Текст книги "Мальчик с Антильских островов"

Автор книги: Жозеф Зобель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)

А я не мог найти слова для определения профессии моей бабушки. Если бы я осмелился сказать: «Она работает на плантациях», надо мной стали бы смеяться. Ученики лицея всегда смеются над такими вещами.

– Крестьянка, – выговорил я наконец.

Случайно пришедшее на ум слово выручило меня.

К счастью, больше вопрос о профессии моих родственников не возникал.

Но теперь больше, чем когда-либо, жалею я свою бабушку, видя, как она возвращается с поля, мокрая до нитки, или шарит по всем углам, когда ей не хватает одного су, чтобы послать меня в магазин за продуктами.

Она так и не оправилась после своей болезни. У нее одышка, боли в спине. После работы под дождем ее всю ночь трясет лихорадка.

Всю свою жизнь мама Тина заботилась о чистоте. Она любит порядок. Но в комнате у нее грязно. Напрасно стирает она свою подстилку, споласкивает посуду сразу же после еды, каждое утро подметает пол перед уходом на работу: комната остается такой же темной, закопченной, сырой, в ней пахнет гнилью, сыростью, подохшей под половицей жабой. Словом, в ней стоит зловоние, неотделимое от негров и нищеты.

Я не испытываю отвращения ни к неграм, ни к нищете, я просто стал лучше понимать свою бабушку.

Детям в моем возрасте свойственна беззаботность – но как мог я веселиться, видя страдания моей бабушки?

Наблюдая за мамой Тиной, я приходил к выводу, что с ней поступают жестоко и несправедливо.

Почему? Почему она не может жить в приличном доме, носить не рваные платья, питаться хлебом и мясом? Тогда бы ей не пришлось вести с самой собой длинные душераздирающие разговоры, от которых у меня щемит сердце.

Кто заставляет ее жить такой жизнью?

Наслушавшись сказок Вирея про скупых, я долго верил, что все люди, став взрослыми, могут заработать себе состояние и покупать все необходимое, но есть среди них скупые, которые прячут деньги, предпочитая плохо жить и питаться чем попало.

Долгое время я верил, что у мамы Тины спрятаны где-то под землей деньги, может быть целые мешки с золотом, и она нарочно не хочет их тратить. Как жаль, что я перестал в это верить!

Профессия мамы Тины приносила ей одни лишения и позор. Как и все работавшие на полях тростника, она была осуждена на медленную смерть.

При подобном положении вещей единственным моим утешением была мысль, что, когда я стану взрослым, маме Тине не придется больше работать на плантациях.

В таком настроении я вернулся в лицей к началу занятий.

В хозяйственном управлении лицея меня ждал большой сюрприз: учитывая мою успеваемость и поведение за предыдущий год, мне была определена полная стипендия. Вместо того чтобы вносить каждый триместр восемьдесят семь франков, я буду получать семьдесят пять франков в месяц.

Немного спустя произошло еще одно событие.

Как-то вечером я вернулся с занятий, и мы с мамой обедали за некрашеным столом, с которого она убрала на время белье. Вдруг стук в дверь. Обычно к нам никто не ходил, кроме соседки, которая всегда извещала нас о своем приходе криком.

Мать пошла открывать дверь, и я услышал ее радостный возглас:

– Элиза, это вы, моя милая!

Вошла прилично одетая негритянка средних лет. Мать сказала мне:

– Жозе, поздоровайся с мадемуазель Элизой.

Моя мать рассыпается в извинениях за беспорядок в комнате. Комната маленькая и тесная, кровать завалена бельем, приготовленным для глаженья.

Гостья извиняется за поздний визит.

– Но, – говорит она, садясь, – у меня к вам важное дело.

– Что-нибудь случилось? – спрашивает моя мать.

– Нет, – отвечает та, – просто я вспомнила о вас в связи с одним предложением, которое могло бы вас заинтересовать.

Мое любопытство было настолько возбуждено предисловиями мадемуазель Элизы, что я даже перестал есть.

– Э-бе! Так вот, – продолжала она, – вы помните Фирме́на, шофера Пайи́?

– Фирмен? – сказала моя мать. – Это тот, с кем вы разговаривали по вечерам у дороги?

– Он самый, – подтвердила мадемуазель Элиза. – Э-бе! У него серьезные намерения относительно меня, и мне кажется, мы с ним поладим.

– Я очень рада за вас. Он серьезный парень и, наверное, очень вас любит.

– О да, он очень ласковый, – согласилась мадемуазель Элиза. – Так вот: я выхожу за него. Мы будем жить у Эрмитажа, мы уже подыскали комнату. Он останется на прежнем месте, а я купила себе швейную машинку и буду подрабатывать шитьем на дому. А вы чем занимаетесь, Делия?

– Я изворачиваюсь как могу, беру стирку, – сказала моя мать, указывая на разбросанное повсюду белье.

– О, у вас немало работы.

– Две большие и две маленькие стирки.

– И сколько вы за это получаете? – поинтересовалась мадемуазель Элиза.

– За большие – шестьдесят франков в месяц, за маленькие – двадцать в неделю.

– Нелегко вам приходится, бедняжка!

– Еще бы! – говорит моя мать. – Поглядите на мои пальцы. А уж спина и руки – ни костей, ни кожи не осталось – один сплошной ревматизм… Но что делать? Мне надо растить ребенка. Ведь он учится в лицее!..

И она рассказывает Элизе, какой трудный год она пережила из-за восьмидесяти семи франков.

– А если вам подыскать хорошее место? – спрашивает Элиза.

– Вы же знаете, что я не могу поступить на место: куда же я дену сына?.. А беке с каждым годом становятся все требовательнее, все подозрительнее…

– Жалко, – произнесла Элиза, явно разочарованная. – Я хотела предложить вам свое место. Мосье Лассеру́ и слушать не хотел о моем уходе. Вы понимаете, я столько лет у него работаю. Но в конце концов он смирился, при условии, что я найду себе замену. И я сразу подумала о вас, моя дорогая.

Моя мать продолжает уверять, что это невозможно.

– Вы там получите не меньше, чем за стирку. Мосье Лассеру дает мне двести франков в месяц на еду, потом еще сто франков за уборку и стирку. И, поскольку он холостяк и обедает в клубе, я нахожу время стирать на Фирмена. Вы сможете тоже брать одну-две маленькие стирки. И потом, мосье Лассеру не из тех беке, которые придираются к неграм. Ему достаточно, чтобы его вилла содержалась в порядке. Такого места вы никогда не найдете. Он холостяк, у него в доме нет женщин, вокруг которых приходится плясать целый день, исполняя их капризы. Мне кажется, это место прямо создано для вас.

– Я не могу, – возражает моя мать. – Мне очень жаль… У меня здесь комната, вещи, я живу со своим сыном. Даже если хозяин разрешит мне ночевать дома, это будет слишком утомительно. Аллея Дидье на противоположном конце города. Ничего не выйдет.

Мадемуазель Элиза встает, раздосадованная своей неудачей, и уходит.

Мы снова принимаемся за еду. Меня отказ матери тоже расстроил. Во время их разговора я чуть не крикнул матери, чтобы она согласилась. И после ухода гостьи мне хотелось упрекнуть ее за отказ. Но я был несмел со своей матерью. Я недостаточно к ней привык и робел перед ней.

Посему я выразил свое неодобрение только тем, что надулся и не разговаривал с ней весь вечер.

На другое утро, передавая мне чашку кофе, мать спросила меня:

– Послушай, Жозе, ты слышал, что вчерашняя гостья говорила твоей маме?

– Да, мама, – ответил я, – ты должна была согласиться.

– А ты? – сказала мать, удивленная категоричностью моего ответа.

– Что ж! Я буду спать здесь один. Я не побоюсь.

– А кто тебе будет готовить?

– Я сам.

Мать ничего не ответила и задумалась.

Я тоже думал об этом во время уроков.

Почему мне хотелось, чтобы мать поступила работать на Аллею Дидье? Не знаю. Я хотел, чтобы она перестала стирать: я все время боялся, что она до крови сотрет себе руки, ее жалобы на боль в спине и плечах надрывали мне сердце. Она уедет на Аллею Дидье, там ей будет хорошо: руки ее отдохнут… По утрам я буду сам варить себе кофе, умоюсь и пойду в лицей. В полдень я пообедаю хлебом с маргарином, а в семь часов после уроков я буду готовить себе ужин – рис с шоколадом. Почитаю немного. Но недолго, чтобы не тратить зря керосин. А по четвергам и воскресеньям я буду ходить к маме в гости.

Не так уж это сложно. Я радовался в душе, что найден выход из положения.

Мой план совпал с планами моей матери – об этом я узнал вечером. С одной только разницей – я могу не варить себе кофе. Наша соседка, которая тоже советовала матери не отказываться от места, вызвалась давать мне каждое утро чашку кофе.

Мама Делия поспешила на Аллею Дидье сообщить мадемуазель Элизе, что она согласна поступить на место к мосье Лассеру.

Мать оставила мне древесного угля, провизии, мелкую монету, и я распоряжался ими так, как она велела.

В то утро, когда я впервые пошел навещать маму Делию на новом месте, Аллея Дидье понравилась мне еще больше, чем в первый раз, – тогда мы с мамой Тиной были в гостях у мамы Делии.

Аллея широкой лентой вилась среди зелени. Особняки и виллы были отделены от дороги рядами деревьев или живой изгородью; за деревьями виднелись цветники и клумбы.

Блестящие автомобили, в стеклах которых отражались светлые дома и деревья, бесшумно скользили вверх и вниз по дороге.

От сочетания солнца и свежести, тени и света, тишины и движения веяло благополучием и покоем.

Дом мосье Лассеру называется «Вилла Мано́», сказала мне мать. Мне доставляло удовольствие останавливаться у каждых ворот и изучать названия нарядных домиков. В одном саду негр подстригал кусты, в другом – полол клумбы, в третьем – подравнивал газон.

«Вилла Мано», украшенная башенками, стояла в глубине участка; к дому вела белая дорожка, окаймленная кустами роз.

Я робко пробрался к службам. Мать ждала меня на кухне. Она встретила меня с радостью не только потому, что ей было приятно увидеть меня после нескольких дней разлуки, но и потому, что ей приятно было принимать меня в такой обстановке. Кухня была светлая, в два раза больше нашей комнаты. На стенах висела посуда, начищенная, как зеркало.

Хозяин уже уехал в свою контору в центре города. Машины не было в гараже. Моя мать воспользовалась отсутствием хозяина, чтобы показать мне все владения.

За домом была квадратная лужайка с фонтаном посередине, вокруг фонтана росли карликовые пальмы. Лужайка была окружена высокой живой изгородью, плотной, как стена. Здесь царила тишина, в воздухе было разлито благоухание.

У стены дома стоял вольер, в котором порхали разноцветные птички.

Мосье Лассеру, по рассказам моей матери, в свободное от работы время увлекался тремя вещами: своими птицами, аквариумом и телевизором, который стоял у него в кабинете. Он курил душистые сигареты. Он также любил цветы и сам срезал их в своем саду и составлял из них букеты, которые ставил во всех комнатах. Он не был общителен и редко принимал гостей.

А главное, утверждала мама Делия, он хорошо относился к прислуге.

ПРОГУЛКИ ПО ФОР-ДЕ-ФРАНСУ

Несмотря на мою решимость бодро переносить одиночество, я скучал один в квартале Святой Терезы.

Вначале меня поддерживало самолюбие – я гордился, что справляюсь один, и испытывал большое облегчение при мысли, что мать моя хорошо устроена. Но постепенно я стал чувствовать себя покинутым. Я болезненно ощущал отсутствие матери, мне было тяжко одному в комнате, куда я приходил, чтобы поесть, поспать и снова уйти, где мне не с кем было перекинуться словечком. Некому было ободрить или хотя бы поругать меня. Я не давал себе труда открывать окна и вытирать пыль.

Иногда я соблазнялся и покупал в лицее пирожные на те тридцать – сорок су, которые мама Делия давала мне на хлеб, сахар и прочее. Из-за этого я оставался несколько дней без хлеба или несколько вечеров без керосина. Обуреваемый голодом, страдая от темноты, я чувствовал себя несчастным сиротой.

Постепенно я впал в уныние, которое, возможно, было следствием недоедания. Ибо я плохо распоряжался деньгами, которые мне выдавала мать, питался не вовремя и не досыта.

В классе я не проявлял рвения. Время тянулось бесконечно: я совсем потерял веру в то, что мои успехи в школе помогут мне когда-нибудь изменить к лучшему судьбу моих близких.

Я уступил другим первые места по многим предметам без малейшего сожаления. Никем не руководимый, я проводил время, как мне заблагорассудится.

Часто я пропускал утренние занятия, потому что просыпал. Или дневные, потому что день был слишком жаркий.

Иногда я валялся в постели, иногда отправлялся бродить по городу один или с товарищами, не слишком достойными, зато предприимчивыми. Случалось, мы совершали набеги на фруктовые сады в нескольких километрах от города.

Теперь я досконально изучил Фор-де-Франс.

Предпочтение я оказывал густонаселенным кварталам: Берегу Канала, Сенви́лю, Демосфе́нову мосту. Здесь, среди скопления почерневших бараков, разбросанных как попало по заболоченному полю, где копошились детишки в лохмотьях и суетились крикливые женщины, всегда готовые затеять ссору или затянуть песню, и слонялись ленивые полуголые мужчины, я чувствовал себя свободнее, чем в богатых кварталах.

Больше всего я любил порт.

Район порта, под названием Бордеме́р, поразил меня в день моего приезда в Фор-де-Франс и навсегда остался́ мне дорог.

А между тем Бордемер отнюдь не был живописен. У самой воды начинались кучи обломков, выброшенных морем на черный маслянистый песок. Потом шел ряд оптовых магазинов и складов с облупленными фасадами.

Но для меня порт – это прежде всего суда: пароходы и парусники, стоящие на якоре недалеко от берега. Товары, поступающие из различных портов Франции и Антильских островов, перегружают с этих судов на пузатые габа́ры. Надменные негоцианты, старательные, озабоченные чиновники, а главное, грузчики, с удивительной быстротой расправляющиеся с огромными ящиками, тяжелыми мешками и здоровенными бочками, которые габары выгружают на берег.

Грандиозное зрелище человеческих усилий – все находится в непрерывном движении.

Шум стоял неумолчный: трещали ящики, катились бочки, тяжело шлепались на землю мешки с мукой, крупой или солью. Поскрипывали тележки, грузовики гудками старались освободить себе дорогу.

Мужчины, выстроившись бесконечной цепочкой, несли на головах тяжелые мешки и топали с такой скоростью, как будто бы их тянул за собой невидимый мощный механизм. Я дрожал при мысли, что стоит одному из них сделать неверный шаг или кому-нибудь попасться им на дороге – и катастрофа неминуема!

В этом порту не было никаких кранов, никакой механизации – всю работу, весь шум производили негры-гиганты в набедренниках из мешковины или в рваных штанах. Обливаясь по́том, совершали они свой титанический подвиг.

По берегу моря я бродил обычно после полудня. Я долго разглядывал какое-нибудь грузовое судно, медленно пробиравшееся к рейду, зыркая на город удивленными иллюминаторами. Или другое, стоящее у берега, которое с пронзительными свистками поднимает якорную цепь и направляется прочь из гавани, тяжело покачивая боками, груженными ромом и сахарным песком.

Я наблюдал за людьми, которые извлекали из трюмов пароходов мешки, ящики, бочки, норвежский лес и целые грузовики, оживающие на набережной от прикосновения шоферов.

Поразительны манипуляции черных гигантов, бегающих из конца в конец по борту габар, виснущих на реях, чтобы подвести суда как можно ближе к берегу. А когда габары пристанут, на них набрасывается дикая негритянская орда и растаскивает мгновенно тюки, укатывает бочки и сваливает все это на площадке между морем и улицей.

Постепенно усердие негров придает их движениям какое-то ожесточение, одержимость. В момент наивысшего напряжения кто-нибудь отпускает шутку, и вся команда разражается нечеловеческим хохотом.

До самого конца работы слонялся я по берегу моря. Магазины закрылись. Грузовики исчезли.

Незаметно для меня квартал затих. Только грузчики еще не ушли и стояли у подножия гор товаров, которые они выгрузили. Они напоминали бронзовые изваяния, покрытые угольной пылью и грязью. Утолив обуревающую их жажду ромом, они сбросили одежду и побежали в море, поднимая брызги. Стоя в воде по пояс, они терли кожу, чтобы смыть грязь, и их громкий смех гулко раздавался в тишине.

Солнце, долго стоявшее на границе между водой и небом, наконец скрылось, будто растаяв от собственного тепла.

Сумерки служили фоном для этих голых негров, стоящих и плавающих в воде; за ними возвышались силуэты судов на лиловатой после заката воде рейда.

Купальщики выходили из воды, не стесняясь своей наготы. В это время здесь не бывало прохожих. Они заходили за горы товаров и выходили оттуда обутые и одетые в белые брюки или в синие холщовые штаны и чистые полотняные рубашки.

Они направлялись в город в сгущающейся тьме.

Часто вместо еды я покупал себе удочку, леску и крючок и вместе с другими прогульщиками просиживал целый день на ремонтной пристани. Там мне тоже нравилось.

Так же, как в порту, здесь были суда и суденышки. А под беспорядочно разбросанными деревьями лежали нагромождения железного лома, ржавых якорей и якорных цепей, каркасы кораблей, выброшенные на берег бакены в форме волчка и множество всяких обломков. Мы лазили по ним или прятались в них.

Ремонтная пристань граничила с Демосфеновым мостом, но этот район казался мне не столь привлекательным. Я не завидовал людям, которые там жили. В темных кафе и отелях коротали время матросы всех цветов с судов, стоявших на рейде. В компании плохо одетых и накрашенных женщин они пили и курили целый день, слушали старые пластинки и выходили оттуда, качаясь и проклиная все на свете.

Утром, когда я шел в школу, квартал выглядел намного лучше – кафе только открывались, на тротуарах кумушки торговали кокосовыми орехами и бананами, мужчины и женщины в рабочем платье спешили в город. В эти часы в квартале царило здоровое оживление, передававшееся и мне.

Но нашим излюбленным местом для прогулок был Ботанический сад.

Там все привлекало нас: простор, тень, зеленые кустарники, фруктовые деревья, особенно манго.

Некоторые прогульщики предпочитали парк Саванну – там был громадный луг, окруженный манговыми деревьями, с которых мы сбивали фрукты камнями, задевая подчас статую Жозефины, императрицы французской. Но, на мой взгляд, Саванна больше подходила для игры в футбол.

Я принадлежал к тем, кто отдавал предпочтение Ботаническому саду. Здесь были и английские парки и французские сады, укромные местечки, детские площадки. Идеальное место для прогульщиков.

Здесь мы чувствовали себя в безопасности и, в зависимости от настроения и сезона, могли собирать манго, желтеющие на деревьях, любоваться старым крокодилом, который чахнул в закрытом бассейне, или двумя обезьянами, сидящими на цепи в будке на сваях.

Можно было посидеть на скамейке в цветнике, вдыхая запах тубероз, поваляться на траве, поболтать, посмеяться.

Я очень любил забираться в овраги, чтобы почитать и понаблюдать за влюбленными.

Со злорадным удовольствием следил я за развитием некоторых знакомств, начиная с первой встречи до ссоры и разрыва.

Иногда несколько недель спустя я встречал кого-нибудь из двоих, но уже с кем-то другим.

Некоторые проявляли постоянство. Я находил их скучными.

Особенно мы ценили в этом парке то, что мы могли населять его персонажами прочитанных нами книг. Романтические и лирические сцены, литературные герои, поэзия вполне подходили к атмосфере сада.

Возвращаясь вечером в квартал Святой Терезы, я часто сворачивал от Демосфенова моста на тропинку, которая поднималась на холм Пишеве́н, откуда весь город был как на ладони.

Дорога через холм Пишевен была самая короткая.

Здесь, как и в квартале Святой Терезы, шло бурное строительство бараков. Часто я избирал дорогу через Пишевен не только потому, что так было ближе, а потому, что мне приятно было смотреть, как бедные люди, стремясь к независимости, строили импровизированные жилища, которые казались мне верхом красоты, как любое творение человека-первооткрывателя.

Моя мать и бабушка, несомненно, отнеслись бы к ним с сочувствием. Люди приняли единодушное решение и выполняли его сообща.

Эти негры, весело строившие после работы дощатые хижины среди кустарника, несомненно могли бы построить прекрасный город, расцвеченный всеми красками их фантазии, но мечты разбивались о печальную действительность, и силы их, весь их творческий порыв уходили на создание жалких лачуг.

НОВЫЕ СОСЕДИ

С величайшей неохотой расстался я с кварталом Святой Терезы.

Моя мать получила у своего хозяина разрешение взять меня к себе на каникулы на несколько недель и по совету одной своей подруги сняла мне комнату рядом с Аллеей Дидье. На той же высоте, что и вилла мосье Лассеру, в стороне от дороги приютилось штук двадцать домишек, – там жили шоферы и служанки квартала, которые по какой-либо причине не ночевали у хозяев.

Это негритянское поселение называлось Петифо́н. Обнищавшие белые построили домики специально для сдачи неграм: таким образом они добывали себе верный кусок хлеба вроде как честным путем. Несмотря на то что домики в Петифоне были похожи на домики квартала Святой Терезы, мне они больше напоминали Негритянскую улицу.

Вначале я очень обрадовался, что мать смогла снять мне там комнату и перевезти туда на разболтанном грузовике железную кровать, некрашеный стол, два стула, табурет, две этажерки и посуду, которые составляли нашу обстановку в квартале Святой Терезы.

С трудом привыкал я к потере свободы. Но после начала занятий я смирился с новой обстановкой. Ведь Аллея Дидье была символом респектабельности и благосостояния!

Во всяком случае, подобострастие, угодливость и послушание, характерные для поведения слуг, с которыми я общался теперь, говорило об их преклонении перед своими хозяевами и об уважении к их местожительству. Они старались вести себя как можно тише, не проявляя порывистости, свойственной неграм, чтобы не нарушить священной тишины богатого квартала.

А между тем белые хозяева Аллеи Дидье показывались весьма редко.

Утром, в полдень и вечером я видел их в глубине роскошных автомобилей, бесшумно выезжающих из ворот или въезжающих в ворота. То это был холеный мужчина, небрежно откинувшийся на подушки. То белая женщина, одетая, как колибри. Или дети, похожие на ангелочков в праздничный день.

Обслуживание этих людей было профессией и целью существования жителей Петифона.

Здесь я оказался среди неизвестной мне доселе категории негров.

Нет, в конечном счете Петифон не был похож на Негритянскую улицу, и я не чувствовал себя с его обитателями так свободно, как с моими друзьями из Петиморна или квартала Святой Терезы.

Жители Негритянской улицы и Петибурга как каторжные гнули спину на полях беке; они терпели свое угнетение, но не обожествляли угнетателей. Они не простирались перед ними ниц. А обитатели Аллеи Дидье были преданы своим хозяевам и из кожи вон лезли, чтобы им угодить.

А мне казалось странным, что моя бабушка и мать обязаны ублажать, обслуживать, продлять жизнь некоей категории людей, которые сами ничего не делали и не считали себя обязанными что-нибудь делать моей матери и бабушке в благодарность за их услуги.

Вскоре я познакомился с одним шофером из нашего квартала. Мы с ним повстречались не в Петифоне, где он жил, а на дороге. Когда я шел в лицей, он часто проезжал мимо на машине. Он останавливался и предлагал подвезти меня. Он знал, конечно, что я сын служанки мосье Лассеру.

Мне это было кстати: надоедало по четыре раза в день – и под дождем, и под раскаленным солнцем, от которого таял асфальт, – шагать с Аллеи Дидье в центр города.

Шофер был молод – не намного старше меня. И весельчак, каких мало! Вечно он пел или насвистывал что-нибудь. Он был холост и по вечерам, когда рано кончал работать, заходил ко мне, к величайшей моей радости. Я страшно боялся, как бы он со мной не соскучился. В это время я безумно увлекался чтением – не столько литературой, сколько вообще печатным словом – и сводил любой разговор к прочитанным книгам и их героям.

Но он сам задавал тон нашим беседам – своим пением, шутками. Он не стучался в мою дверь, а, вернувшись домой, свистел призыв своего сочинения, ставший нашим паролем, и я вторил ему. Несколько минут спустя он являлся ко мне. Открыв дверь, он заставал меня за чтением или за приготовлением уроков.

– Привет, Жо! – кричал он. – Как прошел день, хорошо?

– Да, а у тебя?

– Ах, эти старые беке хотели испортить мне настроение, но я не поддался!

– Но что случилось?

– О, ничего особенного. Но у беке всегда руки чешутся отлупить негра, который им служит.

Он садился на постель, располагался поудобнее и немедленно выдавал какую-нибудь смешную историю, неважно о чем: любое происшествие становилось в его изложении забавным и веселым.

Звали его Карме́н.

До чего же я стеснялся первое время называть женским именем такого сильного, мужественного парня! Но потом я стал находить, что, наоборот, это имя страшно ему подходит; пожалуй, оно заключает в себе столько вызова, темперамента и непосредственности, что совсем не годится для женщины.

Во время наших бесед Кармен постепенно поведал мне историю своей жизни.

Все мальчики, родившиеся до него у его матери, умирали или при рождении, или в раннем возрасте. А девочки оставались в живых.

– Моей матери не везло с мальчиками, – сказал он. – Поэтому не успел я родиться, как отец поспешил замаскировать меня женским именем, первым, какое пришло ему в голову, – Кармен. Страшный хитрец мой папаша. Благодаря его уловке я здо́рово укоренился в жизни. Чего я только не вынес!..

Кармен родился на плантации.

Все, что он рассказывал о своем детстве, было до такой степени похоже на Петиморн, что мне казалось, что он мог бы быть товарищем моих игр двенадцать лет назад.

Но Кармен не пошел в обход, как я. Он пошел по пути, естественному для всех, родившихся на Негритянской улице. Он не приводил подробностей, но в ходе наших разговоров мне стало ясно, как протекли первые двадцать лет его жизни на плантации.

– Смотри, – говорил он мне, отворачивая ворот рубашки. – Видишь этот шрам на затылке? Похоже на след от ошейника? Так вот, это первое воспоминание моего детства.

Папа, мама и пять старших сестер – все отправились на работу. Две младшие сестры клали меня на подстилку на полу хижины, закрывали дверь и уходили играть с другими детьми.

Однажды мне захотелось пить; я плакал, кричал и пополз на свет, который проглядывал из-под двери. Дверь снизу прогнила от сырости, и в ней было отверстие; я сунул в него голову. Но не смог протиснуться ни вперед, ни назад – застрял.

Я кричал изо всех сил. Но сестры были слишком далеко.

Не знаю, сколько времени я так пролежал. Родители, вернувшись, нашли меня с почти перерезанной шеей. Не так-то легко было вытащить меня из-под двери. Я-то ничего не помню: я слышал об этом от матери. И запомнил на всю жизнь.

Кармен часто рассказывал мне про этот случай, и каждый раз по-разному: то с возмущением, то с сарказмом, то с гордостью.

В другой раз, когда у нас разговор зашел о быках, Кармен сказал мне:

– Ты знаешь, когда мне было лет семь, бык наступил мне на спину. В те времена я был «головой рубашки». То есть носил вместо рубашки джутовый мешок с прорезями для головы, рук и ног и водил под уздцы головного быка повозки. Однажды после сильного дождя ноги рабочих, копыта животных и колеса повозок превратили дорогу в настоящее месиво. На каждом шагу – плюх! – я тонул по колено. Возчик осыпал меня проклятиями и угрозами. Я изнемогал… Представляешь себе: идти много часов подряд по липкой земле, в которой ноги вязнут так, что их и не вытащишь? «Пошевеливайся, лентяй! – кричал мне возчик. – Или я тебя огрею хлыстом по заду. Я не хочу, чтобы меня наказал надсмотрщик за то, что ты болтаешься у быков под ногами!» Ноги не держали меня, сердце разрывалось от страха, я споткнулся и упал…

Возчик сам вытащил меня из грязи. Он соскочил с повозки, когда первый бык наступил на меня. Удивительно, как он не сломал мне хребет!

Потом Кармен был погонщиком мулов и долго пролежал в больнице после одного падения, когда сломал себе ключицу.

После этого он пошел на военную службу.

Ах, это тоже было нелегкое испытание!

А отбыв военную службу, он остался в Фор-де-Франсе, где ему очень понравилось.

Впадая в меланхолию, он предавался воспоминаниям о ночах, когда на плантациях зажигали костры и били в тамтамы.

Когда он был в хорошем настроении, он смеялся надо всем, даже над самим собой.

Иногда Кармен входил, насвистывая, и, не говоря ни слова, подсаживался к столу и начинал барабанить по нему пальцами.

Это были ритмы плантации, по большей части знакомые мне. Но, когда он переставал свистеть и начинал петь, слова песен оказывались новыми для меня. Негры с плантаций так торопятся сочинять мелодии и распространять их, что не заботятся о словах, приспосабливая мотив к какому-нибудь местному происшествию. Кармен насвистывал, колотил по столу, потом начинал петь с таким чувством, с таким вдохновением, что я слушал его как зачарованный.

Неожиданно Кармен обрывал мелодию, вскакивал и говорил мне:

– Ну хорошо! Я пошел спать.

– Уже?

– Да, старина, я сегодня ездил весь день без остановки. А потом, жарко. – И он, зевая, протягивал мне руку и говорил: – До завтра.

Часто, прервав пение, Кармен вдруг спрашивал меня:

– Ну хорошо, Жо, что слышно?

И тут же сам принимался рассказывать. Каждый приход Кармена обогащал меня новыми подробностями, из которых складывалось мало-помалу мое представление об Аллее Дидье.

По крайней мере, я понял, что на ней живут самые богатые и влиятельные белые в стране, потомки белых колонизаторов, – и в то же время самые зловредные. Их обслуживают негры – единственные жители улицы, с которыми я соприкасаюсь, хотя и не участвую в их жизни. Эти негры свято верят в превосходство своих белых хозяев, в их непогрешимость и могущество.

Я узнал имена всех владельцев вилл и названия контор и торговых домов, куда они отправляются каждое утро на машинах.

До меня дошло, что Аллея Дидье не только аристократический квартал, но что по этому двойному ряду нарядных домиков циркулирует одна и та же кровь беке, что все обитатели Аллеи в родстве между собой, что белые креолы женятся только в своем кругу. Это подтверждает мое наблюдение, что все население страны делится на три категории: негров, мулатов и белых (не считая подразделений), что первые (самые многочисленные) совершенно не ценятся, подобно диким плодам, не нуждающимся в уходе; вторые рассматриваются как сорта, выведенные прививкой; а третьи, часто невежественные и некультурные, считаются редкими, ценными фруктами.

В ГОСТЯХ У БАБУШКИ

Последняя поездка в Петибург оставила во мне мучительное воспоминание о бедственном положении мамы Тины.

Меня поразило то, как она поддалась разрушительной власти нищеты. Комната ее становилась все сумрачнее. В полу сгнило еще больше досок, в потолке появились новые дыры. Стол расшатался, ножки его изъедены сыростью. Отсырел и сам Фюзилев двор, в центре которого скапливались сточные воды; улицы городка заросли сорняком, замусорены. Пустырь, на котором мы играли, отошел к заводу, и на нем посадили тростник.