, с вкусом, который не кончался, а тянулся, раскрывался, менялся с каждой секундой. Сначала – яичная сладость, потом – грибная глубина, потом – тёплый чабрецовый шлейф, который уходил куда-то в горло и оставался там, как эхо.

Анна сидела с ложкой в руке и чувствовала… не знала она что чувствовать.

Только понимала, что это сделал шестилетний ребёнок. Шестилетний. Она в шесть лет не умела чистить морковь, а этот мальчишка приготовил яйцо, текстура которого была безупречной. Желток находился ровно на той границе между жидким и густым, где одна лишняя секунда варки всё испортит.

Лоренцо рядом с ней уже доел своё яйцо и сидел неподвижно, уставившись в пустую скорлупу.

– Шесть лет, – пробормотал он. – Ему шесть лет, Анна. Мне было двенадцать, когда я впервые сварил яйцо и оно было как камень. А этот…

Он не закончил. Потряс головой и потянулся к капусте.

Анна последовала за ним. Взяла щепотку острой капусты, обмакнула в тёмный грибной соус, как делали другие гости и положила в рот.

И на несколько секунд перестала думать.

Острота капусты столкнулась с грибной глубиной соуса, и вместо того чтобы перебить друг друга, они слились в мощный, объёмный вкус. Потом пришла кислинка, которая подхватила остроту и увела её, оставив на языке чистый отголосок. Анна инстинктивно потянулась к чаю. Глоток – и огонь во рту не погас, а преобразился, стал тёплым, мягким, обволакивающим.

Она взяла ломтик репы. Положила в рот после капусты и чая, и всё обнулилось, язык стал чистым, свежим, готовым к новому кругу.