Текст книги "Шеф с системой. Пятый вкус (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

Михаил Игнатьевич потёр подбородок.

– Третий судья, – повторил он задумчиво. – За всей суетой мы про него и забыли, а ведь ты прав. Самое время искать.

– Вот это я и хочу обсудить, – сказал я. – Потому что если мы не найдём третьего судью до турнира, у Всеволода будет повод оспорить любой результат. А ведущий… ведущий нужен просто потому, что без него эта арена – пустая бочка с лавками.

Ефим стоял рядом и переводил взгляд с меня на Михаила Игнатьевича и обратно. Лицо у него было такое, будто ему рассказали, что земля круглая, и он пытается представить, как на ней удерживаются люди.

– Погодите, – сказал он. – Какой ведущий? Выйдет мужик и будет кричать, что повар делает? Это ж… никто так не делает.

– Никто так не делал, – поправил я. – Но и турниры такие никто не проводил.

Я посмотрел на пустые трибуны вокруг нас. Через двенадцать дней они будут забиты людьми. И эти люди должны не просто смотреть – они должны чувствовать, видеть и слышать. Должны болеть, кричать, спорить, хлопать. Иначе это не турнир, а поминки.

Для этого нужен человек с громким голосом, острым умом и таким языком, чтобы мог рассказать о варке яйца так, что сотни зрителей затаят дыхание.

И я понятия не имел, где такого взять.

– Ладно, – сказал я. – Спускаемся. Про нужники и мусорные бочки мы разобрались, а про судью и ведущего будем думать по дороге.

Мы спустились с помоста. Гришка ждал внизу и сообщил что насчитал триста двенадцать скамей, а потом сбился.

– Триста двенадцать, – повторил я. – Как золотых у Елизарова на аукционе.

– Каких золотых? – спросил Гришка.

– Неважно. Пойдём домой, мне нужно подумать.

Мы пошли к транспортной остановке, и всю обратную дорогу я молчал, перебирая в голове имена людей, которые могли бы стать третьим судьёй и ведущим турнира.

Имён было много. Подходящих – ни одного.

Что-нибудь придумаю. Всегда придумывал.

* * *

Привет, ребята. Теперь главы выходят через день:) буду дальше поан думать. Спасибо за понимание.

Глава 15

Наталья Воронцова умирала.

Не от чахотки и даже не от разбитого сердца – от скуки. Страшной, беспросветной, убийственной скуки, которая пожирала её изнутри уже третий день и грозила довести до того, что она начнёт вышивать. Вышивать! Она! Наталья Воронцова, которая последний раз держала иголку в руках в восьмилетнем возрасте и поклялась никогда к этому не возвращаться!

Вольный город оказался тем ещё наказанием. Терем, который им выделили, был добротным и тёплым, но после столичных палат казался чуланом. За окном – грязь, лужи и мужики с досками, которые куда-то вечно тащились и орали друг на друга. Светских приёмов – ноль. Модных домов – нет. Приличного общества тоже нет, если не считать Марфу, которая тоже маялась, и Ольгу, которая маялась с таким видом, будто скука – это тоже элегантно.

Наталья лежала на лавке, свесив ноги, и разглядывала потолок. На потолке была трещина, похожая на зайца. Она разглядывала этого зайца уже полчаса и всерьёз подумывала дать ему имя.

– Будешь Кузьмой, – сказала она зайцу.

Заяц промолчал.

– Наталья Сергеевна, – раздался робкий голос от двери. – Может, обедать будете?

Глашка, её служанка – круглая румяная девица с испуганными глазами – стояла на пороге с подносом. На подносе – миска каши и кружка сбитня. Северная еда. Каша и сбитень. Опять. И почему они не догадались взять с собой повара?

Наталья посмотрела на поднос с таким выражением, будто ей предложили съесть подошву от сапога.

– Глашка, – сказала она трагическим голосом. – Если я увижу ещё одну миску каши, я выброшусь из окна.

– Здесь первый этаж, барышня.

– Значит, выброшусь и даже не расшибусь. Какая тоска.

Глашка поставила поднос на стол и попятилась к двери, но не успела – в горницу влетела Марфа.

Марфа не входила в комнаты. Она в них врывалась шумно, мокро и без предупреждения, как весенний паводок в подвал. Щёки её пылали, глаза горели, шуба сбилась набок, а в руке она сжимала что-то, похожее на мятый листок бумаги.

– Натусик! – завопила она с порога. – Натусик, вставай! Вставай немедленно!

– Я лежу, – ответила Наталья. – И мне хорошо.

– Тебе не будет хорошо! Тебе будет великолепно! Смотри!

Марфа сунула ей под нос мятый листок. Наталья лениво взяла его, поднесла к глазам и начала читать.

«Александр Веверин, хозяин трактира „Веверин“ и ктитор Северной епархии, ищет Голос Арены – человека, который станет ведущим Великого Кулинарного Турнира. Голос Арены будет стоять на помосте рядом с поварами, комментировать каждый этап, рассказывать зрителям о блюдах и держать внимание сотен человек. Награда: место на помосте, доступ ко всем блюдам турнира…»

Наталья перестала читать и медленно села.

– Доступ ко всем блюдам? – переспросила она.

– Ко всем! – Марфа прыгала на месте. – Ко всем блюдам, Натусик! Ты будешь стоять прямо рядом с поварами и пробовать всё!

– Прямо рядом?

– На помосте!

Наталья перечитала листок. Потом ещё раз и подняла глаза на Марфу. На её лице медленно расцветало выражение, которое Глашка за пять лет службы научилась узнавать безошибочно и которого боялась до дрожи в коленках.

Наталья Сергеевна придумала очередную авантюру.

– Марфа, – сказала Наталья голосом, от которого служанка начала тихонько креститься. – Марфа, эта роль создана для меня.

– Я знала, что ты так скажешь! – Марфа захлопала в ладоши.

– Подумай сама! – Наталья вскочила с лавки и начала расхаживать по горнице, загибая пальцы. – Кто в столице ходил на все гастрономические вечера? Я! Кто пробовал кухню всех заморских мастеров, которых привозил князь? Я! Кто может час подряд рассказывать о том, как правильно есть блюдо, и при этом не замолкать ни на секунду?

– Ты, – подтвердила Марфа.

– Именно! – Наталья остановилась посреди комнаты и воздела палец к потолку, к трещине-зайцу. – Пока Анька там точит свои ножи и готовится к битве, я, Наталья Воронцова, стану звездой этого турнира! Сотни человек будут слушать мой голос! Вся держава будет знать моё имя!

– А Анька? – осторожно спросила Марфа.

Наталья замерла с поднятым пальцем.

– Что – Анька?

– Ну… она же готовится воевать с этим Вевериным. А ты пойдёшь к нему работать. Это как бы…

– Это как бы искусство, Марфа! – отрезала Наталья. – Искусство выше войны! Я не воюю, я рассказываю! Это совершенно другое!

Марфа открыла рот, подумала и закрыла. Наталья обладала удивительной способностью делать любую сомнительную идею звучащей абсолютно логично – по крайней мере, до тех пор, пока не наступали последствия.

– Когда отбор? – спросила Наталья, снова разворачивая листок.

– Завтра! В городской Управе! С утра!

– Завтра, – Наталья прищурилась. – Значит, у меня есть вечер и ночь, чтобы подготовиться. Глашка!

Служанка вздрогнула.

– Д-да, барышня?

– Неси мне всю еду, какую найдёшь в этом доме. Всю! Кашу, хлеб, мясо, пироги – всё, что есть! И позови Ольгу!

– Зачем? – пискнула Глашка.

– Буду репетировать!

Глашка перекрестилась и побежала выполнять.

Репетиция началась с катастрофы.

Глашка принесла всё, что нашла на кухне, – миску холодной каши, три пирожка с капустой, кусок варёной курицы, краюху ржаного хлеба и кувшин кваса. Разложила на столе и отступила к стене, готовясь к худшему.

Наталья встала перед столом, расправила плечи, откашлялась и торжественно указала на пирожок.

– О! – произнесла она голосом трагической актрисы. – Посмотрите на этот пирожок! Как величественно вздымается его золотистая корочка! Как трепещет его капустное сердце, мечтая быть надкусанным! Вглядитесь в эти складки теста – каждая из них хранит тайну мастера, который…

– Барышня, – прошептала Глашка от стены. – Это Фроська пекла. Кухарка. Она неграмотная.

– Не перебивай! Где я остановилась? Ах да – тайну мастера! Итак, мастер берёт нож…

Наталья схватила столовый нож и разрезала пирожок. Из него вывалился комок серой капусты и шлёпнулся на стол.

– … и обнажает нежнейшую начинку, которая… которая…

Она посмотрела на комок.

– … которая выглядит как содержимое помойного ведра, – закончила она упавшим голосом. – Ладно, пирожок – плохой пример. Давай курицу.

Наталья схватила куриную ногу, подняла над головой и завыла с таким надрывом, что Глашка присела от страха:

– Узрите! Бывшая владычица курятника, павшая жертвой кулинарного искусства! Её нежнейшее мясо, томлённое в собственном соку, хранит воспоминания о солнечных днях, о зелёной траве, о…

– Барышня, её в котле варили, – пискнула Глашка. – Два часа. Фроська говорит, она жёсткая была, старая.

– Глашка!

– Молчу, молчу!

В дверь заглянула Ольга Шереметева. Томная красавица стояла на пороге и моргала своими выразительными глазами, разглядывая Наталью, которая стояла посреди комнаты с куриной ногой над головой и перемазанным капустой платьем.

– Наташа, – сказала Ольга, – что ты делаешь?

– Репетирую! Заходи, садись, ты будешь моей публикой!

– Я буду твоей публикой, – повторила Ольга тоном человека, которому предложили прыгнуть в колодец, но всё-таки вошла, подобрав юбки, и села на лавку, подальше от стола с едой.

Наталья положила курицу, вытерла руки – Глашка тихо застонала – и начала заново.

– Значит так. Надо говорить не про еду, а про процесс. Вот смотрите – я повар, я жарю мясо.

Она схватила кусок хлеба, швырнула на пустую сковороду, которую Глашка зачем-то принесла вместе с остальным, и начала тыкать в него ложкой.

– Внимание! – завопила она звонким восторженным голосом. – Мастер кладёт мясо на раскалённую жаровню! Слышите этот звук? Это шкворчит судьба! Это поёт будущий ужин! Корочка схватывается, сок рвётся наружу, и вот – вот сейчас – переворот!

Она перевернула хлеб на сковороде и ткнула в него ложкой.

– БАМ! Вторая сторона! Мастер работает как бог – точно, быстро, безжалостно! Мясо стонет от наслаждения!

– Мясо не стонет, – заметила Ольга.

– Это метафора, Оля!

– Это хлеб, Наташа. На холодной сковороде.

Наталья посмотрела на сковороду, а потом на Ольгу.

– Ты абсолютно бесполезная публика, – заявила она.

– Зато честная.

Марфа, которая сидела на подоконнике и грызла украденный со стола пирожок, подняла руку.

– Мне понравилось, – сказала она с набитым ртом. – Особенно про судьбу, которая шкворчит.

– Вот! – Наталья ткнула в неё пальцем. – Вот это отзыв! Спасибо, Марфа!

– Марфа хвалит всё, что громко, – сказала Ольга. – Она и на ярмарке хлопала медведю, который стоял на задних лапах, хотя медведь был дохлый и набитый соломой.

– Он был очень реалистичный! – обиделась Марфа.

Наталья махнула на них рукой и повернулась к зеркалу. Из зеркала на неё смотрела взъерошенная девица с крошками на щеке и безумным блеском в глазах. Платье было измято и заляпано, волосы растрёпаны, на носу – пятно непонятного происхождения.

– Так не пойдёт, – сказала Наталья зеркалу. – Нужен другой подход. Нужно быть… естественной. Искренней. Не играть, а чувствовать.

– Ты только что орала про стонущее мясо, – напомнила Ольга.

– Это был черновик! – Наталья развернулась от зеркала. – Ладно, давайте серьёзно. Завтра я выйду перед Вевериным – перед тем самым рыжим варваром, от которого полгорода сходит с ума, – и мне нужно его поразить. Не криком или стихами, а чем-то настоящим.

– А чем настоящим? – спросила Марфа, дожёвывая пирожок.

Наталья задумалась. Походила по комнате. Покрутила в руках куриную ногу, понюхала, положила обратно.

– Знаете, что мне нравится в еде? – сказала она вдруг тихо, и голос её зазвучал совсем мягко и тепло, без театральных завываний. – Мне нравится момент, когда кусаешь что-то и понимаешь – вот оно. Когда корочка хрустит, а внутри горячее и мягкое. Сок течёт по пальцам, и тебе плевать на этикет, плевать на платье, плевать на всё – ты просто ешь и тебе хорошо. Вот этот момент.

Марфа перестала жевать. Ольга подняла глаза.

– Вот так и надо, – сказала Наталья сама себе и кивнула зеркалу. – Не орать или декламировать. Просто говорить о еде так, как я её чувствую.

– Это было красиво, – сказала Марфа тихо.

– Это было правдиво, – поправила Наталья. – А красиво – это завтра посмотрим.

Она повернулась к Глашке.

– Глашка, мне нужно платье. Приличное, но не чопорное. Чтобы и с достоинством, и чтобы можно было руками махать без стеснения. И чтобы рыжий варвар заметил, но не подумал, что я ради него наряжалась.

– Это… сложная задача, барышня, – Глашка моргнула.

– Справишься. Ты умная. И ещё – найди мне где-нибудь нормальной еды до ужина. Не кашу, а мясо. Горячее. Если я завтра буду комментировать, мне надо хотя бы понимать, как пахнет горячее мясо, а не Фроськина варёная курица.

Глашка убежала. Марфа и Ольга переглянулись.

– Наташа, – сказала Ольга задумчиво. – А ты уверена, что это хорошая идея?

– Нет, – честно ответила Наталья. – Но скучная идея – это хуже плохой. А мне так скучно, Оля, что я готова комментировать даже кашу, лишь бы не лежать на этой лавке ещё один день.

– Это аргумент, – согласилась Ольга.

– И потом, – Наталья улыбнулась той самой улыбкой, от которой Глашка обычно начинала креститься. – Когда ещё выпадет шанс стоять на помосте перед сотнями людей и пробовать лучшую еду на Севере?

Она подхватила со стола последний пирожок, откусила и объявила с набитым ртом:

– Завтра, девочки, мы идём на войну.

– Мы? – переспросила Ольга.

– Мы. Вы – группа поддержки.

– Я не подписывалась на группу поддержки, – сказала Ольга.

– Поздно. Ты уже в ней.

Ольга посмотрела на Марфу. Марфа пожала плечами и потянулась за квасом.

– Ну а что, – сказала она. – Лучше, чем сидеть тут и считать трещины на потолке.

– Вот! – Наталья ткнула в неё пирожком. – Вот это дух! Завтра мы покорим этот город!

За окном темнело, и в весеннем небе над Вольным городом загорались первые звёзды. Где-то далеко стучали топоры на стройке ярмарки. Где-то ещё дальше, на кухне трактира «Веверин», рыжий повар готовил еду.

Но завтра всё изменится.

Она была в этом абсолютно уверена.

* * *

Городская Управа встретила их стеной запаха и гулом, который было слышно с улицы.

Наталья ожидала увидеть десяток-другой человек, но зал был набит до отказа, и толпа оказалась куда пестрее, чем она думала. Мужики, конечно, тоже были. Но рядом с ними стояли нарядные городские девицы в новых платьях, которые явно пришли не комментировать, а поглазеть на Веверина вблизи. За девицами – несколько молодых дворян в кафтанах, приезжие из столицы и с Юга, с лощёными физиономиями и уверенностью людей, которым с детства говорили, что они прекрасны. И ещё – пара рыночных зазывал, глашатай с бычьей шеей и старый бард с гуслями, который прижимал инструмент к груди и что-то бормотал себе под нос.

– Мамочки, – прошептала Марфа, вцепившись Наталье в локоть. – Тут полгорода.

– Тут полгорода девиц, которые пришли на Веверина пялиться, а не работать, – процедила Наталья, оглядывая конкуренток. – Смотри, вон та, в голубом – она третий раз волосы поправляет. А вон та, у стены – губы кусает, чтобы порозовели. Охотницы, Марфа. Стая охотниц.

– А мы? – невинно спросила Ольга.

– А мы – профессионалы. Не путай.

Они протолкались в первый ряд – три столичные девицы в шелках. Мужики расступались перед ними с таким удивлением, будто в зал вплыли три корабля.

За деревянным ограждением на возвышении стоял широкий стол, а за ним сидели трое. Вершинина и Голицына Наталья узнала. А между ними…

Наталья видела Веверина мельком и издалека раньше, поэтому толком не разглядела. Зато слышала о нём от каждой второй женщины в городе и была готова увидеть что угодно – громилу с бородой до пояса, утончённого красавца, сумасшедшего гения.

Она не была готова к тому, что увидела.

Он сидел в своём белоснежном кителе и разглядывал толпу с выражением спокойного любопытства. Молодой. Рыжие волосы отливали медью в утреннем свете. Широкие плечи, крепкие ухоженные руки, красивое лицо человека, который много работает и мало спит. Не красавец в столичном смысле – ни тонких черт, ни аристократической бледности. Но от него исходила какая-то спокойная сила, поэтому на него хотелось смотреть и не отводить глаз.

– Ой, – тихо сказала Марфа.

– Что – ой?

– Он лучше, чем тётушка писала.

– Марфа, мы сюда не на него пялиться пришли.

– Руки, – сказала Ольга задумчиво. – Какие красивые руки. Сильные, но ухоженные. Для повара из Слободки – неожиданно.

– Девочки! – Наталья стиснула зубы. – Соберитесь!

Перед столом жюри стояла раскалённая жаровня с углями. Рядом на доске лежал кусок говядины.

Веверин встал. Зал притих.

Он взял мясо, положил на решётку, и жаровня ответила яростным шипением. Запах ударил по залу волной. Наталья услышала, как вокруг неё одновременно сглотнули человек тридцать.

– Правила простые, – сказал Веверин, и его негромкий голос перекрыл гудение толпы. – Ваша задача – посмотреть на это мясо и рассказать о нём так, чтобы даже сытый человек захотел за него убить. Кто заставит меня сглотнуть слюну – получит место ведущего, золото и первый ряд на турнире. Начали.

– Первый! – рявкнул Вершинин.

К столу вышел городской глашатай – здоровенный мужик с бычьей шеей. Набрал воздуха и рявкнул так, что с потолка посыпалась побелка:

– СЛУШАЙТЕ ВСЕ! МЯСО ЖАРИТСЯ! КОРКА КОРИЧНЕВАЯ! ПРИХОДИТЕ ЖЕВАТЬ!

Вершинин заткнул уши. Веверин поморщился.

– Громко, – сказал он. – Но мне нужен рассказ, а не набат. Следующий.

Вторым вышел молодой столичный дворянин с завитыми усиками и самоуверенной улыбкой. Он встал у жаровни, заложил руку за спину и начал говорить поставленным бархатным голосом:

– Драгоценные гости! Перед вами – произведение высочайшего кулинарного гения, которое затмевает самые утончённые деликатесы столичных палат и бросает вызов самому понятию вкуса как такового…

– Стоп, – сказал Веверин. – Ты мясо-то хоть раз в жизни жарил?

– Я… нет, но…

– Следующий.

Третьей вышла местная девица в нарядном платье – хорошенькая, румяная, с толстой косой. Она остановилась перед жаровней, покосилась на Веверина из-под ресниц и начала тоненьким голоском:

– Ой, какое мясо красивое, прямо как… как…

Она замолчала, залилась краской и уставилась на Веверина с таким видом, что стало ясно – она пришла сюда не ради мяса.

– Спасибо, – сказал Веверин мягко. – Следующий.

Девица убежала, прижимая ладони к пылающим щекам. Подружки у стены встретили её сочувственным щебетом.

За ней вышел рыночный зазывала и затараторил:

– А вот кому мясца! Свеженькое, горяченькое! Налетай, подешевело!

– Мы не торгуем, – сказал Веверин. – Мы показываем.

– А показывать бесплатно? – уточнил зазывала.

– Следующий.

Потом был старый бард. Он сел на табурет, тронул гусли и запел про богатыря, который зарубил змея и зажарил его на вертеле. Пел красиво, голос у него был приятный…

– Спасибо, – сказал Веверин, и бард обиженно замолк на полуслове. – Красиво, но долго. Мне нужен не певец, а рассказчик.

Потом вышла ещё одна столичная девица – эта говорила красиво, но так холодно и отстранённо, будто зачитывала приговор. За ней – молодой купеческий сын, который явно выучил речь наизусть и забыл её на середине второго предложения. За ним – бойкая торговка с рынка, которая начала хорошо, но через минуту скатилась в рекламу собственных пирожков.

С каждым новым кандидатом Наталья видела, как Веверин угасает. Снаружи он оставался спокойным и вежливым, но что-то в его глазах тускнело, как затухает огонь, в который забыли подбросить дров. Он слушал, кивал, благодарил – и никто, ни один человек из этой толпы, не мог сделать то, что ему было нужно.

Потому что никто не понимал, чего он хочет. Все пытались быть громкими, красивыми, умными или обаятельными. А ему нужно было – настоящее. Наталья это теперь понимала.

Мясо на жаровне давно прожарилось, подсохло и превратилось в тёмный жёсткий кусок. Веверин даже не смотрел на него. Сидел, подперев подбородок кулаком, и в его глазах было выражение усталости.

Вершинин посмотрел на него с выражением «я предупреждал». Голицын собирал свитки.

– Ещё кто-нибудь? – спросил Веверин, и в его голосе Наталья услышала то, что заставило её действовать.

В нем сквозила усталость от разочарования. Он придумал что-то, чего ещё не существовало, и не мог найти человека, который увидит то же, что видит он.

Марфа толкнула её локтем.

– Ну⁈ – прошипела она. – Давай! Прямо сейчас!

Наталья стояла и смотрела на Веверина. На его усталое лицо, на потухшую жаровню и стопку перечёркнутых записей перед Голицыным. И чувствовала, как внутри неё поднимается знакомое горячее безрассудство.

– Подождите, – сказала она громко.

Веверин поднял голову.

Наталья перелезла через ограждение – Ольга охнула, Марфа захлопала – и пошла к столу. Шелка шуршали, каблуки стучали по дощатому полу, а толпа за спиной провожала её взглядами.

– Наталья Сергеевна Воронцова, – сказала она, остановившись перед жюри. – Княжеград.

– Столица? – Вершинин прищурился. – Далеко вас занесло.

– Не дальше, чем вас, – Наталья улыбнулась своей лучшей светской улыбкой, и Вершинин хмыкнул – то ли от удивления, то ли от одобрения.

Веверин смотрел на неё, и в его усталых глазах мелькнул вопрос, который можно было бы расшифровать как: Кто ты такая, столичная девица, и что ты забыла на моём отборе?

– Я пришла не одна, – сказала Наталья и обернулась к ограждению. – Марфа! Оля! Идите сюда!

Марфа перебралась через ограждение с грацией медвежонка – зацепилась юбкой, чуть не упала, но удержалась и добежала до Натальи, раскрасневшаяся и сияющая. Ольга просто обошла так, будто делала одолжение всему миру.

– Все трое хотите попробовать? – спросил Веверин.

– Все трое, – подтвердила Наталья.

Веверин переглянулся с Вершининым. Тот пожал плечами – мол, хуже уже не будет. Голицын вообще не поднял головы, он уже давно перестал следить за происходящим и рисовал что-то на свитке.

– Хорошо, – Веверин встал, подошёл к жаровне и положил на решётку свежий кусок мяса. Шипение, дым, запах – и Наталья почувствовала, как у неё мгновенно свело скулы. – Кто первая?

– Я! – Марфа вылетела вперёд.

Она встала перед жаровней, набрала воздуха и начала громко, взахлёб говорить, размахивая руками:

– Это мясо! Прекрасное, восхитительное мясо! Оно жарится и пахнет божественно! Посмотрите, как оно шкворчит! Как пузырится жир! Какой цвет! Какой аромат! Это самое красивое мясо, которое я видела в жизни, и я хочу его съесть прямо сейчас, немедленно, потому что если не съем – умру!

Она выпалила всё это на одном дыхании и замерла, задыхаясь, с горящими щеками.

Веверин смотрел на неё несколько секунд.

– Энергия есть, – сказал он. – Но вы рассказываете про себя, а не про мясо. «Я хочу съесть» – это про вас. А мне нужно, чтобы зритель захотел.

Марфа сникла и отступила, надув губы.

– Следующая, – сказал Веверин.

Ольга выплыла к жаровне. Встала, сложив руки перед собой, и начала говорить ровным, прохладным, идеально поставленным голосом:

– Перед вами – говядина на раскалённой жаровне. Обратите внимание на качество среза, на распределение жировых прожилок, на формирование корочки. Температура обжарки обеспечивает запечатывание…

– Стоп, – сказал Веверин. – Вы читаете лекцию, а не рассказываете.

– А в чём разница? – Ольга приподняла бровь.

– Разница в том, что от лекции хочется уснуть, а от рассказа – есть.

Ольга моргнула, развернулась и ушла обратно к ограждению с видом королевы, которую попросили покинуть собственный тронный зал. Её это не оскорбило – ей было просто всё равно.

Наталья осталась одна.

Она стояла перед жаровней и чувствовала, как на неё смотрит весь зал. Веверин. Вершинин. Голицын. Толпа за ограждением. Марфа с надутыми губами. Ольга с невозмутимым лицом.

И мясо. Мясо, которое шкворчало на решётке, исходило горячим соком и пахло так, что у неё кружилась голова.

Она открыла рот, чтобы произнести заготовленную речь, которую репетировала вчера перед зеркалом, с красивыми словами про «симфонию вкусов» и «танец огня и плоти». Она помнила каждое слово и жест.

До этого злосчастного момента.

Она забыла всё.

Потому что Веверин перевернул мясо.

Лопатка подцепила кусок, он перевернулся на решётке, и Наталья увидела то, от чего у неё вырвался непроизвольный, абсолютно искренний вздох.

Нижняя сторона мяса была идеальной. Тёмно-золотая, с чёткими полосками от решётки, блестящая от жира. Когда она легла на раскалённый металл прозвучал новый взрыв шипения и запах усилился вдвое.

У Натальи сорвало тормоза.

– Ой, мамочки! – вырвалось у неё, и её звонкий, восторженный голос зазвенел на весь зал. – Вы видели⁈ Вы видели, как он его перевернул⁈ Посмотрите на эту корочку! Она же звенит! Прямо вот слышно, как она хрустит, даже отсюда! А сок – сок потёк по краю, видите, вон там, золотистая струйка? Это мясо плачет от счастья, что его так пожарили!

Она подскочила ближе к жаровне, наклонилась, втянула носом воздух и зажмурилась.

– Ох! – выдохнула она. – Дым, и соль, и что-то сладкое – это жир карамелится, да? Он карамелится прямо сейчас, вот эти тёмные полоски – это же не горелое, а сок из мяса, который превратился в… в… я не знаю, во что, но это пахнет так, что я готова прямо тут лечь и умереть!

Она развернулась к залу. Глаза у неё горели.

– А вы чувствуете? – она обращалась к толпе за ограждением, тыкая пальцем в жаровню. – Вы чувствуете этот запах? Вот скажите мне честно – кто из вас сейчас не хочет откусить от этого куска? Кто? Ну? Нет таких! Потому что это невозможно – стоять рядом с этим мясом и не хотеть его сожрать!

Она запрыгала вокруг жаровни.

– А вот тут, смотрите – на самом краешке – видите, как корочка отходит от мякоти? Вот эта щёлочка между коркой и розовым? Там сок! Целое озеро сока! И когда зубы прокусят эту корку – а она хрустнет, вот вам крест, она хрустнет так, что на трибунах услышат, – этот сок хлынет на язык, горячий, солёный, мясной, и всё! Всё, вы пропали! Вы забудете своё имя, забудете, где сидите, забудете всё, потому что в этот момент во всём мире существует только этот кусок мяса и вы!

Она остановилась, тяжело дыша, раскрасневшаяся, с растрёпанными волосами и совершенно сумасшедшей улыбкой.

В зале стояла тишина.

Потом Наталья услышала звук, от которого у неё всё оборвалось в животе.

Голицын сглатывал. Мёртвоглазый Голицын, который просидел весь кастинг с выражением покойника, – сглатывал слюну, глядя на жаровню.

Вершинин сидел с дёргающимся глазом. Его рука машинально потянулась к фляге, замерла на полпути, и он отдёрнул её с выражением человека, которому нужна не настойка, а мясо.

А Веверин…

Веверин стоял у жаровни и смотрел на неё. Лопатка в его руке замерла. Он про неё забыл. Усталость из его глаз исчезла, а вместо неё там было что-то такое, от чего Наталья почувствовала, как у неё подгибаются коленки. Он смотрел на неё так, как повар смотрит на продукт, который искал всю жизнь и наконец нашёл.

Он отложил лопатку.

– Это безумие, – сказал он.

Наталья замерла. Сердце стучало в ушах.

– Полное, абсолютное безумие, – повторил он. И улыбнулся. – Вы наняты.

Наталья завизжала. Бросилась к Веверину и обхватила его обеими руками, прежде чем успела подумать, что делает. Он оказался тёплым, твёрдым, пахнущим дымом и чистой тканью. Наталья прижалась к его кителю на секунду, прежде чем мозг догнал тело и она отпрыгнула, алая до корней волос.

– П-простите, – выдавила она. – Я… увлеклась.

Веверин стоял с выражением человека, которого только что обняло торнадо, и не совсем понимал, жив он или нет. Вершинин за столом давился беззвучным смехом. Голицын впервые за весь день улыбнулся.

Из-за ограждения донёсся вой Марфы:

– НАТУСИК! ТЫ ЛУЧШАЯ!

– Тише, Марфа! – Наталья обернулась, лицо её пылало. – Веди себя прилично!

– Ты только что визжала и обнимала незнакомого мужчину! – крикнула Марфа. – Какое прилично⁈

Зал хохотал. Веверин провёл ладонью по лицу, собрался и повернулся к Вершинину.

– Илья Петрович, записывайте. Наталья Сергеевна Воронцова. Голос Арены.

– Записал, – сказал Вершинин, и в его хитрых лисьих глазах прыгали чертенята. – Хотя я бы записал ещё «стихийное бедствие» и «угроза общественному порядку».

– Когда мне приходить? – спросила Наталья, всё ещё пунцовая, но уже справившаяся с голосом.

– Завтра. С утра. У нас шесть дней до турнира, и за это время я должен научить вас отличать бланширование от фламбирования.

– Я не знаю, что это, – честно сказала Наталья.

– Вот завтра и узнаете.

Он протянул ей руку – уже по-деловому, без улыбки, но с теплотой, которую Наталья почувствовала сквозь рукопожатие.

– Добро пожаловать в команду, Наталья Сергеевна.

– Наташа, – поправила она. – Если я буду орать про мясо перед сотнями людей, давайте хотя бы без отчества.

– Наташа, – согласился Веверин. – Тогда я – Александр. Или Сашка.

– Сашка, – повторила Наталья и почувствовала, как от этого короткого слова у неё потеплело в груди.

Она развернулась и пошла обратно к ограждению. Толпа расступалась перед ней, а какой-то мужик крикнул ей вслед:

– Красиво говоришь, девка! Я аж есть захотел!

– Спасибо! – крикнула Наталья через плечо. – Приходите на турнир – там будет ещё лучше!

Марфа встретила её за ограждением, прыгая на месте и хлопая в ладоши. Ольга стояла рядом с выражением, которое можно было перевести как «я поражена, но не покажу этого ни за какие деньги».

– Наташа, – сказала Ольга. – Ты только что визжала, скакала вокруг жаровни и обнимала чужого мужчину при всём зале.

– Да.

– И тебя за это наняли.

– Да.

Ольга помолчала.

– Мир сошёл с ума, – заключила она.

– Не мир, Оленька, – Наталья подхватила подруг под руки и повела к выходу. – Просто Вольный город.

Они вышли на улицу, и весеннее солнце ударило по глазам после полумрака Управы. Наталья вдохнула свежий холодный воздух и почувствовала себя так, как не чувствовала с самого приезда, – по-настоящему живой, а не скучающей куклой, которая считает трещины на потолке.

– Девочки, – сказала она, и голос её звенел от счастья. – Я – Голос Арены. Я буду стоять на помосте рядом с поварами, и рассказывать им, что происходит. И пробовать всю еду. Вы понимаете?

– Понимаем, – кивнула Марфа. – Завидуем.

– Правильно завидуете.

Они шли по улице, и Наталья уже строила в голове планы – какое платье надеть на турнир, как уложить волосы, какие слова придумать для каждого этапа. За шесть дней она научится всему, чему Веверин захочет её научить, и станет лучшим рассказчиком про еду, которого этот мир когда-либо видел.

И тут Марфа остановилась.

– Наташа, – сказала она задумчиво.

– Что?

– А как мы Аньке скажем?

Наталья замерла на полушаге.

– Аньке, – повторила она.

– Ну да. Анне. Нашей Анне. Которая прямо сейчас сидит на кухне в княжеской резиденции и точит ножи, чтобы уничтожить Веверина. Она сказала, что порвёт рыжего деревенщину на арене.

– Вот той Анне мы сейчас расскажем, что ты работаешь на её заклятого врага, – закончила Марфа.

Наталья стояла посреди улицы с открытым ртом. Весеннее солнце светило ей в лицо, где-то вдалеке стучали топоры на стройке ярмарки, а в голове у неё медленно раскачивалось осознание того, о чём она как-то совершенно не подумала.