Текст книги "Встречаются во мраке корабли"

Автор книги: Зофья Хондзыньская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

– Очень красивая фамилия: Довгиалло. Это и моя фамилия. Почти Ядвига Ягелло, – рассмеялась она. – А живет он на Сталинградской.

– Знаю. За мостом.

Ядвига взглянула на Эрику – как есть ребенок. «За мостом». Ну да, точно, за мостом.

– Ты забавно ресницы красишь, – сказала она. – Прямые, жесткие. Средство самозащиты?

– От мира, – ответила Эрика, и это были первые взаправдашние слова, обращенные к Ядвиге. Первое свидетельство доверия.

И, сказав это, улыбнулась, почувствовала, что улыбается, и удивилась безмерно, словно такое и представить себе было невозможно, чтобы она, Эрика, добровольно могла кому-то улыбнуться.

* * *

Только спустя какое-то время Эрика осознала, что маниакальное кружение вокруг одной и той же запретной темы – горы, база, приход Альки, ее слова, бегство лыжной трассой – как-то ослабевает. Теперь вместо снега и гор она видела темный сад, комнату, огонь, странные – длинные и тонкие – языки пламени, которые, решив вдруг начать генеральную атаку, треща, собирались в один большой клубок, а потом снова расползались в стороны. Слышала голос Ядвиги, ровно, спокойно и как-то просто, буднично рассказывающей о себе. То, как Ядвига говорила об оккупации, проняло Эрику. Она по горло сыта была избитыми фразами вроде: «У меня в твоем возрасте карманы были гранатами набиты» или «Во время войны жизнь наша день и ночь висела на волоске». И оттого, быть может, недоверчиво относилась к рассказам очевидцев. Люди, похвалявшиеся тем, что им довелось жить во время войны – словно это было их заслугой, – не вызывали в ней симпатии.

Ядвига сказала самое обыденное: «Мокрые пеленки и уголь» – и сразу же представилось, как вставала она каждый день в пять утра (Эрика любила поспать, и потому вынужденность столь раннего вставания казалась ей не меньшим геройством, чем любое другое); потом вдруг она задумалась: а почему Ядвига относится к ней без всякого предубеждения? Ведь сидя по многу часов ежедневно напротив пани Марии, она, конечно же, наслышалась о ней, знает и о причинах, вызвавших ее появление у них в доме, и о том, как складывались их отношения. А вот ведь предложила ей приехать в Константин. Что за чудеса, почему же она, Ядвига, так доброжелательна и доверчива к ней? Может, объяснение как раз и заключается в странной фразе пани Марии —»Не связывай Ядвиги с нами, она совсем другая»? Глаза Эрики видели ее продолговатое лицо, карие глаза и что-то такое во взгляде, благодаря чему с ней хотелось говорить. Чувствовалось, что слушать ей интересно, что она способна сопереживать (откуда она взяла это? Ведь ничего пока Ядвиге не рассказывала). И еще – будто она хочет, ну… словно бы вознаградить тебя. Что за чепуха! За что и чего ради Ядвига должна вознаграждать ее? А все же…

Она лежала в узкой комнате с окном во всю стену. Чья это была комната? Перемазанного углем Юрека, теперь уже конструктора, который где-то там, на краю света, или, может, мужа Ядвиги? А с ним что случилось? Не вернулся? Умер в лагере? А кто такой Филип? Так и не пришел затопить. Впрочем, оно и к лучшему, ей лучше наедине с Ядвигой. Даже собака тут другая, не похожая на вроцлавских пациентов, с которыми говорят заискивающе-нежным тоном.

Мысль о Сузанне диссонансом ворвалась вдруг в ее расслабленное воображение. Она увидела свою комнату, зеленую занавеску в треугольнички и квадраты, с прожженной в центре дырой, подоконник, весь обгоревший от окурков, ее старую, никогда не убиравшуюся комнату; столько лет она провела там, как в крепости, окопавшись в ней одна, всегда одна… А ведь все имело свое начало.

Иной, не похожей на других, она была уже в детском саду, с теми нудными девчонками, которые бойкотировали ее, чувствуя ее инородность. Сперва она даже, помнится, пыталась купить их дружбу, притворялась, подделывалась под них, приносила из дому игрушки, пирожные, но они забирали игрушки, съедали пирожные и уходили, а она все так же не выносила их, и они ее не выносили. Потом началась школа. Время в школе тянулось бесконечно, и бесконечно тянулось время дома, где они, то молча, то криком, вели борьбу друг с другом, а ее ожидала только няня, даже не подозревавшая, что Эрика что-то во всем этом понимает.

Няня о чем-то спрашивала ее, но ответа не слушала и знай долбила свое – этакие дурацкие байки для несмышленышей из тех времен, когда Олек был маленьким. «Он во мне души не чаял, – причитала она. – Вернется, бывало, домой и ну искать меня – в кастрюльках ищет, в шкафу ищет: «Где же моя нянечка?» И в печку заглянет, и под кровать…» Словно время для нее в какой-то момент остановилось, а все, что происходило потом, не имело ровно никакого значения.

Однажды Эрика заметила, что няня сделалась какая-то странная, даже говорить стала иначе – все время жестикулировала. Она отлично помнит, как испугалась ее тогда; няню словно подменили, в нее вселился кто-то чужой. Потом няня не раз бывала такая – кем-то «заселенная», шумная, чужая, а как-то она привлекла ее к себе, и Эрика почуяла вдруг странный, тошнотворный запах, который позднее, много позднее, отождествила с запахом водки. Няня стала пить! Это уж и вовсе оттолкнуло от нее Эрику. Мало того, что она вытеснила бабу Толю, что у нее не было юбки, в которую можно было зарыться носом и позабыть обо всем на свете; мало того, что она нудно, настырно лезла со своими телячьими нежностями, теперь еще и это…

А вокруг все было просто чудовищно. Правда, Олек уже ушел и крики прекратились, но мама заперлась у себя в комнате, и оттуда доносились какие-то страшные звуки – то ли рыдания, то ли вой, а потом повышенный голос, словно бы ругань – вот ужас! – ведь в комнате никого, кроме нее, не было. Эрика все ждала дня, когда мать выйдет из своего заточения. Но когда, наконец, увидела ее, перепугалась. Это не мать ее была, а кто-то совсем чужой: худая, черная женщина, как неживая, как призрак, пересекла комнату, где за приотворенной дверью подстерегала ее Эрика. В первый день, несмотря на то что мать стала такая чужая, Эрика все же подбежала к ней, но та лишь рассеянно коснулась губами ее лба. А после уж и этого не делала, как лунатик шла к себе в комнату, а Эрика смотрела на нее из-за какого-нибудь шкафа, слышала мертвый голос: «Все в порядке? Ребенок спит?» «Ребенок», словно у нее и имени нет, словно она, Эрика, была чем-то вроде шкафа, из-за которого следила за этой скользившей мимо тенью.

Со временем Эрика перестала ждать возвращения матери; ее не хотели, и она перестала хотеть, потом стала избегать встреч с матерью, это уже не мать была, а «сна». И, наконец, однажды перенесла все свое барахло наверх – в комнату с зеленой занавеской в квадратики и треугольники, в которой тогда еще не было дыры. «Она» думала, что это не более чем каприз (если вообще что-нибудь думала), не поняла, что это не просто перемена места, а демонстрация, решение, перемена жизни, шаг к окончательному разрыву. Из своей крепости наверху Эрика не переставала добиваться внимания Сузанны, только теперь в ход пошли иные средства: прогулы, симуляция болезни, двойки по поведению, вызовы в школу. Дело заходило все дальше. Сузанна, разрывающаяся между работой, отчаянием и благотворительностью, в которую она тогда ринулась в поисках спасения, не обращала на дочь ни малейшего внимания. Тогда Эрика решила нанести ей последний удар – перестала ходить в школу. И не ошиблась – мать в конце концов прореагировала.

Ситуация переменилась: теперь «она» просила, грозила, умоляла, Эрика оставалась равнодушной, хотя ей казалось забавным, что мать хоть что-то проняло, наконец. До тех пор пока «она» боролась, у Эрики была цель, она торжествовала. Но когда в конце концов Сузанна сдалась, Эрика вдруг почувствовала себя лишенной всякой опоры. Раунд был выигран, но как дальше пользоваться своей «свободой» – на это фантазии не хватило. Никакого плана, никакой целеустремленности у нее не было. Да и охоты тоже. Ни решимости. Ни жизнелюбия. Ни друзей. Ничего.

Так она и торчала в комнате наверху, дымила – деньги на сигареты выуживала у няньки, – слушала радио, иногда пластинки, валялась, уставившись в потолок, – сперва в знак протеста, а потом уж бесцельно. И так продолжалось до приезда Павла.

И вот теперь, здесь, Эрика задумалась, почему с самого начала ей была предназначена именно такая судьба, почему с самого начала все в ее жизни шло как-то шиворот-навыворот? Почему баба Толя должна была уйти, они – разойтись, Сузанна – сломиться, Павел – оказаться таким?.. Все, что встречалось ей в жизни, было как в кривом зеркале, деформированное, преображенное: противные детсадовские девчонки были ее подружками, пьяница – ее нянькой, Сузанна – матерью, Павел… А с какой стати и Павла туда же? Другом он ей не был, любить она его не любила. Может, именно потому и помянула его и претензии к нему предъявляет? Вообще-то он мог быть и другом, и любимым, а оказался пустышкой, жалким обманщиком; еще один проигрыш, еще одно разочарование.

Та пара на скамейке… Не забудешь… Девушка, ее глаза – образ любви. Уверенная, что ей не суждено такое, Эрика хранила в душе воспоминание о тех двоих и чувствовала, что не успокоится, пока не испытает нечто подобное. «Я уже испытала это в горах», – подумала она с горькой иронией, но уже не с прежней болью.

Все было обманом: и школа, и дом, и родители, и далее мальчик…

А теперь вот явилась Ядвига. Не предусмотренная, не обещанная, не предугаданная, но столь отличная от всех, с кем она, Эрика, до сих пор имела дело; так же как Константин отличается от Вроцлава и Варшавы, как эта комната отличается от той, наверху, с дырой, которую она в минуту отчаяния умышленно прожгла в зеленой занавеске.

* * *

Шезлонг был раскинут, рядом – скамеечка и плед, на столе книжка, заложенная бумажкой.

Почитай, во время болезни это хорошо. Юзефова явится с утра, лежи себе спокойно и жди меня.

Ядвига.

Еще стоя, она взяла в руки книжку, взглянула на первую страницу. Эпиграф гласил: «Герои этой книжки такие же люди, как ты и я». Как она и как Ядвига… На душе сразу стало тепло. Значит, Ядвига не роет между ними пропасти, она не намерена спасать падшую, а напротив – как бы ставит между ними знак равенства…

Она легла в шезлонг, подвернув под себя плед, второй его половиной старательно укуталась (человек в гипсе, однако же, ни на что не годен), потом важно закурила сигарету. И в этот момент увидела курицу; перепорхнув через соседский забор, та уверенно направилась к грядке рядом с верандой, которую Ядвига вчера показывала Марии, словно прекрасно знала, что там есть чем поживиться, и принялась деловито ее клевать.

– Кш! – замахнулась на нее Эрика, но курица – ноль внимания.

Эрика понятия не имела, только ли вскопаны грядки, или Ядвига уже успела что-то там посеять, но упорство, с которым курица продолжала клевать, заставляло предположить, что семена там, однако, были. Она снова замахнулась, курица закудахтала, отошла, но тут же вернулась на прежнее место. Этого нельзя было допустить. Эрика взяла костыли и, опершись на них, встала с шезлонга. Курица испуганно шарахнулась, а Эрика, довольная, села обратно и снова минут десять возилась с одеялом. Наконец открыла книгу и… невероятно! Курица снова была в двух шагах от нее и упорно клевала в том же самом месте.

– Ну знаешь, голубушка, это уж слишком, – сказала Эрика. – Сейчас ты у меня попляшешь.

Она снова поднялась с шезлонга, взяла костыли, сделала шаг к лестнице. Но тут, зацепившись ногой в гипсе о ступеньку, грохнулась, да еще так неловко, что голова у нее очутилась на земле, а туловище – на лестнице. Эрика попыталась было подняться, но из такого положения и с гипсовой культей это было не так-то просто. Вот если б умудриться сползти на землю и лечь на плоское место, тогда бы легче. Ситуация, хотя и безвыходная, была, по сути дела, комичной. Медленно, с огромным усилием, она сползла вниз и теперь лежала на ровной земле, но встать все же никак не удавалось, вдобавок костыли остались на веранде. Она немного еще поворочалась – чертов гипс мешал, словно ветка дерева, – потом улеглась на бок – мучиться, так хоть на одной стороне – и вдруг засмеялась: курица была буквально в метре от нее, на старом своем месте, и как ни в чем не бывало продолжала клевать, словно понимая, что Эрике теперь нипочем не сдвинуться с места. Раунд следовало признать проигранным. А чертова Юзефова, решив, вероятно, что она долго будет спать, небось побежала в костел.

Прошло с четверть часа, и правый бок стал здорово подмокать. Недоставало еще простудиться.

В этот момент скрипнула калитка.

– Алло! – громко крикнула Эрика, понимая, что отсюда, снизу, голос плохо слышен, а старуха, верно, глухая. – Будьте добры!

Она попыталась повернуться в сторону забора, но прежде чем ей это удалось, услышала совсем рядом мужской голос:

– Что тут стряслось?

Она все же повернулась и подняла голову. Над ней стоял незнакомый мужчина.

– Могу ли я быть чем-нибудь полезен? – спросил он с преувеличенной любезностью. – А кроме того, да позволено мне будет узнать, какой смысл загорать не в сезон?

– Разве вы не видите, что солнце печет? – ответила она без тени улыбки. – Подайте, пожалуйста, костыли.

Он помог ей встать, усадил в шезлонг – и все это с подозрительно серьезной миной.

– Не перегрели ли вы голову?.. Давно лежите? Песок, правда, горячий… – И вдруг неожиданно расхохотался. – Ну, теперь познакомимся, Эрика. Я Филип, приятель Ядвиги. Уходя, она заглянула ко мне и попросила, чтобы я узнал, не нужно ли вам чего. Похоже, я пришел как раз вовремя? Мокро, а?

Филип, ну ясно, как она сразу не догадалась! Только теперь Эрика как следует разглядела его: «приятель Ядвиги» был высокий, седовато-лысоватый, с широко посаженными глазами и – как у Ядвиги – большим носом. Он не был красив, но в лице его было что-то приятное и доброе, как порой у собак: вся морда в складках и непонятно, где кроется мягкость выражения.

– Я принесу вам полотенце, вы его в брюки суньте. Нет ведь смысла простужаться, а то… – он не докончил: вблизи послышался топот, Бес, поднявшись на задние лапы, отворил калитку и уже валился на Филипа, который с трудом удерживал равновесие. – Пошел ты, дьявол! Забудешь на полсекунды, а он уж тут как тут, на голове у тебя. Осторожней с ним, а то ведь запросто вывернет тебя вместе с шезлонгом. – В возбуждении Филип и не заметил, как перешел с Эрикой на «ты».

Бес тем временем бросил Филипа и теперь здоровался с ней, тыча ей в рот свои черные баки. Филип вернулся с полотенцем.

– Я отвернусь, а ты сунь его в брюки. Готово?

– Готово… Пошел ты к черту!.. Возьмите его, пожалуйста. С этим гипсом у меня на него сил не хватает.

– Без гипса тоже не хватит. Весь день на цепи его держать грех, а спустишь – он с кем угодно в момент справится. Очень сильный, скотина. Его вся Королевская гора знает. Зато от воров наверняка не способен устеречь, в жизни никогда никого не укусил. Всеобщий любимец. Мой он, собственно, только когда на цепи, а сто́ит спустить – поминай как звали. И всюду ему жрать дают. Попрошайка, живущий своим обаянием. Иди, негодяй, ни на грош в тебе амбиции.

«На пенсии он, что ли? – подумала Эрика. – Десять утра – и дома?.. Хотя нет, пенсионером не выглядит».

Через полчаса все разъяснилось. Филип встал.

– Ну, мне пора, надо пойти привязать Беса, дать ему пожрать, запереть дом и – в школу.

«Учителишка», – подумала она, и дружелюбие ее мгновенно улетучилось. Географ или историк. И это приятель Ядвиги? Старый уродливый учителишка?

– Скажи Ядвиге, что забегу около восьми. Привет.

– До свидания.

(Ишь, туда же, «привет»! Нечего приятеля разыгрывать, дедуля.)

Когда он вышел, Эрика принялась читать, но, хотя книжка была интересная, никак не могла сосредоточиться. Не понимала, что с ней происходит, потому что ей еще неведомо было состояние, когда человек торопит время, то и дело поглядывая на часы (лишь секундная стрелка подает на них признаки жизни), состояние, которое люди, даже самую малость счастливее ее, познают так рано, – состояние ожидания! Эрика не сознавала, что она ожидает Ядвигу, хотя все в ней ждало: глаза, нервы, сердце. Время от времени являлась Юзефова (она скучала и жаждала общения), и Эрика в душе проклинала ее. Ей было совершенно безразлично, что говорит старуха, пока из словесного потока в ухо ей не ударяло единственное слово, которое она тут же вылавливала: «Ядвися». Тогда она слушала пару следующих фраз. «Ядвися сказала тогда его жене…» Слова плавились, очень долго их не было слышно, старуха раскрывала рот, странным образом напоминая ту курицу на грядке, и клевала, клевала. «Кыш!» – хотела бы сказать ей Эрика и вдруг слышала: «На Ядвисю никто зла не держит, все хорошо знают…» – и снова серость бессмысленных слов.

– Я страшно спать хочу, пани Юзефова, как вы думаете, могла бы я поспать часок?

А потом этот час полусна, полураздумья: вот сейчас придет Ядвига, она уже тут, сидит подле нее на шезлонге, что-то говорит, что-то приносит, за чем-то идет в дом, но через минуту вернется… Придя около четырех с работы, Ядвига застала Эрику спящей. Она постояла немного, глядя на девочку, потом сделала какое-то неуловимое движение, и Эрика открыла глаза. Ядвига стояла рядом, улыбаясь карими глазами, она бросила ей коробку сигарет и букетик незабудок, которые рассыпались по пледу.

– Ну как, девочка? – обратилась к ней Ядвига так, будто они всю жизнь жили вместе. – Все в порядке? Филип был? Вы познакомились? Обед съедобный?

Эрика кивала головой, не совсем еще проснувшись. Ведь если бы проснулась, сразу началось бы что-то плохое, ужасное, а тут так приятно. Значит, это все еще сон…

– С Юзефовой как бог даст. Ей уж за семьдесят, нюха никакого, поставит что-нибудь на плиту и забудет; дым коромыслом – тут лишь до нее доходит, что пригорело. Чем она тебя в обед кормила?

– Не… не знаю… а… чем-то со свеклой.

– Вряд ли блюдо было изысканное, если ты даже не знаешь, что ела. А Филип приходил, говоришь?

– Мгм.

– Ну и как он тебе показался?

Эрика не сразу нашлась что ответить.

– Это ваш приятель, да?

– Твой.

– Мой?

– Нет, не твой, а «твой», а не «ваш».

Обе рассмеялись.

– Да, мой приятель. Верный и преданный.

Помолчав, Эрика спросила:

– А что он преподает?

– Неужели не успел похвастаться? Рисунок.

– Ага…

– Стой-ка. Что-то я сейчас припоминаю, Павел… – Лицо Эрики помрачнело, и Ядвига сразу изменила подлежащее: – Марыся говорила мне о твоих рисунках. Давно ты этим занимаешься?

– Не о чем говорить, просто так, мажу.

– Но любишь? Нравится тебе? – И, не дождавшись ответа: – Знаешь что? Во всяком случае, надо вот что сделать: покажи свои рисунки Филипу.

– В какой школе он преподает?

– В школе изобразительных искусств.

– А что это за школа? – как бы между прочим, спросила Эрика.

– В Лазенках находится.

– Высшая?

– Он сам тебе все это расскажет, его хлебом не корми, дай поговорить о школе. А что?

В самом деле, а что? Она и сама толком не знала. Что-то мелькнуло в голове, зажглось и тут же погасло; так человек на мгновение перестает видеть, не сознавая, что он моргнул. Всякого рода чудеса, счастливое совпадение обстоятельств, события – все это случается с другими, но не с ней… «Хэпи-энд»…

Ну конечно, школа изобразительного искусства, держи карман шире…

Ядвига взглянула на нее, и Эрика поняла, что она знает. Только бы ничего не сказала. Только бы не нача…

– Что тебе, покажи ему свои рисунки, и все тут. Если они нестоящие, он так напрямик тебе и скажет. Филип бывает убийственно правдив в некоторых вопросах.

– В каких?

– Когда речь идет о так называемом искусстве.

– Через маленькое «и»?

– Даже через наимельчайшее. Но если сочтет, что стоит, – на голову встанет, чтобы… – Она не докончила фразы. – Величайшая глупость не использовать представившийся случай. Не находишь?

– Не знаю. Мне никогда не представлялся.

– Но жизнь любит неожиданности. Погоди, я пойду поставлю чай, а потом на часок завалимся спать. Что может быть лучшего на свете! Словно новый абзац потом начинаешь. Точка – и с красной строки.

* * *

Точка – и с красной строки. Слова эти неоднократно вспоминались Эрике, когда она, по совету Ядвиги, ложилась днем поспать. Точка – и с красной строки. Если б такое было возможно. И сегодня она легла, но сон не приходил, и потому она предалась давнему своему развлечению, игре – ненормальной, потому что она, как слишком трудный пасьянс, никогда не «сходилась». Сегодня вторник, восемнадцатое января. Что она делала три года назад? Надумала запереться наверху, бунтовала и ненавидела. Что делала год назад? Зеленая занавеска, сознание несомненности осады, несомненности полнейшего фиаско и одиночества. Что делала месяц тому назад? Сперва боялась праздников в чужом, неприятном для нее доме, где она была «гостем», которому во что бы то ни стало надо создать праздничную «атмосферу» с «елочкой»; потом Павел предложил лыжи, потом оказалось, что… Не сметь об этом думать. Что она делала неделю назад? Ехала к чужой бабе – сегодня все нутро ее протестует против этих слов, но ведь тогда она думала именно так, – которой не знала и не хотела знать и которая имела тот единственный плюс, что освобождала ее от Свентокшисской. Ничего она не ожидала, ни на что не рассчитывала. Что она делает сегодня? Прошло только семь дней. Да, точно семь. Возможно ли такое? После Вроцлава, Варшавы, после (вычеркнутого из жизни) испытания в горах Константин представился ей иным миром. Что было бы, если б время повернуло вспять и было бы так, как раньше, то есть если бы она по-прежнему не знала Ядвиги? Или никогда бы с ней не познакомилась, не знала бы о ее существовании, или вдруг сегодня бы узнала, что Ядвига умерла или навсегда уезжает? Что бы тогда было?

В эту минуту Эрика не думала о том, что здесь она случайно, на короткое время, через несколько недель ей снимут гипс и тогда… О дальнейшей своей судьбе она тоже не думала: сам факт существования этого дома и Ядвиги окрасил ее горизонт в иной, более светлый тон. Одно лишь было важно: этажом выше спала Ядвига. Она представила себе кровать у окна, Ядвигу, лежащую на боку, под пледом в черную клетку; а может, на кушетке, у стены, где висит картина (работы Филипа?). Ядвига лежит навзничь, открытые глаза устремлены в потолок. Комната белая, потом стены меняют цвет, становятся розовыми, кремовыми… Стол стоит наискось, потом боком к стене. Когда она сможет, то пойдет наверх посмотреть, какая она, эта комната, какой там ковер, как в ней выглядит Ядвига, с этим исходящим от нее теплом. Тепло. Слово-то какое стыдливое, оно даже в мыслях всегда казалось смешным, пансионским, глупым, но, соотнесенное с этой женщиной, обрело свой истинный смысл, вдруг оказалось на месте, подлинное, единственное, а за ним – другие, мерзкие слова: «приласкать», «плакать», «обнять»…

Она вздрогнула – наверху послышались шаги. Верно, Ядвига уже встала. Эрика взяла сигарету и, глубоко затянувшись, впервые почувствовала, что и курит она как-то иначе: не «против», а «за», не отчаявшись, а надеясь, ожидая, для сокращения времени…

Она услышала легкий скрип лестницы, закрыла глаза.

Совершенно очевидно, встреча с Ядвигой была ее единственным жизненным шансом, походившим на чудо.

Вдруг все взбунтовалось в ней против собственных формулировок. Чудо… Откуда эта экзальтация? Что с ней происходит? Как можно с ее жизненным опытом еще раз пытаться зацепиться за кого-то, поставить свою жизнь в зависимость от чужого, случайно встреченного человека? Однако что свершилось, то свершилось – бунт бесполезен, другого выхода нет.

* * *

Подходя к автобусной остановке, она увидела Павла. Ядвигу поразило его лицо: выражение добродушия, столь свойственное Павлу, теперь начисто исчезло.

– Павлик! – Она подошла к нему. – А ты что тут делаешь?

Он вздрогнул, словно пробудился ото сна.

– Наконец-то, – сказал он. – Три дня охочусь за тобой, никак не могу поймать.

– Я ждала, что ты объявишься, но не проще ли было позвонить мне накануне на работу? Я ухожу теперь пораньше из-за…

– Звонить не хотелось, – прервал он ее. – Разумеется, это было бы проще всего, но Маня и вообще…

– Чудак ты, Павлуша, – улыбнулась Ядвига. – Ты что же думаешь, Марыся не переживает из-за тебя, не видит, что с тобой творится?..

– Не знаю, что она видит, а чего не видит, – нетерпеливо прервал он; в самом деле перед ней был какой-то новый, ранее незнакомый ей Павел. – Но мне совсем не хочется, чтобы эта история стала предметом домашнего обсуждения. А к тебе я потому явился…

– А я, пожалуй, догадываюсь, – улыбнулась Ядвига, но больше ничего не сказала.

– Ну как она там? – выдавил наконец Павел. Имя произнесено не было.

– Ей уже не больно, гипс, вероятно, перестал натирать. Целыми днями лежит себе на свежем воздухе, много читает…

Снова воцарилось молчание. Ядвига увидела, что шофер ее автобуса садится в кабину.

– А ты что, собственно, хотел узнать? – спросила она и тут же застыдилась своего недоброго тона: у Павла были красные глаза – явный признак бессонницы – и напряженное, усталое лицо.

– Не знаю… Никак не могу прийти в норму после того, что случилось… Понимаешь, у меня такое чувство, будто подобрал я в лесу птаху, выпавшую из гнезда, а потом, «неумышленно» отрезал ей по очереди оба крыла. Да ведь от этого можно…

Он рассказал ей вкратце всю историю. Ядвига безропотно смотрела, как уходит ее автобус (при этом не такой уж набитый), но не прервала его ни единым словом, выслушала все до конца. Что верно, то верно, слушать она умела.

– …и даже не могу оправдаться. У нее просто аллергия на меня. Я хотел вернуть ей хоть немного веры в человечество, а сделал нечто прямо противоположное. Она теперь презирает меня. Когда мы несли ее тогда в такси, я чувствовал, как она цепенеет от одного моего прикосновения… Ведь нельзя же допустить, чтобы она так расценивала случившееся… Не говоря уж о моих личных чувствах… – Он глотнул, чтобы не сказать того, что просилось на язык. – Независимо от того, что я при этом чувствую, недопустимо, чтобы по чьей-то злой воле, дурости, злобности, – лицо его каменело с каждым словом, – была нанесена такая обида. Никогда уж не поверит она в дружбу… в… – он осекся.

– Э, может, все же поверит, – медленно сказала Ядвига. – Она не в такой уж плохой форме…

– Нет? – сказал он тоном, в котором Ядвига уловила не только облегчение, но и разочарование. И тут же добавил: – Но мне-то что делать…

– Чтобы вернуть свою форму? – Что это с ней сегодня? Никогда ведь злючкой не была, к тому же знала: Павел, что называется, «пал жертвой» своих благих намерений. – Не знаю, я взяла на себя только заботу об Эрике.

– Ну и как? – в голосе его было нетерпение и что-то вроде ревности.

– Ох, рано еще что-либо говорить, но вместе нам неплохо, это ясно.

– Как… по-твоему, она думает обо мне?

– Не знаю. Но сейчас было бы лучше и для тебя и для нее, чтобы она думала как можно меньше.

– А о Худом?

– О ком? Погоди, дружок, второго автобуса я уж не пропущу, а то начнется час «пик» и я вообще домой не доберусь.

– Но ты поговоришь с нею? – выдавил он, подводя ее к автобусу.

– Ничего другого не делаю, только говорю с ней.

– Не так… Я не о том…

– Не бойся, отведу от тебя обвинение в двуличии, – сказала Ядвига, прекрасно понимая, что слово это тут не к месту и что, по сути дела, не это ему важно. – Во всяком случае, постараюсь расписать ей твои дружеские чувства.

– Ну и противная же ты, – улыбнулся наконец Павел, поняв вдруг, что Ядвига подтрунивает над ним. – Была и есть противная. Хорошо хоть, что занимаешься ею.

– Я всегда на стороне женщин, – сказала она, высовываясь из автобуса, и тут до Павла дошло, что Ядвига догадалась обо всем.

* * *

Несмотря на ежедневные визиты Филипа, Ядвига больше не заводила разговор о том, что назвала тогда «использованием случая». А Эрика, хоть и потеряла с тех пор покой, ждала, что, может, этот самый случай как-нибудь сам подвернется.

И не ошиблась. Как-то вечером Филип, ежедневно приходивший ужинать, за что, как он уверял, его «заставляли» топить камин, сказал Ядвиге:

– Знаешь, теперь три раза в неделю я буду приезжать поздней. У нас в школе организовали нечто вроде консультации или подготовительных курсов. Они продлятся три месяца. И те ребята, которых мы за это время признаем достаточно способными, будут допущены в июне к экзаменам.

Эрика равнодушно протянула руку за чаем, но почувствовала, что ухо у нее вытягивается, как у легавой.

– А что это за курсы? – тоже равнодушно спросила Ядвига.

Никто ни на кого даже не взглянул.

– Курс рисунка, курс черчения, своего рода помощь в том, что от них будет требоваться.

Ядвига на минуту вышла из комнаты, и тогда Эрика быстро спросила:

– Есть возрастное ограничение в этой школе?

– Мы принимаем ребят до семнадцати лет. – И, словно не сомневаясь, к чему клонит Эрика, добавил: – Тебе же нет семнадцати.

– Нет. Но… – Откуда что бралось, ведь она еще не решила. – Но гипс… Все равно я бы не могла сейчас ходить на эти курсы. Впрочем…

– Предположим, это можно было бы как-то устроить. А что «впрочем»?

– Да нет, ничего, я так…

– Ядвига говорила, что ты рисуешь. Покажи мне что-нибудь…

– Уверяю тебя, совсем не плохие рисунки, – сказала Ядвига, входя с блюдом клецек.

– Прекрати, Ядзя, – возмутился Филип. – Ты, кажется, готова поверить, что даже в живописи разбираешься!.. Черточки провести не умеет, – обратился он к Эрике, – редчайший антиталант. Принеси-ка эти рисунки. Похвала Ядвиги, знаешь ли, очень плохая рекомендация.

Забавно было сидеть между ними, по-свойски слушать их колкости, шуточки. Эрика не умела бы этого объяснить, но явно чувствовала, что ее присутствие ни капельки их не стесняет. Словно они испокон веку жили тут втроем. Ядвига, разумеется, особь статья, но и в Филипе было что-то очень приятное, то же непоказное дружелюбие, которое не обязывало, не мучило.

– Да мне нечего особенно показывать. За последний месяц я только тут немного рисовала… Правда принести?

– Скажи, где лежат, я сам принесу.

– Оставь, Филип, ничего страшного, не надо делать из нее калеки.

Когда она давала ему альбом, ей хотелось провалиться сквозь землю. Вдруг ясно стало, что все рисунки ее бездарны, а говорить о них – наглость. Почему так тихо? Даже огонь не трещит в камине…

Филип медленно рассматривал рисунки. Ядвига склонилась к нему.

– Ну, попробуй теперь сказать, что я ничего не смыслю, – сказала она, не в силах больше вынести молчания Филипа. – Это же квинтэссенция Беса.

– Знаешь, Эрика, это и вправду неплохо. Движение, линия… Разумеется, есть и недостатки, но… явно интересно, в этом что-то есть. О, и это интересно, красиво деформированный закат. Словно отраженный в воде. Ишь пуантилизмом [8]8
  Пуантилизм – выросшее из импрессионизма течение в живописи конца XIX – начала XX века, характеризующееся манерой наложения чистых красок отдельными полосами, точками.


[Закрыть]пробавляешься, девятнадцатого века манерочка. Погоди, Ядзя, вечно ты все вырываешь из рук. Хм, Дворец культуры а lá Никифор [9]9
  А lá Никифор – в духе Никифора (франц.). Никифор – (Н. Крыницкий, 1895–1969) – народный художник, примитивист.


[Закрыть], не знаю, не уверен… Нет, это плохо, какое-то мертвое, неподвижное, наивность, но угрюмая, неискренняя – мне не нравится.