Текст книги "Шеф с системой. Пятый вкус (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

Трибуны загудели с напряжением. Один – один. На верхнем ярусе заспорили в голос, внизу купцы одобрительно стучали кулаками по перилам, кто-то уже заключал пари.

Жан-Батист стоял неподвижно.

– Один голос против одного! – Наташка почти звенела. – Всё решает третий судья! Независимый знаток высокой кухни, мсье Анри Лоран!

Лоран встал.

Жан-Батист смотрел на соотечественника и по старой привычке пытался прочитать решение заранее. По плечам, наклону головы и рукам. Двадцать лет он читал людей так же легко, как температуру масла. Вот только сейчас прочесть его было невозможно. Лоран стоял прямой, закрытый, и арена сжалась вокруг него.

– Блюдо маэстро безупречно, – начал Лоран. – Я искал в нём ошибку. Я очень хорошо умею искать ошибки, дамы и господа, мне за это платят по обе стороны моря. Ошибки там нет. Это вершина нашей школы, и я склоняю голову перед мастером.

Он повернулся к Жан-Батисту и поклонился с неподдельным уважением.

Трибуны выдохнули. Столичная половина арены уже праздновала.

– Но.

Одно слово упало в этот выдох, и празднование заглохло.

– Завтра утром я его забуду, – сказал Лоран. – Как забыл предыдущие четыре раза, потому и пробовал заново. Совершенство не оставляет зацепок, господа. Оно гладкое. Памяти не за что ухватиться. А это яйцо…

Он посмотрел на свою тарелку, где среди желтковых разводов лежал недоеденный край золотой корки.

– Это яйцо я буду помнить. Оно будет мне сниться. Я уже сейчас, стоя перед вами, хочу его снова, и вот этим меня победили. Мой голос уходит мальчику.

Арена словно обрушилась.

Звук был такой, что у Жан-Батиста заложило уши. Рёв, топот, грохот кружек о перила, всё слилось в одну сплошную стену. «Гри-ша! Гри-ша!» – родилось наверху, у простого люда, покатилось вниз, подхватилось вторым ярусом, и вот уже вся деревянная чаша скандировала имя. Маленькая фигурка в белом кителе стояла посреди помоста, задрав голову на эту гору счастья, и колпачок у неё съехал набок.

Странно.

Он ждал, что внутри всё рухнет. Много лет он строил из себя крепость ровно на этот случай, на день первого поражения. Крепость должна была пасть с грохотом, погребая хозяина под обломками, он много раз представлял себе этот грохот.

А внутри почему-то было тихо.

Пусто и тихо, как бывало в «Устрице» ранним утром, до первых посетителей. Маленький мальчик просыпался тогда на мешках с мукой, и несколько секунд, пока память не вспомнит, где он и кто он, внутри не было ничего. Ни боли, ни страха. Только серый свет из окошка под потолком и покой.

Он стоял посреди ревущей арены и не понимал, почему ему не больно.

– Дяденька.

Жан-Батист опустил глаза.

Мальчишка стоял прямо перед ним, внизу, у самых его сапог. Одной рукой он подтащил свою кривую табуретку, а другой держал тарелку, а на тарелке лежал золотой шарик.

Рёв трибун отодвинулся куда-то за край мира.

– Это вам, – сказал мальчишка и протянул тарелку вверх, обеими руками, как протягивают самое важное. – Я его для вас оставил. Ещё когда жарил, решил вам отдать.

Жан-Батист не пошевелился.

– Вы берите, – терпеливо сказал мальчишка. – Он тёплый ещё. Я его полотенцем накрывал, чтоб не остыл.

– Зачем?

Голос вышел чужим, и каким-то ржавым как несмазанная петля.

Мальчишка пожал плечами.

– У вас лицо голодное. Вы когда готовили, ни разу не попробовали так, чтоб с радостью. Я видел. Вы пробовали, как проверяют. А надо пробовать, как едят. – Он качнул тарелкой. – Берите уже. У меня рука затекла.

Жан-Батист взял тарелку. Руки сработали раньше чем он сообразил.

Тарелка была тёплая. Шарик лежал на ней, круглый, румяный, в тёмную грибную крапинку, и пах ржаным хлебом и северным лесом.

«Откуси, сказало что-то внутри. Не раскладывай на составляющие. Просто откуси.»

Он поднёс шарик ко рту и откусил половину.

Хруст. Под коркой нежность белка. Потом желток, горячее жидкое золото залило язык, смешалось с ржаной крошкой, с грибной горчинкой, с крупной солью, и замок сломался с ржавым визгом разлетевшись на куски. Из тёмного угла, где много лет лежало запертое, хлынуло.

«Устрица». Ночь. На столе чадит сальная свеча. Отец вернулся из кабака раньше времени, трезвее обычного, мрачнее обычного, сел за пустой стол в зале и уставился в стену. Маленький Жан-Батист стоял в дверях кухни со своей тарелкой. С мягкими, дрожащими яйцами, похожими на упавшее облако, которые он только что приготовил сам.

Он поставил тарелку перед отцом и сжался, ожидая подзатыльника.

Отец посмотрел на тарелку. Долго смотрел, с напряжением и внутренней тяжестью. Потом взял ложку и попробовал.

И замер.

Он сидел неподвижно очень долго, бывший подмастерье Мишель-Бернар, пьяница, но не вор. Свеча трещала. Где-то в порту орали грузчики. Потом отец поднял глаза на сына, на маленького грязного мальчишку, и улыбнулся. Жан-Батист не знал, что отец умеет улыбаться. За шесть лет он не видел этого ни разу.

– Твоя мать так готовила, – тихо сказал отец. – Точно так. Я думал, я забыл.

Он доел всё. До последней капли, подобрав остатки хлебом, и от этого простого движения у мальчика внутри стало так тепло, что хватило бы обогреть весь порт. Отец посидел над пустой тарелкой ещё немного. Потом встал и ушёл наверх, не сказав больше ни слова.

У Жан-Батиста никогда не было матери, а в ту ночь, на одну минуту, она появилась. Она жила в тарелке яиц, приготовленных с любовью, отец увидел её там, и она была настоящая.

Неделю мальчик летал.

Он выждал, подгадал вечер потише и приготовил те же яйца снова. Поставил перед отцом и встал рядом, заранее улыбаясь.

Отец смахнул тарелку на пол.

– Не переводи продукты, – сказал он, не отрываясь от кружки.

Больше Жан-Батист с любовью не готовил. Любовь сработала один раз и сломалась. Боль от этой поломки была такая, что проще оказалось запереть всё разом. Тарелку, свечу, улыбку, мать, которой не было. Запереть, навесить замок и выбросить ключ в гавань. С тех пор он готовил головой, и голова ни разу его не подвела. Она довела его до королевского стола. Но… голова не умела любить.

Жан-Батист стоял посреди ревущей арены с надкушенным шариком в руке и плакал.

Он не плакал с семи лет. Не плакал над ожогами, не плакал на отцовских похоронах, где кроме него стоял только могильщик. А сейчас слёзы шли сами и падали на кружевную манжету. Желток остывал на языке. Ржаная корка пахла лесом, в котором он никогда не был, и чужой северный хлеб был на вкус той самой минутой, когда он услышал: «Твоя мать так готовила.»

Внизу мальчишка наблюдал за ним спокойно, без испуга. Так, словно взрослые мужчины регулярно плачут над его яйцами. Обычное дело, чего уж.

– Вкусно? – деловито спросил он.

Горло не работало. Жан-Батист попытался ответить, не смог, и тогда сделал то, что хотелось сделать ещё там, у рабочего стола, когда он впервые увидел эту кривую табуретку.

Он опустился перед мальчишкой на одно колено, протянул руку и поправил ему колпачок на правильный угол. Вихры всё равно торчали. С такими вихрами не справился бы королевский цирюльник со всей своей помадой.

– Вкусно, – сказал Жан-Батист. – Это лучшее яйцо, которое я ел в жизни. Доешь со мной?

Он разломил остаток шарика и протянул половину. Мальчишка просиял, ухватил свою долю, и они съели её вдвоём. Заморский маэстро на колене посреди помоста и шестилетний повар со съезжающим колпачком жевали, глядя друг на друга, а арена ревела вокруг, не понимая, чему стала свидетелем.

Желтка в шарике хватило на двоих. Хлеба, чтобы подобрать остатки с тарелки, у них не было, и мальчишка без церемоний провёл по ней пальцем. Подумал. Протянул тарелку Жан-Батисту.

Жан-Батист посмотрел на размазанное золото, на собственную манжету в крошках. Провёл пальцем по фарфору, как делают только с тем, с чем жалко расставаться.

Этап назывался «Начало Жизни».

«Север знает толк в названиях» – подумал Жан-Батист.

Глава 21

Арена скандировала «Гри-ша! Гри-ша!», и деревянный помост вибрировал у меня под ногами, как палуба корабля в шторм.

Я стоял у края и смотрел, как мелкий слезает с табуретки. Он осторожно спустился, придерживая колпачок, который опять съехал. Потом выпрямился, оглядел ревущие трибуны. Видимо, решил, что с делами на помосте покончено и побежал ко мне, забыв про солидность, китель и звание повара, которым гордился больше всего на свете. Просто сорвался с места и понёсся через весь помост. Его маленькие башмаки застучали по доскам. Колпачок наконец слетел и остался лежать где-то на полпути.

Он влетел в меня на полном ходу. Маленькие руки обхватили мои ноги, вихрастая голова ткнулась в живот, и я почувствовал, как он дрожит от счастья и адреналина. От всех чувств, что шестилетний пацан не умеет назвать словами и поэтому просто трясётся.

– Папка! – крикнул Гришка. – Папка, я победил!

Арена услышала. Рупор Наташе не понадобился – Гришкин голос прорезал рёв трибун.

Папка.

Он никогда не называл меня так. «Александр» – на людях. «Александр Владимирыч» – когда хотел казаться взрослым. «Саш или Сашка» – дома в неформальной обстановке. Но «папка» – никогда.

У меня перехватило горло. На секунду – только на секунду – я не смог ни вдохнуть, ни ответить. Стоял и чувствовал, как маленькие руки сжимают мне ноги, как вихрастая макушка упирается в живот. В голове было пусто и звонко, как бывает, когда слышишь что-то, чего ждал очень долго.

Потом я наклонился, подхватил Гришку под мышки и поднял.

Он был лёгким и тёплым, и когда я посадил его себе на плечи, он вцепился мне в волосы обеими руками. Я почувствовал, что его пальцы мокрые от слёз.

– Победил, – сказал я. Голос мой звучал хрипло, но мне было плевать. – Победил, Гришка. Красиво победил.

С моих плеч арена для него выглядела иначе. Огромная, ревущая, заполненная людьми, которые кричали его имя. Трибуны сливались в одно пятно из лиц, флагов и взмахов рук. Где-то внизу Елизаров стоял и хлопал над головой. Святозар что-то басил. Маша на руках у Зотовой махала нам обеими ладошками.

Моя команда стояла у края помоста. Матвей улыбался одними глазами. Тимка орал что-то и прыгал, хлопая в ладоши. Макар стоял скрестив руки и кивал.

Варя стояла чуть в стороне, у входа в подтрибунное помещение. Она прижала ладонь ко рту, смотрела на нас, а глаза у неё блестели.

Наташка подбежала, задрала рупор и заорала так, что заложило уши:

– Дорогие гости! Вы это видели⁈ Вы это слышали⁈ Самый молодой повар в истории только что победил величайшего мастера Западной Короны! И знаете, что он сказал? Он сказал «Папка, я победил!» И если у вас сейчас не мурашки по спине, то проверьте, есть ли у вас сердце!

Гришка сидел на моих плечах и держался за мои уши. Я чувствовал, как он часто дышит от счастья.

– Папк, – прошептал он мне в макушку, уже тихо, только для меня. – Я правда хорошо сделал?

– Ты сделал лучше всех, – сказал я. – Лучше всех на свете, Гришка.

Он засопел и крепче вцепился в мои уши. Больно, но я бы не разжал его пальцы ни за какие деньги.

В ложе Всеволода было тихо. Князь сидел с каменным лицом, и я не мог разобрать его выражения отсюда, но и не пытался. Сейчас мне было не до Князя. Сейчас на моих плечах сидел мой сын – не по крови, но мой, – и арена ревела его имя. Это было важнее любой политики, войны и турнира.

Потом Гриша выпрямился на моих плечах, вытер нос рукавом белоснежного кителя и сказал деловым голосом:

– Ладно, папк. Спусти меня. Мне надо колпачок подобрать, я его уронил.

Я рассмеялся. Опустил его на землю, и он деловито потрусил обратно на помост – подбирать колпачок, потому что повар без колпачка это непорядок, а Гришка непорядка не терпел.

Арена хлопала ему вслед.

Мой мальчик. Мой маленький великий повар.

Гришка подобрал колпачок, надел его, поправил и ушёл обратно с таким видом, будто ничего особенного не произошло. Подумаешь.

Наташа перехватила момент – она уже чувствовала толпу.

– Дорогие гости! – рупор взревел. – На сегодня битвы окончены!

Трибуны разочарованно загудели.

– Но! – Наташа подняла палец, и гул стих. – Но интрига только начинается! Потому что прямо сейчас мы узнаем, какой этап ждёт нас завтра!

Она повернулась к судейскому столу. Феофан уже стоял с холщовым мешочком в руке. Четыре таблички лежали внутри – «Начало Жизни» вытащили сегодня, осталось четыре.

– Патриарх тянет жребий! – Наташа навела рупор на Феофана. – Тишина, дорогие гости! Божья воля решает!

Арена замерла. Феофан запустил руку в мешочек, неторопливо и по-стариковски пошарил – явно наслаждаясь моментом, – и вытащил табличку.

Посмотрел. Повернул к залу.

Наташа прищурилась, прочитала и набрала воздух так, что у неё раздулись щёки.

– Дары Поля! Завтра – битва муки и теста!

Я не успел даже повернуть голову.

– Ну что, мастер⁈ – Тимкин голос звонко прозвучал сбоку. Мой пацан стоял у края помоста, сложив ладони рупором, и орал в сторону столичной команды так, что жилы на шее вздулись. – Завтра смахнёмся! Посмотрим, чьё тесто круче!

На другом конце помоста Лоренцо развернулся на каблуках. Я увидел, как его загорелое лицо вспыхнуло бешеным южным азартом, который я разглядел в нём ещё на закрытом ужине.

– Мальчишка! – заорал он в ответ, размахивая руками так, что чуть не сбил с ног стоявшего рядом Захара. – Я тебя в блин раскатаю! В тонкий блин! И сверну в трубочку!

– Это ты меня в блин⁈ – Тимка аж подпрыгнул. – Да я тебе такое тесто покажу, что ты свою столетнюю закваску выбросишь!

– Мою закваску⁈ – Лоренцо схватился за сердце обеими руками, как будто его ударили ножом. – Мадонна! Ты слышишь, что говорит этот варвар⁈ Мою закваску, которой сто двадцать лет⁈ Которую моя прабабка несла через горы в глиняном горшке⁈

– Хоть двести! – Тимка ухмылялся во все зубы. – Завтра проверим, что круче – твоя прабабка или моя Слободка!

Лоренцо развёл руками и обернулся к Анне, которая стояла за его спиной со стиснутыми зубами.

– Анна! Ты слышишь⁈ Он оскорбил мою прабабку! Завтра я за неё отомщу!

Анна что-то ответила – я не расслышал, но по её лицу было понятно, что она сказала что-то вроде «заткнись и иди готовиться». Лоренцо не заткнулся. Он повернулся обратно к Тимке и ткнул в него пальцем через весь помост.

– Завтра, мальчик! Завтра!

– Завтра! – Тимка ткнул пальцем в ответ. – И я не мальчик!

Трибуны хохотали. Три яруса, сверху донизу, смеялись и хлопали, потому что два тестодела стояли на разных концах помоста и орали друг на друга, как торговки на базаре. Важно то, что в этом не было ни капли ненависти – только заразительный азарт.

Наташа стояла между ними, крутила головой влево-вправо, как на поединке, и комментировала:

– Слышали, гости⁈ Завтра Слободка против Южных Республик! Тимофей против Лоренцо! Мука против муки, тесто против теста! И оба, похоже, готовы порвать друг друга прямо сейчас, не дожидаясь утра!

– Я готов! – заорал Тимка.

– И я готов! – заорал Лоренцо.

– Готовы оба, но помост мне пока не ломайте! – Наташа развернулась к трибунам. – Увидимся завтра, дорогие гости! Приходите голодными!

Арена проводила их рёвом. Я стоял у края помоста и чувствовал, как в груди разливается тепло – не от Тимкиной перепалки, хотя она была хороша. От того, что сегодня случилось столько всего, что хватило бы на целую жизнь, и день ещё не кончился.

Тимка подбежал, раскрасневшийся от крика, и схватил меня за рукав.

– Саш! Ты видел его лицо⁈ Он завтра на стены полезет! Будет интересно!

– Будет, – согласился я и приобнял его за плечи. – Если ты перестанешь орать и пойдёшь готовиться.

– Я готовлюсь! Я уже в голове готовлюсь! У меня уже тесто в голове поднимается!

– Пусть сначала поднимется в миске. Идём домой, Тимка. Вечер длинный, а завтра – твой день.

Мы уходили с арены, и за нами шли все – Матвей, Макар, Гриша, Варя с мокрыми глазами, Наташа с рупором, который она прижимала к груди, как ребёнка. Курьеры и домашние, всем гомонящим и орущим табором. Вся моя команда.

Позади нас арена пустела. Последние зрители расходились по домам, обсуждая на ходу золотой шарик, грустного дядю в кружевах и шестилетнего пацана, который сказал «папка» на всю арену.

Завтра – Тимка против Лоренцо. Теперь домой, где мы накроем стол, Елизаров притащит вино, и мы будем сидеть до вечера, а Гриша заснёт у меня на коленях, не доев свой пирог.

Сегодня мы это заслужили.

* * *

Дома веселый галдёж продолжился.

Мы с Варей водрузили посередине большой горшок с похлёбкой, от которой валил пар. Хлеб – свежий, Тимкин, с хрустящей коркой занял почётное место. Масло. Солёные грибы. Кувшин с квасом. Домашняя еда для своих, после длинного дня.

Гриша сидел во главе стола.

Матвей молча отодвинул стул, Тимка подложил подушку, чтобы мелкому было повыше, и Гришка уселся с достоинством полководца, который вернулся с войны. Колпачок он снять отказался.

– Я ещё на службе, – объяснил он Варе, которая пыталась его снять.

– Ты за столом, – сказала Варя.

– Повар всегда на службе, – отрезал Гришка, и Варя отступила, потому что спорить с ним по кулинарным вопросам было бесполезно.

Мы расселись. Матвей – рядом со мной, как всегда. Тимка – напротив, потому что Тимку нельзя сажать рядом, он разговаривает локтями. Макар – с краю. Варя – между Гришкой и Машей, которая пришла вместе с Аглаей Павловной с ленточкой в волосах и сразу полезла к Гришке обниматься. Гришка обнимание стерпел, но попросил не трогать колпачок. Остальная наша детвора, закончив тискать Гришу, тоже расселась рядом.

Наташа села рядом с Тимкой и тут же начала что-то тараторить, размахивая руками. Тимка тараторил в ответ. Вместе они создавали шум, которого хватило бы на целую ярмарку.

Я разлил квас, оглядел всех.

– За первую победу! Молодец, сын! Ты им показал! – я отсалютовал Грише кружкой.

Гриша порозовел и уткнулся глазами в стол. Отальные заорали и захлопали.

Потом Варя подала похлёбку, и все набросились на еду с такой жадностью, будто не ели неделю. Весь день на арене и ни крошки во рту.

Маша кормила Гришку с ложки, хотя он отбивался и говорил, что сам умеет. Маша не слушала. Она решила, что победитель заслуживает особого обращения, и переубедить её было невозможно.

Я сидел и смотрел на своих. Утром мне казалось, что этот день никогда не кончится, а сейчас он заканчивался вот так – похлёбкой, хлебом и Тимкиным хохотом.

Хорошо.

Двери грохнули так, что Макар дёрнулся к ножу.

– Свои! – заорал знакомый голос, и в комнату ввалился Елизаров.

Данила Петрович сиял всем лицом, бородой и даже пуговицами на парадном кафтане. В одной руке он тащил бочонок с вином, в другой – увесистый кошель, который позвякивал на ходу.

– Сашка! – он грохнул его на стол и распахнул руки. – Сашка, рыжая ты зараза! Я поставил на Гришку! Все смеялись и крутили у виска, а я поставил! И знаешь сколько выиграл⁈

– Сколько? – спросил Тимка, вытягивая шею.

– Столько, что тебе, Тимка, и не снилось! – Елизаров плюхнулся на лавку, которая жалобно скрипнула под его весом, и начал разливать вино мне, Варе и Зотовой. – Все эти столичные умники ставили на Батиста! Все до единого! Десять к одному давали! А я, Данила Петрович Елизаров, посмотрел на мелкого в колпачке и сказал – беру!

– Вы на меня ставку делали? – Гришка приподнялся на подушке.

– Как на чемпиона, Гришенька! – Елизаров потянулся через стол и потрепал его по макушке, сдвинув колпачок. – Как на абсолютного чемпиона!

Гришка обдумал это и кивнул с достоинством, решив, что чемпион – это приемлемо.

Елизаров поднял свой кубок и встал. Лавка облегчённо вздохнула.

– Так вот, – Данила Петрович обвёл взглядом стол, и лицо его вдруг стало серьёзным. Ненадолго – на одну секунду, – но за эту секунду я увидел в его глазах благодарность, которую обычно за купеческой хитростью не разглядишь. – За маленького великана, который сегодня утёр нос всей столице. И за большого рыжего дурака, который поверил в него и не ошибся.

– Это за какого это за дурака? – уточнил я.

– За тебя, Сашка. За кого ж ещё.

Мы выпили. Вино у Елизарова было отличное – тёмное, с вишнёвой ноткой. Превосходное вино.

Гришке налили квасу.

– А мне вина? – спросил он.

– Через двенадцать лет, – сказал я.

– Через десять, – поторговался Гришка.

– Через двенадцать. И не торгуйся, ты повар, а не купец.

Гришка вздохнул, но торговаться перестал. Взял квас и чокнулся с Машей, которая подняла свою кружку с молоком.

Елизаров уселся обратно и начал рассказывать в подробностях, кто сколько поставил, кто проиграл, кто чуть не подрался у букмекера, когда объявили результат. Тимка слушал с открытым ртом. Наташа хохотала и колотила кулаком по столу. Матвей улыбался в свою кружку.

* * *

Елизаров ушёл к вечеру, оставив полный кошель, который положил на стол перед Гришкой со словами «это твоя доля, чемпион». Гриша посмотрел на кошель, потом на меня, и я кивнул – бери, заслужил. Он убрал его под подушку на стуле и тут же забыл, потому что Маша принесла ему пирог, а пирог он важнее золота.

Вскоре Гриша уснул. Сначала боролся – сидел прямо, моргал, держал глаза открытыми, – но похлёбка, тепло и длинный день сделали своё. Голова его опустилась на стол, колпачок съехал набок, и через минуту он уже сопел, уткнувшись носом в рукав кителя. Варя осторожно вытащила из-под его щеки ложку и накрыла его шалью.

Маша заснула раньше, ещё у Зотовой на коленях. Аглая Павловна отнесла её наверх, уложила и вернулась допить чай. Она улыбалась.

Наташа ушла домой, пообещав вернуться на рассвете. За столом остались я, Матвей, Тимка и Варя. И спящий Гришка под шалью.

Я отодвинул пустую кружку, облокотился на стол и посмотрел на Тимку.

– Завтра твой выход, – сказал я. – Не думай о победе. Просто оторвись по полной. Не зря же мы для тебя печь делали.

Тимка расплылся в улыбке и боднул меня лбом в плечо.