Текст книги "Ночь без права сна"

Автор книги: Златослава Каменкович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

«Они должны умереть друг для друга…»

Нет, не горестная судьба двух любящих людей заставляет Людвига Калиновского нервничать, совершая обычную утреннюю прогулку верхом.

«Невозможно предвидеть все. А если Руденко-Ясинского помилуют? Если только Сибирь и каторга? – волнуется он. – Тогда… Тогда суровые испытания еще больше сблизят Анну с мужем».

И злой ум Людвига Калиновского плетет новую интригу.

«Они должны умереть друг для друга. Да, да, известие о смерти Анны, которое Руденко-Ясинский получит в тюремном каземате, пожалуй, самое верное оружие, способное убрать с дороги этого хлопа. А с ней… Здесь надо осторожнее».

Калиновский резко повернул лошадь и рысью помчался в город.

Спустя час, приняв ванну, переодетый и надушенный, Людвиг Калиновский выпил кофе и направился в кабинет, куда вслед за ним лакей завел хозяйку меблированных комнат Терезу Гжибовскую.

Гжибовская была подавлена великолепием дома, в котором очутилась. Зачем ее сюда позвали? Чего от нее хотят? Если она зачем-то нужна владельцу всех этих богатств, то как бы не продешевить…

Калиновский без предисловий приступил к делу. Пани Гжибовская должна переписать своей рукой и отослать по указанному адресу вот это письмо, – он подал ей исписанный листок.

Она прочла. Страшное письмо! С минуту она колебалась, а потом вознесла очи к небу:

– О, нет, нет! Как я могу это засвидетельствовать? Пани Анна и ее мать уехали от меня живые и здоровые. А здесь написано… Да у меня потом и денег не хватит на свечи, чтобы вымолить у бога прощение за такой грех.

Вместо ответа Калиновский, обаятельно улыбаясь, достал из ящика письменного стола чековую книжку и, выписав на предъявителя двести крои, положил чек перед женщиной.

Взглянув на сумму, Гжибовская дрожащими руками схватила чек и поспешно спрятала в свой бархатный ридикюль. Затем взяла из рук Калиновского протянутое перо и склонилась над письмом. Но в следующее мгновение, словно ее ужалила в руку оса, она выронила перо.

– О, я не могу… – вымолвила она. – Это слишком большой риск.

Улыбка Калиновского, казалось, говорила: кто ничем не рискует, тот ничего не получает.

Не без сожаления, как успел подметить Калиновский, она достала из ридикюля чек и положила обратно на стол.

Калиновского не озадачишь. Он молча выписал второй чек на такую же сумму. Оба подвинул в сторону женщины.

Узкая ладонь Гжибовской легла на чеки.

– Пан меденас, – почти прошептала хозяйка меблированных комнат. – А если муж пани Анны вернется?

Калиновский молча отвел ее руку, взял чеки, бросил их в ящик письменного стола.

«Сумасшедшая! Что я наделала?!»

Тем временем Калиновский достал из портмоне уже подписанный чек и положил перед ней. Пятьсот крон?! – не поверила своим глазам женщина.

– Я попрошу вас, пани Гжибовская, переписать это письмо, – все с той же мягкой улыбкой промолвил Калиновский. – И не бойтесь, этот хлоп больше никогда не появится во Львове.

– О, конечно, конечно, я сейчас выполню вашу просьбу, – пряча в ридикюль чек, закивала головой Гжибовская.

Опасаясь, как бы Анна не передумала, и желая выиграть время, Калиновский решил не ехать в Прагу, где он собирался состряпать свидетельство о расторжении брака Анны с Руденко-Ясинским. В тот же вечер он посетил своего духовного наставника в костеле Марии Снежной.

– Святой отец, я люблю женщину, и она ждет от меня ребенка, – с притворной грустью начал негодяй. – Я свободен, она… тюка еще нет. Вы должны нас обвенчать, святой отец…

– Сын мой, даже мыслью подобной вы навлекаете на себя гнев божий! – холодно изрек священник.

– Я глухой, хотя у меня превосходный слух, – многозначительно взглянул на него Калиновский. При этом он вынул из кармана пачку денег и положил на стол. – Тысяча крон. Это всего лишь аванс, святой отец…

Конечно, его щедрый жест растопил лед в душе святого отца. Но…

– Но, сын мой, как же я могу сделать запись в книге, если…

– А записи можете и не делать. Мне нужно только свидетельство.

Пансион фрау Баумгартен состоял из трех небольших живописных коттеджей, окрашенных в синий, розовый и зеленый цвета. Стояли они на некотором расстоянии друг от друга вдоль улицы, отделенные от нее легкой металлической сеткой, густо заросшей вечнозеленым плющом. Пансион был рассчитан на богатых туристов. Каждый коттедж – для одной семьи. К услугам гостей здесь было все, даже кухарка, горничная и лакей.

За последние семь лет Людвиг Калиновский часто снимал зеленый коттедж у фрау Баумгартен. Его особенно устраивало то, что хозяйка пансиона умела молчать и хранить тайны жильцов. И он щедро платил за это ее неоценимое свойство.

Именно сюда и привез Калиновский Анну и пани Барбару.

Фрау Баумгартен быстро сообразила, что дополнительные щедроты за ее молчание теперь значительно сократятся. Особенно она утвердилась в этой мысли, когда заметила, что белокурая красавица-полька ждет ребенка. И она сразу невзлюбила и Анну, и пани Барбару.

– Мама, уедем отсюда! – умоляла Анна. – Мы должны покинуть этот дом. Калиновский при людях позволяет себе обращаться со мной так, будто я и вправду его жена!

– Потерпи еще немножко, родная. Уже нашелся покупатель на наш дом в Праге. Я за все расплачусь с Людвигом. И мы переедем отсюда, снимем скромную квартирку… А пока…

– Бедный мой муж! Ни одной передачи, ни смены белья, – сдерживая душившие ее слезы, прошептала Анна.

– Но, положа руку на сердце, доченька, скажи, разве это не великая доброта к нам: Людвиг едет в Петербург, чтобы там нанять лучшего адвоката и спасти Ярослава…

В день отъезда Калиновского Анне казалось, что никогда не наступит вечер. За обедом, который тянулся нестерпимо долго, она не проглотила ни кусочка. Сидела молчаливая, бледная. Ее раздражал запах лаванды, исходивший от Калиновского.

И хотя Анна своими глазами видела заграничный паспорт на имя Людвига Калиновского, хотя они с матерью сами проводили его на вокзал, искренне веря, что он спешит на помощь Ярославу, Калиновский уехал не в Россию, а во Львов.

Ночная исповедь

Нет, это не ночные кошмары. Через все это Одиссей прошел… Ранним утром, когда первые лучи солнца еще не успели рассеять туман, из приземистых кованых ворот варшавской цитадели, тарахтя колесами, выехала кибитка.

Впереди и сзади ее, гулко цокая подковами по каменной мостовой, скакали по два конных жандарма.

В кибитке – пять арестантов в кандалах. Прижатые друг к другу, как пальцы в тесной обуви, они даже не могут протянуть ног.

Ярослав Руденко в арестантской дерюге, бледный, заросший, прислушивается к разговору двух молодых поляков, которым казнь заменили каторжными работами в рудниках и пожизненным поселением в Сибири.

– Вы тоже в Сибирь? – спросил у Руденко один из спутников.

– Нет, на юг, в Одессу. А уж после суда…

…И вот много дней понуро бредет колонна арестантов, звеня кандалами. Их одежда, волосы, брови и ресницы совсем поседели от пыли. Пыль хрустит на зубах, набивается в пос, горло, трудно дышать. Люди с надеждой вглядываются в каждое облако, гонимое ветром. Дождика бы… Но и дождь не приносит облегчения – тогда арестанты бредут по колено в грязи.

Ночлег чаще всего под открытым небом. А на заре, разбуженные окриками конвоиров, арестанты поднимаются, дрожа от холода, торопливо отряхивают одежду.

Так проходит неделя, вторая…

– Язва, мор, чума! Стой, тебе говорят!

Этот знакомый этапникам выкрик Семиглавого Змея – конвоира, прозванного так за свою чрезвычайную жестокость и длинную гадючью шею – разбудил политических, лежавших вокруг догорающего костра.

– Не мое тут сходище! – угрюмо бросил молодой арестант со шрамом через весь лоб. – Я вор…

– Во-во! Побудешь в компании цареубийц, потом погляжу, как тебя воры встретят, – злобно хихикнул конвоир.

– Чего ты ко мне привязался? – уголовник явно не проявляет достаточной покорности Семиглавому Змею.

– Я с тебя собью спесь, буян! Говорят, это ты мне кличку припаял…

Самолюбие не позволяет вору уступить. Он дерзко огрызается:

– А что, скажешь, ты не Семиглавый Змей?

– Молчи, падаль! – бьет его наотмашь взбешенный конвоир. – Да я тебя в дорожную пыль втопчу! – И, сквернословя, в каком-то самозабвении принялся яростно избивать скованного арестанта.

– Прекратите! – крикнул Руденко, поднимаясь с земли. – Не имеете права!

– Шо, шо? – вытянул шею Семиглавый Змей, на мгновение точно окаменев. Только округлившиеся безумные глаза прожигали Ярослава ненавистью. Потом с силой толкнул молодого арестанта на Руденко, и оба они, гремя кандалами, рухнули на землю, только чудом не угодив в костер.

– Гад! – с ненавистью бросает вслед уходящему конвоиру арестант со шрамом на лбу. – Если бы не эти цепи проклятые… А ты не зашибся?

– Не беспокойся, – улыбнулся Руденко, не подавая вида, что боль разламывает ногу. – «Мечи скуем мы из цепей и вновь зажжем огонь свободы!»

– Свобода! – в глазах парня блеснула удаль.

Инстинкт вдруг подсказал Руденко, что где-то в сердце парня остался чистый тайник. А что если попробовать поговорить с ним? Может, он не такой уж пропащий?

– Откуда ты родом? Чей сын? – начал расспрашивать парня Руденко.

Не остыв еще, тот ответил не сразу:

– Одесса-мама – вот мой дом. Отец точильщиком был… Ножи-ножницы! Спился, помер. Мать и вовсе не помню. Выростал в ночлежке, на воровской кошт…

И хотя говорят, что душа уголовника – запечатанная книга, девятнадцатилетний Мишка, сам не ведая почему, «раскололся».

Луна заливает голубым светом степь, до боли в унтах стрекочут цикады, а Мишка, задумчиво глядя в огонь, вспоминает мученичество, которое принял на себя чуть ли не от рождения. Он точно отрывает один листок за другим от календаря своей жизни, и эти листки подхватывает степной ветер, унося назад, в детство… Семь лет, нора в школу, а он в ночлежке колет дрова, печи топит, помои выносит. Еще год-два – он на стреме стоит, чтоб домушников не застукали, когда квартиры очищают… Бегает за табачком и водкой для воров. Летом в балагане, напялив маску и шкуру, обезьяну представляет. Пять копеек в день за это. Еще по кругу бегал, чтоб карусель крутилась, – три копейки добавляли. Надоело, пошел к бондарю в обучение. В подвале по ногам крысы – страх! Больше на побегушках приходилось. Лют был хозяин, чуть что не так – изругает, сапогами в живот, а то еще поперек скамьи положит и давай лупить ремнем! Сбежал… Сапожник к себе зазвал, обещал: ремеслу обучу, свою мастерскую когда-нибудь откроешь. Где там! Четверо детей малых у сапожника, а жена в тяжести ходит, вот-вот пятого родить будет. Мишка ишачит за похлебку да крышу над головой. Заприметил расторопного парнишку владелец меняльной лавки. Когда-то он вором был, а сейчас только скупкой краденого промышляет, по-воровски «мешок»…

Теперь Мишка и дворник, и сторож, и куда надо сбегать, что унести, что принести. Рад был, что сыт, одет, крыша над головой. Но однажды осенью попался «мешок» на каком-то мошенничестве. Нагрянули с обыском. Мишка через дымоход на крышу, а там по железной лестнице и в соседний двор… Лавку опечатали, хозяина в тюрьму. Он там «климата» не перенес, помер. Потом Мишка пустился по дорогам с полуслепым шарманщиком. Однажды зимой настигла их в дороге метель. Стали замерзать. Очнулся Мишка в больнице, ждал, что шарманщик придет проведать. А монашка, вся в черном, сказала: бог милостив, к себе на небо позвал старика. И так про бога и ангелов начала рассказывать… Крепко тогда Мишка позавидовал шарманщику. А монашка крестик ему на шею надела, велела каждый день молиться, мол, боженька услышит и на небо позовет…

Пятнадцать стукнуло – в порту грузчиком начал надрываться, пока не встретил знакомых, из тех, которые к «мешку» захаживали. И началось…

Большой шум подняли газеты, когда Мишка с корешами красиво очистили казино «Ампир», это «второе Монте-Карло», как, бывало, говорил «мешок».

Чего только не навыдумывали тогда. А все было очень просто. Заранее подкупили двух швейцаров (для близира их связали и кляп в рот). Тихо вошли в большой зал (роскошь, блеск, день бы так пожить!). На пяти зеленых столах крутятся рулетки, крупье уже нацелили свои лопатки, чтобы сгрести золотые монеты и екатеринки, ошалевшие от азарта игроки впились глазами в заветный шарик, который должен принести удачу, как вдруг: «Руки вверх!» Мишка наставляет один-единственный заряженный револьвер, потому что остальные девять в руках у бандитов – деревянные пугачи. И когда в тишине Борода извлекает из карманов крупье не только тайно присвоенные золотые монеты, скомканные екатеринки, но и револьверы, Мишка (впервой на таком крупном деле, хорошо, что черная маска надежно скрывает лицо) ощущает, как его бросает то в жар, то в холод от смешанного чувства ужаса и облегчения. Так бывает, когда удается избежать смертельной опасности. И ни единого выстрела, даже ножи не пущены в ход. Только крупье Георг, изящный, элегантный (обольстил и бросил сестру Бороды), выплюнул несколько зубов… Деньги и меховые боа затискиваются в обыкновенный мешок, какие накидывают на себя грузчики в порту, а перстни, медальоны, серьги, золотые часы на массивных цепочках распихиваются по карманам, и айда! Ищи ветра в поле!

– Когда меля схватили в Каменце, сперва два дня держали в холодном погребе, и ни маковой росинки по рту! – продолжал Мишка свою ночную исповедь. – Потом наверх, к следователю. Прикидывается человеком: «Ай-ай, как можно, без глотка воды, без куска хлеба… Подумай о матери и отце… У меня тоже есть сын, твой ровесник… Я тебе зла не хочу (это он клонит к тому, чтобы я раскололся). Назовешь сообщников, откроешь, где спрятали награбленное, – иди, простим не карая…» Потом били до полусмерти, думал, концы отдам. Молчу как рыба. Вот, заклеймили (выбранился). И не на том месте, откуда ноги растут, а прямо на фасаде… Ну и пусть! Краля отвернется, замуж не пойдет? Пойдет! Мне приданого не надо. Сам теперь с мошной. Такую свадьбу отгрохаю…

– Так ведь как еще суд решит, – замечает крепкий седой старик.

– Деньги – крылья! – Мишка полон бодрой уверенности. – Какие доказательства? Работали в масках… Мои дружки, что на свободе, через адвоката – судье в лапу – и чист!

Всего на несколько минут он умолкает, но это молчание, видно, ему тягостно. Не то с любопытством, не то с чувством превосходства Мишка обращается к Руденко:

– Вот я, к примеру, знаю, в чем мой барыш, за что цепью звеню. А политическим что за выгода? Зря вы только свою свободу в кандалы…

– Нас бросают в темницы, заковывают в цепи, но наша правда остается на свободе, – загорается Руденко.

И веря, что этот парень еще не утратил способности воспринимать добрые чувства, Руденко рассказывает ему о Спартаке, о его несгибаемом мужестве, преданности и любви к тысячам угнетенных рабов, которых он поднял на борьбу за свободу. А потом рассказом увлекает Мишку на баррикады Парижской коммуны… Доверчивый, пылкий юноша полон симпатии к трудовому люду восставшего Парижа. Да, он с ними, отважными коммунарами! Он отбивает атаки, посылая заряд за зарядом в ненавистных версальцев… Но Коммуна потоплена в крови… Жестокий Тьер захватил Париж, по его приказу расстреливают даже женщин, стариков и детей…

– Это же было так недавно! А я не знал! Махнул бы со своими удальцами туда!..

Что-то неожиданное и значительное ворвалось этой ночью в Мишкину жизнь.

– А ты сам кто? – спрашивает Мишка.

– Рабочий и революционер, – отвечает Руденко.

– Коммунар, значит… Я тоже за бедных. Особенно жалею, если кто больной… или там сироты… Ох, много нужды кругом! Детей мне всегда жалко бывает… Под рождество мы вроде за Деда-Мороза… По подвалам задаром елки разносим, яблоки, орехи, игрушки. Пусть радуются…

– А наш девиз такой, – говорит Руденко:

 
Пока свободою горим,
Пока сердца для чести живы,
Мой друг, Отчизне посвятил!
Души прекрасные порывы!
Товарищ, верь: взойдет она,
Звезда пленительного счастья,
Россия вспрянет ото сна.
И на обломках самовластья
Напишут наши имена!..
 

Мишка горько усмехается:

– Случись мне получить ножа или могилу, никто и слезы за меня не прольет… – он словно признает себя побежденным в споре с политическим.

– А знаете ли вы, юноша, чьи строки произнес товарищ? – спросил один из арестантов, бывший учитель.

Нет, Мишка не знал.

– Их автор великий русский поэт Александр Сергеевич Пушкин.

Да, это имя Мишке знакомо. Когда-то нашел на чердаке книжку с вырванными страницами, только и уцелело в ней четыре листочка. На обложке: «А. С. Пушкин. Лирика». Что такое «лирика», Мишка до сих пор не знает, а вот одно стихотворение запомнил:

 
Сижу за решеткой в темнице сырой.
Вскормленный на воле орел молодой,
Мой грустный товарищ, махая крылом,
Кровавую пищу клюет под окном…
 

– Пушкин сочинил про нашего брата, вора, – убежденно заключил Мишка.

– Вы думаете? – улыбнулся учитель и спросил: – Какая у вас любимая молитва?

– Известно, «Отче наш…» – простодушно ответил Мишка.

– А у меня строки Пушкина из оды «Вольность». Вот эти:

 
Самовластительный злодей!
Тебя, твой трон я ненавижу,
Твою погибель, смерть детей
С жестокой радостию вижу.
Читают на твоем челе
Печать проклятия народы,
Ты ужас мира, стыд природы,
Упрек ты богу на земле…
 

– Так это… – у Мишки перехватило дыхание, – против царя?.. Выходит, Пушкин тоже с вами заодно? Политический?.. – он недоверчиво обвел глазами людей у костра: «Разыгрывают?..»

– Выходит, что так, – кивнул головой учитель.

 
Мы добрых граждан позабавим
И у позорного столпа
Кишкой последнего попа
Последнего царя удавим.
 

– Идут! – тихо предостерег чей-то голос.

Подошли три конвоира. Проверили у всех прочность замков на кандалах и увели отчаянно сопротивлявшегося Мишку.

Жгучие слезы

Месяц минул с начала этапа, прежде чем вдали показались тополя и белые мазанки. Наконец-то дошли. Это Украина. Все окружают придорожный «журавель» и жадно пьют из бадейки, из длинной колоды, где обычно кучера останавливаются поить лошадей.

И снова в путь.

Но что случилось? Почему по всем дорогам снуют жандармы?

– Стой! Садись! Быстро! – приказывают конвоиры.

Арестанты опускаются на запыленную полынь. Жандармы останавливают проезжающую карету. Перепуганный кучер изо всей силы натянул поводья:

– Тпрр, бисова тварюка!

Длинноусый жандарм лихо спрыгнул с коня. Распахнув дверцу, грозно прокричал:

– Господа, проверка документов!

С наступлением темноты заключенные прибыли в винницкую пересыльную тюрьму. Здесь Ярослав Руденко узнал, почему на дорогах мечутся жандармы.

Две недели назад из киевской тюрьмы бежали политические заключенные. Они были арестованы за попытку поднять вооруженное восстание крестьян Чигиринского уезда. Их ждал суд и смертная казнь. Среди беглецов находился и сын деревенского священника Яков Стефанович.

В какие-нибудь восемь месяцев этот энергичный, умный и решительный человек сумел привлечь к борьбе не одну тысячу крестьян. Они ждали сигнала к восстанию. Крестьяне наивно верили, что сам бог исполнился состраданием к мукам и горю мужицкому и благословляет их на справедливое дело. Поэтому в церквях было полным-полно народу. Откуда им было знать, что еще с давних времен действует указ Петра I, который обязывает священников доносить властям о выявленных на исповеди «преднамеренных злодействах» против службы государевой или церкви? И священники поспешили донести властям о готовящемся восстании.

Начались обыски, аресты. Схваченных истязали, пороли розгами, томили без пищи и воды, но они молчали.

Полиция бесновалась. Уже было арестовано больше тысячи человек, а крестьянское движение, подобно горной реке после ливня, бурля, разливалось вокруг.

И все-таки нашелся предатель. Им оказался содержатель кабака. Через него и узнала жандармерия имена вожаков. Их схватили и заточили в киевскую тюрьму, под усиленную охрану. Но смельчаки не ждали покорно суда и казни. Они сбежали. Вот и охотятся сейчас жандармы за отважными чигиринцами и их предводителем.

Три недели спустя группа арестантов подошла в Одессе. И здесь тоже по всем дорогам рыскали своры жандармов. Значит, преследователям пока не удалось напасть на след беглецов.

Еще несколько дней – и неожиданно впереди засверкало море, залитое солнечным светом. Недалеко от берега чайки охотились за рыбой, то падая вниз, широко распластав белые крылья, то с ликующим криком взмывая вверх.

Проплыли две большие рыбачьи лодки.

И от свежести легкого морского бриза, шума набегающих волн, которые, ударяясь о прибрежные камни, рассыпаются высокими фонтанами брызг, перед глазами Ярослава Руденко ожили картины детства.

…Море ласково плещется у каменистого обрыва. На днище опрокинутой лодки сидят с удочками трое мальчуганов.

– Сла-а-а-вик! – откуда-то сверху доносится тревожный женский голос.

– Это опять попадья. Она нам всю рыбу распугает, – угрюмо роняет взъерошенный, вечно сопливый Тишка, сын дьяка Лаврентия. – И чего она, Славка, так боится, когда ты на море?

Славик не любит, когда неряшливый Тишка называет его маму «попадья». Попадья толстая, курносая, и глаза у нее белесые, как у совы. Это жена батюшки Феофана, который живет в Феодосии. Славик ходил к ним с папой…

– Христом богом молю, сыночек, не бегай к воде. – Тоненькая, совсем как девочка, только что в длинном платье, мама чуть не плачет.

– Не бойся, мама, я не утону, я умею плавать.

Вот умытый, причесанный, в чистеньком отглаженном костюмчике, Славик идет с мамой в церковь. Он горд, что его маму так уважают: все люди с ней здороваются, и по их ласковым взглядам он понимает, что они любят его тоже.

Нет, Славик не все понимает, о чем говорят с мамой рыбачки, но ясно одно: говорят они о священнике, значит, об отце.

Отец… Он запомнился большим, русоволосым, с бородой и усами. В его живых карих глазах часто вспыхивали искры сдерживаемого смеха. Устремив на человека свой добрый взгляд, проникавший, казалось, в самую глубину души, он умел успокоить, обнадежить.

После смерти матери отец замкнулся в себе, и Славик обрел неограниченную свободу.

Спозаранку, наскоро позавтракав и схватив кусок хлеба, он убегал к рыбакам, где пропадал весь день. Как все мальчишки, участвовал в уличных баталиях, в горячке боя кидался камнями, не давал спуску обидчикам. Одним словом, умел постоять за себя.

И каждый день наблюдал горе рыбацкое, которому, подобно морю, казалось, конца нет.

Как-то вечером, играя с товарищами в прятки, Славик вбежал во двор и присел под стенкой у открытого окна мазанки. И тут он услышал, как кто-то в комнате сказал:

– А ваш поп, если хотите знать, опаснее пристава!

По низкому густому голосу Славик узнал дядьку Савельича.

– Ты уж не бери греха на душу, Савельич. Истинный хрест, наш священник – добрейший человек. В эпидемию скольких людей от смерти спас, а его жена жизни своей не пожалела.

– Да?

– Таких людей поискать надо.

О, как мальчик был благодарен, что рыбаки не давали его отца в обиду.

– Уши вянут вас слушать! – усмехнулся Савельич. – Что господин Любенко, скупая у вас оптом рыбу, держит вас за горло, вы знаете. Что он нажил миллион на вашем горбу – вы тоже знаете. Что пристав, прохвост и взяточник, всегда держит сторону любенков, вы тоже понимаете. А вот что поп разжимает ваши кулаки, которыми надо стукнуть по любенкам, этого вы не понимаете. «Все люди братья»? Но почему вы – нищие и обездоленные, ваши дети ходят босыми и оборванными? Почему вы живете в таких халупах? А ваши «братья» любенки живут в роскошных дворцах. Их дети учатся в гимназиях. Где тут правда вашего попа?

Потрясенный открытием, Славик сидел под окном будто пригвожденный. Его отец приносит беднякам зло!..

Славик бежал домой, захлебываясь слезами. Но, увидев сгорбленную спину отца, мальчик украдкой вытер кулаком жгучие слезы. Впервые его сердце не открылось перед отцом…

Как бы прогоняя нахлынувшие воспоминания, Ярослав провел рукой по лбу.