Текст книги "Шеф с системой. Пятый вкус (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

Глава 22

Бок ныл.

Старая рана под правым ребром просыпалась к ночи всегда – стоило князю отужинать, откинуться на спину и дать телу покой. Из-за неё Всеволод научился спать вполоборота, садиться боком, держать ровное лицо на советах.

Один раз боль ушла.

Было это давно. В тот раз рыжий повар поднёс ему на блюде кусок жареного мяса на чёрном хлебе, князь съел, и через пять минут под ребром стало тихо, как не бывало с молодости. К следующему вечеру тишина кончилась. Рана вернулась и грызла теперь сильнее прежнего, потому что князь успел узнать, каково жить без неё.

Вокруг него кричали.

– Позор! – Анна стояла посреди кабинета, прямая как клинок, и её голос звенел. – Не проигрыш – позор! Он встал перед этим мальчишкой на колено! На арене, при всех! Поправил ему колпак! Ел с ним из одной тарелки!

– Да уж, выставил он нас не в лучшем свете, – Оболенский стоял у камина, заложив руки за спину. Лицо у него было такое, будто он разжёвывал что-то горькое. – Проигрыши бывают со всеми, а вот маэстро Западной Короны на коленях перед деревенским сопляком – это образ. Его будут пересказывать. Рисовать. Петь о нём на ярмарке. Через неделю половина державы будет знать, что наш человек стоял на четвереньках перед шестилеткой из Слободки.

– Он не стоял на четвереньках, – лениво заметил Волконский от окна. Он сидел на подоконнике, свесив длинные ноги, и крутил в пальцах вилку. – Он стоял на одном колене. Разница существенная.

– Демьян, – Анна повернулась к нему, и её глаза сузились. – Ты считаешь это смешным?

– Я считаю это интересным, – Волконский пожал плечами. – Он много лет не проигрывал. Ни разу. А тут его раскатал ребёнок. Я бы тоже, наверное, встал на колено от удивления, если не от уважения.

Анна открыла рот, но Оболенский её опередил.

– Лоренцо, – сказал он, – ты готов к завтрашнему дню?

Лоренцо сидел у камина и смотрел на пламя. В разговоре он не участвовал, всем видом демонстрируя, что ему не интересно.

– Готов, – сказал он коротко. Весь его обычный огонь куда-то делся. Южанин был сосредоточен и тих.

– Ты видел, что Тимофей делает с тестом? – спросила Анна.

– Видел.

– И?

– И завтра мы поговорим своей едой. Что ты еще хочешь услышать, Анна? Жан-Батист проиграл и это нормально. Не понимаю, чего вы тут возмущаетесь.

Он замолчал, и по его лицу Всеволод понял – он уже был на завтрашней арене. Здешний крик его не касался.

Анна развернулась обратно к Оболенскому.

– Нужно поговорить с Жан-Батистом. Он должен объясниться.

– Объясниться? – Волконский хмыкнул. – Анна, он проиграл. Что ему нам объяснять? Технику яйца всмятку?

– Он должен объяснить, почему он унизил всю команду, – Анна чеканила слова. – Почему вместо того, чтобы уйти с достоинством, он встал на колени перед врагом и устроил цирк.

– Это был не цирк, – тихо сказал Лоренцо из своего угла, не поднимая головы. – Это было настоящее чувство.

Анна посмотрела на него, нахмурив брови.

Всеволод сидел в кресле и молчал. Его занимал не проигрыш Жан-Батиста. Проиграть один этап из пяти, не катастрофа. Его занимало то, что произошло после проигрыша. Мальчишка, который крикнул «папка» на всю арену. Трибуны, которые ревели его имя. Лица простых людей на верхних ярусах, в которых он увидел любовь.

Они любили этого рыжего трактирщика как своего и это было опаснее любого поражения на арене.

Дверь кабинета открылась без стука.

Жан-Батист вошёл, и Всеволод сразу заметил перемену.

Кружев на нём не было как и бархатного жилета, и перстней на пальцах. На французе была одета простая полотняная рубашка с закатанными рукавами, и Всеволод впервые увидел его руки целиком. Тонкие руки, покрытые белёсой сеткой старых шрамов от запястий до локтей. Раньше Жан-Батист прятал их под кружевами, как прячут уродство. Сейчас – не прятал.

Лицо у него было спокойным. Он явно принял решение и перестал мучится.

Всеволод откинулся в кресле. Он видел такие лица. Обычно – перед битвой, у тех, кто не собирался с неё вернуться.

– Садись, – сказал Оболенский.

Жан-Батист не сел. Остановился посреди кабинета, оглядел присутствующих и повернулся к князю.

Анна не дала ему открыть рот.

– Ты изволишь объяснить, что это было? – голос у неё был тихим, и от этой тишины по комнате пробежал холодок. – На арене. Перед трибунами. Перед Великим Князем. Ты встал на колени перед ребёнком. Перед нашим противником. Ел из его тарелки. Улыбался ему. Поправлял ему колпак. На глазах у сотен людей, которые видели в тебе представителя столицы.

– Анна, – начал Жан-Батист.

– Я не закончила, – отрезала она. – У тебя контракт. С двором Великого Князя. Ты приехал сюда побеждать, а не устраивать сцены. Ты знаешь, что будет, если мы расторгнем этот контракт? Ни один двор тебя не примет. Ни один трактир не откроет дверь. Ты будешь готовить в портовых трактирах до конца жизни.

Жан-Батист слушал, но лицо его не изменилось.

– Это угроза? – спросил он.

– Это факт, – сказал Оболенский от камина. – Ты подписал бумаги, маэстро. Двор вложил в тебя деньги. Ты приехал побеждать. Вместо этого ты проиграл шестилетнему мальчишке и устроил на арене представление, которое будут обсуждать до конца года.

Жан-Батист молчал. Потом подошёл к столу, налил себе воды из кувшина и медленно отпил.

Всеволод наблюдал. Жан-Батист занимал его как явление. Что-то в нём треснуло сегодня на арене. Или наоборот – срослось.

Жан-Батист поставил кружку на стол и посмотрел на Анну.

– Вы когда последний раз ели с радостью? – спросил он.

Анна моргнула.

– Что?

– С радостью, – повторил Жан-Батист. – Не с целью или профессиональным интересом. Просто откусили что-то и обрадовались.

– Какое это имеет отношение…

– Прямое, – сказал Жан-Батист, и голос его зазвучал иначе. – Вы все ничего не смыслите в еде. Вы едите статус. Жуёте тщеславие. Подсчитываете очки. А я сегодня у шестилетнего ребёнка заново научился готовить. Понятно вам?

Анна стиснула кулаки. Оболенский шагнул от камина.

– Маэстро, – сказал он с нажимом. – Контракт.

– Рвите, – сказал Жан-Батист.

Повисла тишина.

– Рвите контракт, – повторил он спокойно. – Всё. Я закончил. Мой этап проигран. Больше мне здесь делать нечего.

– Ты понимаешь, что это значит? – Оболенский смотрел на него в упор. – На Севере для тебя закроются все двери.

– Значит, открою свою, – Жан-Батист допил воду и поставил кружку. – Где-нибудь, где от еды не требуют побед. Где-нибудь, где можно просто кормить людей.

Волконский на подоконнике перестал крутить вилку, поднял голову и смотрел на Жана-Батиста с выражением, которое Всеволод не сразу опознал. Потом понял – это было зависть.

Жан-Батист повернулся к ним.

– Лоренцо, – сказал он. – Удачи завтра. Этот мальчишка с лапшой интереснее, чем кажется. Не недооценивай его.

Лоренцо кивнул со всей серьезностью.

– Демьян, – Жан-Батист посмотрел на Волконского. – У тебя золотые руки. Жаль, что ты сам этого не ценишь.

Волконский приподнял бровь, но промолчал.

– Анна.

Она стояла посреди кабинета и смотрела на него.

– Ты один из лучших поваров, которого я встречал в этой стране, – сказал Жан-Батист. – Но ты готовишь, чтобы что-то доказать, а надо готовить, чтобы накормить. Пока ты этого не поймёшь, рыжий варвар будет тебя бить. Всегда.

Анна побелела.

– Убирайся, – прошептала она.

– Уже ухожу, – Жан-Батист кивнул ей, повернулся и пошёл к двери. У порога остановился и обернулся.

– Мсье, – он впервые за весь вечер посмотрел на Всеволода. – Этот повар из Слободки вас сожрёт. На арене он уже выиграл. Он сожрёт вас здесь, – Жан-Батист коснулся пальцем своей груди. – Потому что его любят, а вас боятся. Страх – плохая закваска. Тесто на ней не поднимается.

Он вышел и тихо закрыл за собой дверь. В кабинете повисла тишина.

Анна стояла неподвижно. Её кулаки были стиснуты до сих пор.

Волконский слез с подоконника и положил вилку на стол.

– Ну, – сказал он негромко. – Это было красиво.

– Заткнись, Демьян, – сказала Анна, не поворачиваясь.

Лоренцо поднялся от камина.

– Я пойду, – сказал он тихо. – Мне завтра рано вставать.

Он вышел. За ним – Волконский, который в дверях обернулся, посмотрел на Всеволода задумчивым взглядом и тоже исчез.

Анна стояла посреди пустеющего кабинета и думала о чем-то своём.

– Иди, – сказал Всеволод.

Анна вздрогнула, будто забыла, что он здесь и повернулась к нему. В её глазах стояла обида на весь мир.

– Государь, я…

– Иди, Анна, – повторил он мягче. – Отдыхай. Завтра черёд Лоренцо. Тебе нужна холодная голова, а не истерика. Мы ещё не проиграли.

Она стиснула зубы, поклонилась и вышла. Дверь закрылась.

В кабинете остались двое – Всеволод и Оболенский.

Огонь в камине догорал. Последнее полено просело, развалилось надвое, и угли затлели красным.

Оболенский стоял у окна и ждал, заложив руки за спину, и его отражение в тёмном стекле было похоже на тень.

Всеволод молчал ещё минуту. Бок ныл. Рана грызла ребро с привычной тупой злостью, и князь привычно не показывал этого.

– Дмитрий, – сказал Всеволод.

Оболенский повернулся от окна.

– Государь.

– Сядь.

Оболенский сел напротив. Он двигался бесшумно, как всегда, и сел так, что свет камина падал на князя, а его лицо оставалось в тени. Привычка, от которой он не мог избавиться даже среди своих.

– Что ты видел сегодня? – спросил Всеволод.

Оболенский помолчал. Он понимал, что вопрос не про турнир.

– Толпу, – сказал он. – Видел толпу, которая кричала имя трактирщика, как кричат имя государя.

– Дальше.

– Видел, как мальчишка крикнул ему «папка», и три яруса чуть не рухнули от рёва. Видел лица. На верхних рядах, у простого люда. Они смотрели на Веверина так, как должны смотреть на вас, государь.

Всеволод кивнул.

– Тарелки, – сказал он. – Все думают, что дело в тарелках. Кто вкуснее приготовит, тот и победил. Тарелки – это ерунда, Дмитрий.

– Знаю.

– Он выигрывает расположение людей. Каждый этап – это представление. Мальчишка считает сердцем, повар плачет на коленях, толпа ревёт, Наташа Воронцова орёт в свой рупор. Через неделю это будут пересказывать в каждом кабаке от Севера до Юга. Через месяц – петь. Через год трактирщик из Слободки станет народным героем, а я – тираном, который пытался его раздавить.

Оболенский молчал. Он не спорил, потому что спорить было не о чем.

– Жан прав, – сказал Всеволод тихо, и это признание далось ему тяжело. – Его любят, а меня боятся. Если я проиграю турнир, страх не удержит. Они посмотрят на рыжего повара и подумают – а зачем нам князь, если повар и накормит, и защитит, и развеселит? Тем более тут же и глава гостиной сотни, и Патриарх, которые могут править вместо князя.

Угли в камине просели. По стене метнулась тень.

– Скоро выйдет Лоренцо, – сказал Оболенский. – Будем думать как перевернуть в свою пользу?

– Будем, но его этап трогать не будем, – Всеволод покачал головой. – Лоренцо – фанатик. Он проиграет или победит сам, по-честному. Да и времени на подготовку нет, всё на виду.

– Тогда на этапе когда будут Дары Воды. Бой против портового мальчишки.

– Макар, – сказал Всеволод.

– Макар, – подтвердил Оболенский.

Они посмотрели друг на друга. В кабинете было тихо, только угли потрескивали. Два человека, которые понимали друг друга без лишних слов, потому что служили одному делу достаточно долго, чтобы научиться читать по глазам.

– Ты понимаешь, что я прошу, – сказал Всеволод.

Оболенский молчал дольше, чем следовало бы человеку, который выполняет приказы без колебаний.

– Понимаю, – сказал он наконец.

– И?

– И мне это не нравится, государь.

Всеволод усмехнулся одним уголком рта.

– Мне тоже, Дмитрий. Мне тоже. Но мальчишка загнал нас в угол. Если мы проиграем турнир по-честному, мы проиграем не пять районов города. Мы проиграем Север, а я Север отдавать не намерен. Ни повару, ни Церкви, ни купеческому совету.

Оболенский сцепил руки перед собой.

– Что конкретно делаем? – спросил он.

– Этап «Дары Воды». Нужно сделать так, чтобы Макар не смог выиграть и проиграл так, чтобы Слободка ахнула, а рыжий понял, что против меня не тарелками воюют.

– Волконский выступает на этом этапе. Он сильный мастер.

– Одного Волконского мало. Да и не надёжен он. Мне нужна гарантия победы. Мне нужно, чтобы мальчишка проиграл не потому, что готовит хуже, а потому что у него не останется шансов. Подумай, как это сделать.

Оболенский поднял глаза. Во взгляде сквозило сомнение, чего Всеволод не видел у своего верного пса почти никогда.

– Государь, – сказал он ровно. – Если это вскроется…

– Не вскроется, – перебил Всеволод. – Потому что ты – лучший в своём деле. Именно поэтому я прошу тебя, а не кого-то другого.

Он встал. Бок дёрнулся болью, и князь привычно не дрогнул. Подошёл к камину и посмотрел на догорающие угли.

– Придумай что-нибудь элегантное. Такое, чтобы даже если кто-то заподозрит – доказать было невозможно.

Оболенский встал.

– Будет сделано, государь.

Он поклонился и пошёл к двери. У порога остановился.

– Государь.

– Что?

– Жан-Батист был прав ещё в одном. Веверин нас сожрёт. Не потому что он лучше готовит, а потому что он верит в то, что делает. А мы – нет.

Всеволод не обернулся. Он стоял и смотрел на угли, которые тихо мерцали в темноте.

– Когда человек верит, – сказал князь, – у него появляются слабые места. Вера делает предсказуемым, а предсказуемого можно бить. Иди, Дмитрий. У нас мало времени.

Оболенский вышел. Дверь за ним закрылась без звука.

Всеволод стоял у камина. За окном ночной город шумел далёким, праздничным гулом. Ярмарка не спала, люди пили за Гришкину победу, за рыжего повара, за Слободку, за то тёплое и живое, к чему князь не мог прикоснуться.

Он вернулся в кресло, откинулся вполоборота, как привык, и закрыл глаза. Скоро Оболенский придумает план и Мальчишка с рыбой проиграет так, что Слободка вздрогнет. Рыжий повар поймёт, что идёт война, а не честный турнир, а на войне побеждает не тот, кого любят, а тот, у кого длиннее руки.

Всеволод знал это лучше, чем кто-либо.

Глава 23

Печь выкатили из сарая на рассвете, и она оказалась тяжелее, чем я помнил.

Каменный купол на железной раме, рама на усиленной деревянной платформе, платформа на четырёх больших колёсах, которые Сидор обил железными ободьями, чтобы не рассыпались на брусчатке. Мы с Матвеем, Макаром и двумя парнями от Угрюмого впряглись в канаты и потащили.

Колёса загрохотали по камню. Звук прокатился по утренней Слободке, как гром.

– Левее! – крикнул Тимка. Он шёл рядом с печью, положив ладонь на купол, и чувствовал каждую кочку, как будто камни тряслись в его собственном животе. – Левее, ребята, там яма! Если колесо просядет – кладка треснет!

– Тимка, – прохрипел Матвей, налегая на канат, – если ты ещё раз скажешь «левее», я тебя в эту печь засуну.

– Вместо дров? – Тимка присел, заглянул под платформу и проверил ось. – Не влезу. Я проверял.

– Ты проверял, влезешь ли в собственную печь? – спросил я.

– На всякий случай. Мало ли.

Макар тащил молча, вцепившись в канат обеими руками. Лицо у него было такое, будто он шёл не печь катить, а на войну. Впрочем, Макар всегда так выглядел. Угрюмовские ребята пыхтели и потели, но тянули исправно.

Слободка просыпалась вокруг нас. Из окон высовывались заспанные лица, кто-то орал пожелания победы, а бабка на углу перекрестилась, увидев нашу процессию, и пробормотала что-то про конец света.

– Это не конец света, бабушка, – крикнул ей Тимка на ходу. – Это начало!

– Тимка, тяни, а не болтай, – сказал я.

– Я много могу делать разом, Саш. Могу тянуть, болтать и переживать за кладку одновременно.

Позади нас шла вторая процессия. Варя вела детей – всех, кого смогла собрать к рассвету. Гришка шагал впереди. Маша шла рядом с Гришкой и держала его за руку, хотя Гришка вырывался и говорил, что он повар, а не маленький.

Наташа присоединилась на перекрёстке у Управы. Она вылетела из-за угла в своём уже новом платье, с рупором под мышкой, а за ней, зевая и кутаясь в шали, семенили Марфа и Ольга.

– Мамочки! – Марфа увидела печь и остановилась с открытым ртом. – Это что⁈

– Помпейская печь, – сказал Тимка с такой гордостью, будто представлял собственного ребёнка. – Куполообразная печь, которая пятьсот градусов выдаёт.

– Я ни слова не поняла, – честно сказала Марфа.

– В ней лепёшки жарят, – перевела Ольга, которая за неделю рядом с Наташкой нахваталась кулинарных терминов помимо собственной воли. – Если я правильно запомнила.

– Правильно! – Тимка просиял. – Ольга Дмитриевна, вы гений!

Ольга медленно моргнула.

– Я знаю, – сказала она.

Мы тащили печь дальше, и процессия наша росла с каждым кварталом. К нам прибивались зеваки, мальчишки, торговцы, которые шли на ярмарку и решили посмотреть, куда прёт эта громадина. К выходу из Слободки за нами шла толпа человек в тридцать. Тимка отвечал на вопросы, не переставая проверять колёса, ось, купол и всё, до чего мог дотянуться.

Печь грохотала по брусчатке. Утреннее солнце било в глаза. Канат тёр ладони. Матвей рядом сопел, Макар тащил молча, Бык пыхтел так, что было слышно за квартал.

Хорошее утро

* * *

На ярмарку мы вкатились через задние ворота, потому что с главного входа печь не прошла бы – там уже стояли телеги торговцев и толпился народ.

Ярмарка жила. Даже в этот ранний час она гудела, дымила, шкварчала и орала на все голоса. Фудтраки работали с рассвета – над передвижными кухнями поднимались столбы дыма и пара, запахи жареного мяса, печёного хлеба и горячего сбитня мешались в воздухе в одно одуряющее облако. Торговцы раскладывали товар, покупатели толкались у прилавков, мальчишки-разносчики сновали между рядами с лотками на шее.

Нас заметили сразу.

– Слободские! – заорал мужик у крайней лавки, который жарил рыбу. – Слободские идут!

Головы разом повернулись. Люди отрывались от прилавков, от разговоров и смотрели, как мы тащим через ярмарку огромную каменную печь на колёсах. Наверное, зрелище было то ещё – четверо взмокших мужиков в канатах, пацан, который бегает вокруг и гладит купол, толпа детей с корзинами и три столичные барышни, которые семенят следом.

– Тимка! – крикнула торговка пирожками из ближнего ряда. – Тимка, держи, на удачу!

Она сунула ему горячий пирожок прямо в руку. Тимка на секунду отвлёкся от печи, откусил, прожевал и поднял большой палец.

– С капустой! Хороший!

– На удачу, ребята! – мужик протянул нам связку бубликов. – За Гришку! За вчерашнее! Мы тут все за вас болеем!

Матвей взял бублик, кивнул молча. Макар не взял – он не ел перед работой. Бык взял три.

Мы тянули печь мимо рядов, и ярмарка провожала нас криками и едой. Люди совали нам в руки пирожки, калачи, кружки со сбитнём. Хлопали по плечам и кричали «задай им, Тимка!». Женщина подошла и молча перекрестила печь – видимо, на всякий случай.

Вчера Гришка победил, и Слободка стала чем-то большим, чем район трущоб с дурной репутацией. Эти люди смотрели на нас и видели своих людей, которые вышли биться за них.

Я чувствовал это в каждом крике, в каждом пирожке, который совали в руки, в каждом взгляде. Они болели за нас не потому, что мы лучше готовили, а потому что мы были из того же низа.

У поворота к арене навстречу выбежали три нарядные девицы. Одну я узнал – дочка бондаря с посада, она приходила к нам в трактир на прошлой неделе. Две другие – незнакомые, но такие же звонкоголосые.

– Тимофей! – крикнула дочка бондаря и протянула ему что-то. – На удачу!

Даром оказалась алая, шёлковая ленточка, с бисерной вышивкой. Тимка взял её, посмотрел на девчонку – и покраснел. Тимка, мой дерзкий уличный кот, которого я ни разу в жизни не видел смущённым, стоял посреди ярмарки с ленточкой в руках и краснел так, что цвет лица сравнялся с ленточкой.

– Спасибо, – выдавил он.

Девчонки захихикали и убежали. Марфа за моей спиной что-то восторженно зашептала Ольге. Ольга фыркнула, а вот Наташка фыркнула куда как громче и окатила Тимку таким взглядом, что тот аж стушевался.

Он спрятал ленточку во внутренний карман кителя. Наташа хмыкнула ещё громче, затем подошла ко мне и тихо сказала:

– За вас болеет весь город, Александр. Ты понимаешь?

– Понимаю.

– Нет, – она покачала головой, – ты не понимаешь. Я видела разные состязания и там всегда болеют за фаворитов, а тут люди болеют за вас, потому что вы свои. Вы стали своими для все державы. Это разные вещи.

Я посмотрел на неё. Наташа стояла рядом, прижимая рупор к груди, и глаза у неё блестели от восторга.

– Идём, – сказал я. – Арена ждёт.

Мы свернули за последний ряд павильонов, и впереди открылась арена уже наполняющаяся народом, хотя до начала оставался ещё час. Флаги хлопали на ветру. Солнце било в трибуны. Над входом висел транспарант с надписью «Великий Кулинарный Турнир. День второй».

Тимка остановился, посмотрел на арену. Улыбнулся своей бесшабашной улыбкой.

– Ну всё, – сказал он. – Поехали.

* * *

Печь ждала за кулисами, укрытая рогожей.

Мы затащили её в подтрибунный коридор, загнали в дальний угол и накрыли. Тимка сидел рядом на ящике и не отходил ни на шаг.

Трибуны заполнялись, гул проникал сквозь доски и отдавался в полу вибрацией. Народу пришло больше, чем вчера – после Гришкиной победы город гудел, и все хотели видеть, что будет дальше, поэтому многие вообще стояли.

Наташа заглянула в коридор.

– Готовы? Через пять минут начинаем.

– Готовы, – Тимка встал с ящика. – Печь когда?

– Когда объявят твоё имя, – сказал я. – Не раньше.

Наташа сообразила и расплылась в ухмылке.

– Шоу?

– Шоу.

Она умчалась, и через минуту её рупор ударил по арене.

– Дорогие гости! Второй день Великого Кулинарного Турнира! Этап – Дары Поля!

Трибуны взревели. Я подошёл к щели между досками и смотрел, как Наташка работает. Она уже уверенно держала арену в кулаке, без вчерашнего мандража.

– Судьи, прошу вас!

Феофан в своей тёмной рясе неторопливо вышел первым. Перекрестил арену и сел. Трибуны загудели здравницами. За ним Демидов. Он помахал людям рукой, сел и сложил руки. Последним вышел Лоран в своём безупречном камзоле и оглядел помост с привычным выражением человека, которого трудно удивить.

– Судьи на местах! – Наташа развернулась к правому выходу. – Встречайте мастеров! От столицы – хозяин южного огня, человек, который месит тесто так, что мука плачет от счастья! Лоренцо!

Лоренцо вылетел на помост, как пушечное ядро.

Южанин сиял, горел, искрил. Он выскочил к центру, раскинул руки и заорал в трибуны что-то по-южному, от чего нижние ряды захохотали, хотя вряд ли поняли хоть слово. Потом развернулся, поднял кулак над головой и пробежал так по кругу, заводя людей.

– Видите⁈ – крикнул он трибунам, тряся горшком. – Смотрите! Сегодня традиции юга покажут Северу как нужно готовить тесто! Лучший день в нашей жизни!

Трибуны заревели. Лоренцо поцеловал свои пальцы, послал поцелуй залу и начал раскладывать инструменты, напевая во весь голос.

Наташа хохотала в рупор.

– Видали темперамент, гости⁈ Южная кровь кипит! А теперь – от Слободки!

Она набрала воздух.

– Мастер тянутой лапши, ураган из муки и воды! Его тесто послушнее шёлка, а его руки быстрее ветра! Тимофей!

Тимка вышел из коридора, и его ухмылка была видна, наверное, с верхнего яруса. Белоснежный китель и такой бешеный огонь в глазах, что арена вспыхнула от одного его вида.

– Здорово, народ! – заорал он, раскинув руки. – Скучали⁈

Трибуны ответили рёвом. «Тимка! Тимка!» покатилось по ярусам, и Тимка шутовски раскланялся, явно дурачась.

Лоренцо с другого края помоста ткнул в него пальцем.

– Мальчик! Ты опять⁈ Я тебя предупреждал – сегодня я тебя в блин раскатаю!

– А я тебя – в лапшу! – крикнул Тимка через весь помост. – Тонкую, длинную, северную! Посмотрим, чья прабабка круче!

– Не трогай мою прабабку! – Лоренцо схватился за сердце, и зрители захохотали.

– Не трону! – Тимка поднял ладони. – Если выиграешь – не трону! А если проиграешь – назову лапшу в её честь!

Лоренцо расхохотался, запрокинув голову. Трибуны грохотали вместе с ним. Два тестодела стояли на разных концах помоста и орали друг на друга. В этом был звенящий азарт двух мальчишек, которые нашли друг друга и горели от нетерпения помериться силами.

Наташа едва успевала комментировать.

– Слышали, гости⁈ Лапша в честь прабабки! Это будет жарко! Но подождите – у Слободки сегодня кое-что особенное!

Тимка остановился, повернулся к коридору и свистнул.

Печь выкатили на помост.

Бык и парень Угрюмого толкали сзади, Макар направлял спереди, Матвей придерживал сбоку.

Арена замолчала на секунду, а потом взорвалась чистым изумлением – люди повскакивали, тыча пальцами и крича друг другу. Такого здесь не видели.

Наташа подлетела к Тимке.

– Тимофей! Что за зверь⁈

Тимка уже закладывал сухие берёзовые поленья в устье. Руки его работали привычно, а голос звучал легко, на всю арену.

– Помпейская печь, Наташ! Мы её строили с Сашкой и Сидором-кузнецом! Видишь купол? Он запирает жар, как горшок запирает пар. Когда раскалится – бросаю тесто на под, десяток секунд и лепёшка готова. Корка хрустит, нутро мягкое, а снизу – леопардовые пятна от огня!

– Десяток секунд⁈ – ахнула Наташка, и трибуны ахнули вместе с ней.

Тимка чиркнул кресалом, затеплил берёсту и сунул в устье. Огонь занялся, тяга подхватила пламя и из купола потянулся сизый берёзовый дым.

– Обычной печи не хватит жара, – Тимка подбросил ещё полено. – А эта разгоняется так, что тесто буквально горит. Увидите!

Лоренцо стоял на своём краю помоста и смотрел на печь. Ухмылка сползла с его лица, а вместо неё проступило уважение. Он узнал эту форму – такие же купола стояли в его родном приморском городке, во дворах и на площадях.

Потом поднял глаза на Тимку.

– Правильный камень, – сказал он негромко, и в его голосе не осталось дурачества. – Правильная форма. Посмотрим, правильные ли руки.

– Смотри не обожгись, маэстро, – ответил Тимка.

Наташа подняла рупор.

– Мастера готовы! Судьи готовы!

Набрала воздух.

– Второй этап Великого Кулинарного Турнира – ДАРЫ ПОЛЯ!

Звон гонга прокатился над ареной и ушёл за стены города.

Тимка нырнул к печи – подбросить дров, раздуть огонь. Лоренцо снял полотенце с теста, и по помосту поплыл кисловатый тёплый запах, древний, как сама земля.

Я отступил на скамью в зону наставников. Два мастера, два огня.

Битва муки началась.