Текст книги "Шеф с системой. Пятый вкус (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

«Он выстроил букет, – поняла Анна, и от этого понимания ей стало по-настоящему нехорошо. – Капуста будит, репа чистит, лук зовёт соус, соус возвращает к капусте, а чай связывает всё воедино. Но. Без яйца это все не сыграло бы».

Лоренцо рядом сидел с закрытыми глазами, и на его лице отражалось смятение. Он считал себя мастером и вдруг обнаружил, что существует язык, которого он не знает.

– Анна, – прошептал он наконец, не открывая глаз. – Я не понимаю. Двадцать лет готовлю и не понимаю, как он это сделал. Из капусты, репы и грибов. Из ничего.

– Из обычных продуктов, – тихо сказала Анна. – Из того, что на любом рынке за медяки.

– Именно, – Лоренцо открыл глаза. – Именно за медяки. В этом и ужас. Если бы он готовил из редкостей, я бы понял. Я бы сказал – деньги, доступ, преимущество. А тут – капуста. Репа. Грибы. То, что растёт у каждого забора.

Он замолчал и взял свою пиалу с чаем. Отпил, замер и тихо выругался на южном языке.

Мстислав по другую руку от Анны ел с закрытыми глазами и блаженным видом человека, которому давно всё ясно.

И тут зал заговорил разом. Анна с изумлением увидела, как за какие-то десять минут исчезли все невидимые стены между этими людьми. Купец через два стола от неё перегнулся к жене Бехтерева:

– Вы капусту с соусом пробовали? Вместе макайте, не по отдельности!

– Пробовала! – отозвалась та, позабыв про боярскую чопорность. – У меня аж в носу защипало! Но до чего вкусно!

Вершинин повернулся к Голицыну:

– Илья, желток распробовал? Подержи на языке, как мальчишка велел. Послевкусие на полминуты.

– Распробовал, – буркнул Голицын, и даже его мёртвые глаза чуть ожили.

Один из купцов через весь зал крикнул Елизарову:

– Данила! Капуста! Откуда он её такую берёт⁈ У меня дома квасят бочками, но чтобы так – никогда!

– Секрет! – крикнул в ответ Елизаров, сияя. – Хорошо попросите Сашку – может, научит!

Демидов прошёл весь круг и его тарелки опустели первыми в зале. Елизаров толкнул его локтем:

– Ну? Фрол Лукич? Что я говорил?

– Говорил много лишнего, – ответил Демидов. – Надо было просто это дать попробовать.

Посреди этого гула ходил Гришка.

Мальчишка двигался между столами, а гости ловили его за рукав, как знаменитого мастера. Купчиха в дорогом платье наклонилась к нему, прижав руку к груди:

– Мальчик, это правда ты яйца делал?

– Правда, – подтвердил Гришка.

– Золотой мой! Как у тебя так получается? Я всю жизнь варю – и близко такого не было!

– Вы, наверное, вкрутую варите, – сказал Гришка с сочувствием. – Так нельзя. Надо всмятку, потом надколоть и в грибной отвар на ночь. Утром – вот так.

– Надколоть и в отвар, – повторила купчиха, как заклинание.

– И грибы хорошие берите, – добавил Гришка. – Если кислым пахнут – не надо.

У следующего стола его перехватил Воронцов – управляющий «Золотого Гуся».

– Слушай, малец, – спросил он вполголоса. – А соус тёмный – из чего? Помимо грибов?

Гришка посмотрел на него оценивающе и улыбнулся заговорщически.

– Это секрет Александра. Не могу рассказать.

– А может я тебя подкуплю? – Кирилл явно шутил, потому что улыбался во весь рот. Анна поняла, что они с Гришей знают друг друга.

– Даже за конфеты не скажу, – сказал Гришка серьёзно. – Рецепты не продаются.

Воронцов откинулся и расхохотался.

Лоренцо повернулся к Анне. На его лице был азарт.

– Анна, ты видишь, что он сделал? Он создаёт поваров. Этому мальчишке шесть лет, и он держит зал. Шесть лет! Представляешь, что он будет делать в двадцать?

– В двадцать его ещё нужно дождаться, – процедила Анна. – А через две недели он выйдет на арену. Против нас.

– Именно! – Лоренцо хлопнул ладонью по столу так, что пиалы подпрыгнули. – Против нас! И это прекрасно, Анна, потому что теперь я знаю – мне есть с кем драться! Ты посмотри на этот соус, на эту капусту – это другая школа. Я ничего подобного не видел. Я хочу выйти против этого и доказать, что моя школа не хуже.

– Тише, Лоренцо, – Анна покосилась на соседний стол.

– Не буду тише! – южанин расплылся в улыбке, от которой его загорелое лицо стало похожим на солнце. – Я горю, Анна! Я наконец-то горю!

Анна посмотрела на него и подумала, что Лоренцо – безумец. А потом подумала, что, может быть, он прав, потому что внутри неё самой, под злостью и раздражением, разгорался похожий жар. Тот самый жар, который она чувствовала в первый год обучения, когда мастер ставил перед ней невозможную задачу и говорил: «Сделай». И она делала. Потому что не умела сдаваться.

Веверин бросил ей вызов своей едой.

Значит, нужно сделать лучше.

«Ты думаешь, что победил, Рыжий? – подумала Анна, глядя, как Гришка деловито объясняет что-то Галочкину. – Ты ещё не видел, на что я способна. Подожди турнира. Подожди».

Глава 12

Зал гудел, и я стоял у кухонной двери и ждал момента.

В кулинарии, как в музыке, всё решает пауза. Если выпустить следующее блюдо слишком рано, оно ляжет на непрожёванное впечатление и потеряется. Слишком поздно – гости растеряют ту тонкую настройку рецепторов, которую выстроили закуски и чай. Нужна именно та секунда, когда разговоры ещё не перешли в обычную застольную болтовню, но первый восторг уже улёгся и люди готовы к новому удару.

Я смотрел на зал и считал. Вершинин доел яйцо и откинулся на лавке. Купчиха, которую Гришка учил варить яйца, пересказывала рецепт соседке, загибая пальцы. Демидов допил чай и поставил пиалу на стол донышком вверх – жест старых купцов, который означал «готов к следующему». Феофан о чём-то тихо переговаривался с Иларионом. Всеволод сидел в своём углу и молча крутил в пальцах пустую скорлупу от яйца.

Пора.

Я обернулся. Макар уже стоял за моей спиной – я не слышал, как он подошёл, потому что Макар никогда не шумел. Он просто появлялся, как нож появляется в руке хорошего бойца, – без предупреждения.

Рукава белоснежного кителя закатаны до локтей значит Макар в боевом режиме. Чёрная повязка на лбу, которая держала волосы и впитывала пот от жара. С этой повязкой Макар казался не поваром, а молодым волком.

На меня смотрели тёмные глаза с тем выражением звериной сосредоточенности, от которого людям на улице хотелось перейти на другую сторону.

Чем дольше он у меня учился, тем больше в нём пробуждалось этих звериных черт. Пацан находил свой стиль. Он охотился, а не готовил.

– Готов? – спросил я.

Макар кивнул.

– Тогда иди.

Зал почувствовал его раньше, чем увидел.

От Макара шла энергия, которую люди считывали на уровне инстинктов. Как будто воздух вокруг него стал плотнее и горячее, и те, кто сидел ближе к проходу, невольно подбирали локти и выпрямляли спины.

За ним шли официанты с подносами, на которых стояли тарелки. От тарелок поднимался пар и запах, который ударил по залу как квлак. Раскалённое масло, хрустящее тесто, и под ним – сладкое, острое и кислое одновременно. От этого запаха рот наполнялся слюной мгновенно, против воли.

Разговоры стихли. Официанты расставляли тарелки. На каждой лежала щука, и выглядела она так, что даже я, который видел это блюдо сотни раз, на секунду залюбовался. Рыба была надрезана глубокой сеткой и после кипящего масла раскрылась, как цветок, ощетинившийся золотистыми хрустящими лепестками. Чистый блестящий янтарь. А вокруг неё, на тарелке, растекался тёмный соус, в котором мёд, ягодный уксус и жгучий перец переплелись в ароматный узел.

Макар дождался, пока последняя тарелка встанет на стол. Потом прошёл в центр зала и остановился. Обвёл гостей оценивающим взглядом.

– Это моя щука, – рыкнул он. – Она готовилась в огне, поэтому сама как огонь. Костей внутри нет – мелкие растворились от жара, крупные я вырезал.

Он помолчал. Обвёл зал ещё раз.

– Ешьте сразу. Корка хрустит две минуты. Потом размокнет, и будет уже не то. Налетайте!

Ни «приятного аппетита», ни «надеюсь, вам понравится». Сказал – и пошёл вдоль столов, проверяя подачу.

Зал секунду молчал. Потом все одновременно взялись за вилки и через мгновение тишину прорезал хруст. Десятки вилок пробили золотистую корку одновременно, и этот хруст прокатился по залу.

Я наблюдал за лицами и считывал реакции.

Елизаров откусил первым. Его глаза округлились так, что стали похожи на блюдца. Он жевал с закрытым ртом и тихо мычал.

Вершинин ел медленно, с выражением человека, который пытается понять фокус и не может. Откусывал, жевал, хмурился, откусывал снова.

Святозар не церемонился – рвал рыбу руками, макал в соус и отправлял в рот целыми кусками, а по его бороде текли янтарные капли.

Феофан ел аккуратно, отделяя маленькие кусочки вилкой. После каждого делал паузу, прикрывая глаза. Потом повернулся к Илариону и сказал негромко:

– Кости действительно растворились. Как он это делает?

– Жар, Владыка, – ответил Иларион. – Масло раскалённое. Мелкие косточки просто сгорают.

– Мальчишке четырнадцать лет, – сказал Феофан задумчиво. – Какой молодец. Талантище.

– Он харчевню держал один, когда дед умер. В порту, – добаавил Иларион и Патриарх вытаращился на собеседника.

Южанин за столом Мстислава разобрал свою щуку по слоям и пробовал каждый элемент, бормотал, пробовал снова, смешивал.

– Корка, – бормотал он. – Двойная панировка, идеальный жар. Мясо белое, ни секунды лишней. И эти надрезы – через них жар прошёл внутрь и убил кости, при этом сок остался. Как? Как он рассчитал время?

– Тише, Лоренцо, – сказала Анна рядом с ним. Она откусила и замерла после первого куска – с вилкой в руке, с приоткрытым ртом, и выражением обалдевания на лице.

А Макар ходил между столами и молча проверял, все ли едят правильно, не остыло ли, не размокла ли корка. Проходя мимо одного из купцов, который ковырял рыбу вилкой, отделяя корку от мяса, Макар остановился и посмотрел на него так, что купец вздрогнул.

– Вместе, – сказал Макар. – Корку с мясом. Не разделяйте.

Купец торопливо подцепил кусок целиком и сунул в рот. Прожевал. Его глаза полезли на лоб.

– Ох ты ж… – выдохнул он.

Макар кивнул, удовлетворённый, и пошёл дальше.

Я стоял у кухонной двери и смотрел на своего волчонка. Внутри меня разливалось тепло, которое я не мог и не хотел прятать. Этот пацан проиграл мне поединок и остался учиться. Ни разу не пожаловался, ни разу не попросил похвалы. Просто работал – каждый день, от рассвета до заката, – и становился лучше. И вот теперь он ходил по залу, полному самых влиятельных людей державы, а они ели его рыбу и молчали, потому что рты были заняты.

Макар дошёл до стола Всеволода и остановился.

Я невольно подался вперёд, стоя в тени кухонного проёма. Князь был из тех хищников, которые пробуют на зуб каждого, кто оказывается на расстоянии удара – не со зла, а просто из своей звериной природы.

Всеволод сидел, вольготно откинувшись на спинку стула. Он только что отправил в рот кусок щуки и на его лице появилось искреннее удивление. В наступившей тишине громкий хруст кляра прозвучал на весь зал. Затем пошла острота, мгновенно бьющая по рецепторам, и сразу за ней – смягчающая сладость мёда.

Князь медленно прожевал, проглотил и поднял глаза на моего пацана.

В этот момент Всеволод-полководец вдруг увидел перед собой не прислугу повара, а крепкого, четырнадцатилетнего бойца с закатанными рукавами, который смотрел на князя немигающим взглядом.

– Злая рыба, – произнёс Всеволод. В его голосе не осталось ни капли яда. – Бьёт сразу и больно. Макар, говоришь?

– Макар, – ответил пацан.

– И где же ты научился так на Великого Князя смотреть, Макар? – Всеволод чуть прищурился. – Никакого уважения не проявляешь.

За ближними столами перестали дышать. Мстислав замер с кубком у губ. Начался допрос, но Макара нельзя было запугать княжеским рыком.

– В порту, Государь, – ответил пацан, глядя прямо в ледяные глаза Князя. – У меня там харчевня. Дед помер, когда мне двенадцать едва стукнуло. Пришлось самому за котлы вставать. Речников да грузчиков кормить.

Всеволод хмыкнул. Он окинул взглядом подростка, словно прикидывая его вес и силу.

– И что, портовая рвань не сожрала двенадцатилетнего хозяина?

– Пытались, – Макар едва заметно дёрнул плечом. – Там глаза опустишь – останешься и без харчевни, и без зубов. Пришлось их в ежовых рукавицах держать. Сковородкой и кипятком, если слов не понимали.

Народ начал переглядываться. Четырнадцатилетний пацан только что без хвастовства объяснил повелителю Севера, что держал в кулаке заведение в самом диком районе города.

Всеволод несколько секунд смотрел на него. Видимо представил себе мелкого пацана, который с кипятком наперевес строит пьяных портовых крыс, и в его глазах появилось скупое мужское уважение к чужой силе.

– И портовый хозяин пошёл в подмастерья к рыжему трактирщику? – Всеволод чуть наклонил голову.

– Александр знает о еде то, чего я не знал, – просто ответил Макар, а затем сделал крохотную паузу и выразительно кивнул на княжескую тарелку. – Горячее масло ошибок не прощает, Государь. Корка уже размокать начала. Ешьте.

Оболенский за спиной Князя напрягся, инстинктивно подавшись вперёд. Елизаров за соседним столом побледнел. Пацан только что скомандовал Государю.

И вдруг Всеволод расхохотался, раскатистым, искренним хохотом боевого командира, который оценил чужую наглость и право на неё.

– Твоя взяла, портовый хозяин! – выдохнул Всеволод, отмахиваясь от напрягшегося Оболенского. Он поднял кубок со сбитнем, салютуя Макару. – Отличная рыба. Ступай.

Макар коротко кивнул и, развернувшись, тяжёлым шагом пошёл к кухне.

Этот короткий диалог выбил князя из колеи светских интриг. Всеволод вдруг осознал, что находится не в кабаке среди торгашей, а в месте, где ценят силу, дисциплину и честный бой. И амосфера оказалась хищнику по душе.

Через несколько минут тарелки опустели. Даже Демидов промокнул последнюю каплю кусочком лепёшки и отправил в рот.

Пора менять ритм. После огня Макара залу нужен воздух. Что-то лёгкое, яркое, весёлое, которое смоет жар и подготовит рецепторы к следующему удару.

У меня есть для этого идеальный человек.

– Тимка, – позвал я, заглянув на кухню. – Твой выход.

Тимка не вышел из кухни – он вылетел.

С грохотом выкатил на середину зала деревянный стол на колёсах и встал за ним, широко расставив ноги, уперев кулаки в столешницу. На лице – улыбка шириной во весь зал.

– Здрасте ещё раз! – гаркнул он. – Кто по мне скучал?

Елизаров заржал первым. После мрачного Макара Тимка мгновенно и ярко ударил по залу, как солнце после грозы, не оставляя шанса на хмурость.

На его столе лежал большой кусок теста. Он был как живой. Даже чуть подрагивал и словно дышал. Тимка довёл его до идеальной кондиции.

– Сейчас покажу штуку, – Тимка обвёл зал горящими глазами, – которую на всём Севере умею только я. Кто моргнёт – пропустит.

Схватил тесто, поднял над головой и с размаху шлёпнул о столешницу. Звонкий хлёсткий удар разнёсся по залу. Несколько гостей вздрогнули.

Тимка растянул его в длинный жгут. Сложил. Крутанул. Шлёпнул – бах! Затем потянул между пальцами. Две нити. Четыре. Восемь. Шестнадцать.

Его руки летали так быстро, что гости с трудом успевали следить. Тесто пело в его пальцах – хлестало о дерево, взлетало, вытягивалось в тонкие струны и снова складывалось. Тимка работал всем телом. Его движения были похожи не на готовку, а на дикий, стремительный танец.

Зал заворожённо затих. Люди начали привставать, вытягивая шеи.

Тридцать две нити. Шестьдесят четыре.

Тимка в последний раз крутанул тесто над головой и развёл руки. Между его ладонями повисла завеса из тонких нитей. Десятки идеальных, ровных струн, сквозь которые просвечивали огоньки бумажных фонариков. Живой шёлк из муки и воды.

Зал в голос и хором ахнул.

И тут произошло то, что сломало все правила столичного приличия. Гости начали вставать со своих мест.

Первым вскочил Елизаров, за ним потянулись купцы. Демидов – человек, который, казалось, никогда не делал лишних движений – медленно поднялся из-за стола, вглядываясь в нити из-под нахмуренных бровей. Патриарх Феофан подался вперёд, оперевшись обеими руками на стол, словно хотел убедиться, что перед ним нет никакого бесовского колдовства.

И только Всеволод остался сидеть. Князь откинулся на спинку стула и молча, с ледяным спокойствием наблюдал за тем, как верхушка его державы теряет голову от куска теста.

В этот момент из-за стола Мстислава сорвался южанин.

Он шёл к Тимке стремительным, пружинистым шагом, и глаза у него горели так, что казалось – вот-вот загорятся волосы.

– Позвольте! – он буквально отодвинул с дороги опешившего Елизарова и встал перед Тимкой, вглядываясь в лапшу с расстояния вытянутой руки. – Невозможно… Клейковина идеальная. Из северной муки! Как⁈

– Долго мешу, – сказал Тимка, не опуская рук с лапшой. – Очень долго. Руки потом болят, но тесто слушается.

– Долго мешу! – Лоренцо всплеснул руками и повернулся к залу, призывая всех в свидетели. – Он говорит «долго мешу»! Я двадцать лет работаю с тестом и я не смог бы сделать вот это так сразу! А он – «долго мешу»!

Тимка смотрел на гостя с лёгким замешательством.

– А вы кто?

– Лоренцо! – южанин ткнул себя в грудь. – Мастер теста из Южных Республик! И я буду с тобой драться на турнире!

Зал зашумел. Тимка вытаращился на Лоренцо. Осознание того, кто перед ним стоит, отразилось на его лице, но вместо испуга там вспыхнул дикий азарт. Тимка вскинул подбородок и выдал с абсолютно наглой, бесстрашной улыбкой:

– А я тебя все равно победю, заморский мастер. Жди!

Секундная пауза – и Лоренцо звонко расхохотался, запрокинув голову. Тимка заржал в ответ. Два мастера – шестнадцатилетний слободской пацан и тридцатилетний южный профи – стояли посреди зала и хохотали в лицо друг другу, не обращая внимания на чины вокруг.

Анна за столом Мстислава сидела с лицом человека, которого ударили под дых.

Лоренцо отсмеялся, вытер выступившую слезу и вернулся к столу. Он плюхнулся рядом с Анной, которая посмотрела на него так, что менее толстокожий человек провалился бы сквозь землю.

– Ты сейчас смеялся с противником, – прошипела она.

– Я смеялся с равным мастером, – поправил Лоренцо, ничуть не смутившись. – Это разные вещи, Анна. На арене я его порву, но уважать – буду.

– Ладно! – голос Тимки перекрыл шум. – Хватит болтать, а то лапша пересохнет! Кипяток ждёт!

Он подхватил тесто и умчался на кухню.

Через минуту Тимка вернулся с официантами. На подносах стояли глубокие глиняные пиалы, от каждой поднимался лёгкий прозрачный парок.

– Лапша в бульоне! Бульон чистый, как родниковая вода. Смоет жар от рыбы! Пейте горячим!

Гости, всё ещё возбуждённо переговариваясь, взялись за пиалы и на их лицах отразилось одно и то же блаженство. После огненного Макара лёгкий прозрачный бульон с невесомой лапшой прошёл по залу, как весенний ветер. Смыл жар, очистил рецепторы, оставил мягкую тёплую ноту.

Феофан отпил, прикрыл глаза и кивнул. Отпил ещё.

– Чистая, – сказал он Илариону, глядя на свет сквозь бульон. – Как молитва.

Демидов выпил всё до дна, со стуком поставил пиалу на стол и произнёс слово, которого я от него не ждал:

– Ещё.

Елизаров рядом расцвёл:

– Фрол Лукич! Понравилось!

– Не болтай, Елизаров. Налейте ещё.

Ему принесли вторую порцию. Глава Гостиной сотни выпил и её. Если самый скупой на эмоции человек в державе просит добавки – Тимка совершил невозможное.

А сам сияющий Тимка стоял у стены и ловил реакции зала. Я поймал его взгляд и коротко кивнул. Он расплылся в такой улыбке, от которой в зале стало светлее.

Вместо вежливого светского шёпота стоял плотный гул, как на торговой бирже.

Елизаров чуть ли не по столу ползал, расписывая что-то перед Демидовым и загибая пальцы. Глава Гостиной сотни слушал молча, но не отворачивался, а значит – ярмарку в Слободке прямо сейчас делили и вписывали в столичные гроссбухи.

Патриарх Феофан расслабленно откинулся на спинку лавки. Иларион рядом с ним выглядел так, будто с его плеч сняли пудовую гирю.

Южанин за столом сидел с закрытыми глазами и быстро шевелил пальцами в воздухе – лепил невидимое тесто, собирая в голове ответный удар. Анна рядом с ним мрачно сверлила взглядом пустую пиалу. У девчонки прямо сейчас ломалась профессиональная картина мира.

Всё шло как по нотам. Кроме одного стола.

Великий Князь Всеволод сидел молча. Тарелка и пиала перед ним были пусты. Он не участвовал в общем обсуждении. Он сидел неподвижно и о чем-то раздумывал.

А потом поднял глаза и посмотрел прямо на меня. Взгляд у него был оценивающий и холодный как у полководца, который шёл на лёгкую карательную вылазку, а напоролся на целое войско.

Князь медленно поднял кубок со сбитнем и сделал едва заметное движение запястьем. Короткий, скупой салют.

«Я тебя увидел. Мы славно подеремся».

Я чуть опустил подбородок в ответном кивке.

Всеволод отпил из кубка и отвернулся к Оболенскому.

Светская шелуха слетела окончательно. Ужин сделал своё дело – турнир перестал быть блажью и попыткой поставить повара-выскочку на место. Теперь это была война за контроль над Севером, и Князь только что официально принял правила игры.

Я оттолкнулся от косяка. Время размышлять закончится тогда, когда вымоют последнюю тарелку, а у меня на кухне Матвей уже переминался с ноги на ногу. Впереди главный калибр.

Турнир будет интересным. Но сначала – гусь.