Текст книги "Мальчик с Антильских островов"

Автор книги: Жозеф Зобель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)

Когда раздался звон во все колокола и толпа повалила из церкви, мы вошли наконец внутрь.

Мама Тина вела меня за руку. Она поспешно преклоняла колени перед разными фигурами, стоявшими в нишах или на подставках, украшенных цветами.

Иногда она становилась на колени, шепотом приказывала мне делать то же самое и молилась. Так она поступала перед двумя или тремя из этих личностей – по-видимому, ей они нравились больше других, но я не находил в них ничего особенного. Больше всего меня удивил субъект, прибитый гвоздями к кресту. У него была борода и длинные волосы; он был почти голый и такой худой, что ребра просвечивали. Он напомнил мосье Медуза, лежащего на голой доске в своей хижине. Его поза на кресте была так же неудобна, как поза Медуза… А ведь он, кажется, был не негр…

Мама Тина несколько раз обошла рынок. Площадь, заваленная мешками, корзинами, горами овощей и фруктов, кишела людьми. Мама Тина брала щепотку маниоковой муки из каждого мешка, пробовала, торговалась и проходила дальше. Она немало перепробовала, прежде чем купила две кружки муки. Потом она возобновила свой обход, поднимала и ощупывала иньямы, долго сомневаясь, прежде чем купить одну штуку. То же повторилось и с авокадо. А потом с толоманом и, уж конечно, с кочнами капусты.

Но я за ней не ходил. Она поставила свою корзину под деревом на краю площади и посадила меня рядом. Она возвращалась со связкой лука, подсчитывала, сколько осталось денег, раздумывала, снова уходила.

Свои покупки мама Тина завершила четвертью фунта мяса для супа, соленой рыбой, сахаром и жиром.

Наконец она принесла мне ломоть хлеба с горячей колбасой. Я очень проголодался и съел его с аппетитом. Сама она не ела ничего, по своему обыкновению выпив утром одну только чашку кофе. Пока я завтракал, она снова исчезла и вернулась со свертком под мышкой.

– На плантации ты наберешься бог знает чего, – сказала она сердито. – Пойдешь в школу. Там ты научишься, как вести себя, сможешь подписывать сам свое имя. Господь вразумил меня сберечь присланные твоей матерью деньги. Я купила материи тебе на школьный костюмчик.

РАЗГОВОР О ШКОЛЕ

Идти обратно было гораздо приятнее.

Мама Тина с корзинкой на голове шла медленно и, как всегда, рассказывала, что она сегодня сделала и что собирается сделать дальше. А собиралась она определить меня в школу. Прячась от солнца в ее тени, я шел и мечтал о лошадке из карамели, которую она мне купила и несла в корзине, пообещав отдать после возвращения домой.

Это был замечательный день, чудесное путешествие!

Потом потянулись будние дни в полях, понедельники у реки.

Мама Тина в своих монологах часто поносила какую-то мазель Леони́, которая все никак не сошьет мне костюм.

Она все чаще жаловалась, что я доставляю ей чересчур много хлопот, ибо настал период дождей и она не знала, куда меня девать. Когда мы были в высоком тростнике, она устраивала мне нечто вроде гнезда из своей корзины и переплетенных листьев, которые более или менее защищали меня от дождя. Но если мы оказывались в молодом тростнике, укрыться было негде. Тогда она сердилась. Она переставала работать, опрокидывала корзину на голову, как огромную шляпу, покрывала ее листьями и крепко прижимала меня к себе, бормоча слова, от которых мне хотелось плакать.

Я предпочел бы оставаться под дождем, играть в ручейках, лепить домики из мокрой земли, как я делал на улице со своими друзьями. Но мама Тина так расстраивалась из-за меня в дождливые дни, что на меня тоже нападало уныние.

Сама она никогда не пряталась от дождя и работала в дождь даже еще быстрее. Но к вечеру ее старая соломенная шляпа обвисала, а промокшее платье прилипало к телу; с грязными и распухшими руками и ногами, похожими на куски хлеба, размокшие в воде, мама Тина, лучшая из бабушек, являла собой ужасное зрелище и была не похожа ни на маму, ни на старуху, ни на негритянку, ни на человеческое существо. Каждый вечер мама Тина заводила разговор о школе и о костюме, который мазель Леони не торопится кончать. На меня это не производило никакого впечатления. Я даже не задавал ей никаких вопросов.

Мосье Медуз объяснил мне, что школа – это место, куда посылают умных детей. Во всяком случае, чтобы попасть в школу, надо было быть прилично одетым, кроме того, там говорят по-французски^[13]. Это мне понравилось.

Во время дождей я не выходил из дому по вечерам. Мы приходили домой насквозь промокшие, дрожащие, а улица казалась нам болотом – так вся почва пропиталась водой. Мне все равно хотелось пойти к мосье Медузу, но мама Тина напоминала мне, что «воспитанные дети не выходят из дома во время дождей».

Как только погода улучшилась, я зачастил к мосье Медузу. Мы проводили вечера всегда одинаково: я выполнял поручения, разводил огонь, потом мы долго молчали, после чего начинались загадки и сказки – увы! – прерываемые на самом интересном месте зовом мамы Тины.

СМЕРТЬ МЕДУЗА

В тот вечер уже стемнело, а мосье Медуза все еще не было дома. Я уже два раза забегал к нему. Это было обидно, потому что мама Тина могла не отпустить меня в третий раз: «канарейка» так кипела и булькала, что ужин должен был быть готов с минуты на минуту.

Я сбегал еще раз. И снова хижина мосье Медуза оказалась заперта. Заперта снаружи веревкой, которую он заматывал между двумя гвоздями – один на двери, другой на притолоке. Тогда я решил подождать, ибо если бы я вернулся к маме Тине, она бы меня больше не отпустила. Вот я и сел на пороге – не на самом пороге, не там, где обычно сидел мосье Медуз – ведь дети не должны садиться на места взрослых, чтобы им не передались их заботы и болезни, – а рядышком.

Время шло, и случилось то, чего я боялся: мама Тина позвала меня, а мосье Медуз все еще не вернулся. Я не ответил и не тронулся с места. Немного спустя мама Тина позвала меня снова. Она зовет все громче и громче, и под конец голос ее начинает дрожать от ярости. Тогда я сдаюсь и, чтобы успокоить ее, кричу: «Да, мама!» Пусть она думает, что я опрометью бегу домой. В действительности я медлю, вглядываясь во тьму в надежде увидеть силуэт мосье Медуза.

– Значит, когда ты у мосье Медуза, у вас там такие интересные разговоры, что ты забываешь, что у тебя есть бабушка? Ты даже забываешь, что настал час набить чем-нибудь желудок? Значит, сказки мосье Медуза насыщают тебя? Что он тебе рассказывал такого, что ты даже не слышал, как я тебя зову?

– Мосье Медуза нет дома, мама.

– Тогда что ты там делал? Ты был у него?

– Да, мама. У его двери.

– Значит, ты предпочитаешь сидеть один у дверей мосье Медуза в темноте, вместо того чтобы составить компанию своей бабушке, как воспитанный мальчик!

Она швыряет мне тарелку и даже во время еды продолжает ворчать на плохие привычки, которые я усвоил на плантации, призывая бога в свидетели и спрашивая его, когда же наконец мазель Леони разрешится моим новым костюмом.

Когда ужин закончен, а мама Тина успокоилась, я робко повторяю:

– Мосье Медуз не вернулся домой, мама Тина.

– А мне какое дело! Ведь не мосье Медуз тебя кормит, а?

Она моет посуду. Тогда, не зная, как объяснить ей свое беспокойство, я начинаю плакать.

– Что с тобой? – спрашивает мама Тина.

– Мосье Медуз не вернулся…

– Отстанешь ты от меня или нет?

Но я не могу удержаться от всхлипываний. Вдруг мама Тина выскакивает на улицу. Я сдерживаю рыдания, опасаясь, что она побежала за веткой, чтобы меня выпороть.

Она долго не возвращается. Я один в хижине, где керосиновая коптилка скудно освещает часть комнаты. А снаружи, в темноте, мама Тина подыскивает для меня хворостину! Я поспешно вытираю слезы, желая показать ей, что я совсем успокоился.

Однако мама Тина была не около хижины, как я полагал. До меня долетает ее голос:

– Он не вернулся.

Кому это она рассказывает, что я плачу из-за того, что мосье Медуз не вернулся домой?

Потом я слышу голос отца Жеснера:

– Я думал, он уже спит. Вы уверены, что он не спит у себя в хижине?

– Нет, – отвечает мама Тина, – дверь заперта снаружи. И Жозе долго пробыл там, дожидаясь Медуза.

Мама Тина зовет мазель Валерину, и вот уже множество голосов раздается в ночи, и говорят, и повторяют, что мосье Медуз не вернулся с работы, никто его не видел, уже поздно и все это странно.

Я горд, что поднял на ноги всех этих людей; мне хочется выбежать на улицу и самому рассказать, как я заметил отсутствие мосье Медуза. Но в то же время всеобщее беспокойство пугает меня.

Мама Тина не возвращается, и я чувствую, что вся наша улица встревожена.

В конце концов я осторожно выглядываю в щелочку.

Повсюду открываются двери, бросая на улицу снопы света. Голоса взволнованно перекликаются, но я не могу различить, что они говорят.

Кто-то, по-видимому, уже сбегал в «дом», чтобы узнать, на каком поле работал мосье Медуз. Видимо, собираются его искать.

Кто-то говорит:

– Нельзя оставлять это до завтра.

– Если вы готовы, я с вами, – подхватывает другой.

Потом они долго молчат, и вдруг я вижу в конце улицы факелы, образующие яркое пятно света, в котором видны люди с палками и резаками, уходящие прочь.

Теперь волнение немного поутихло. Раздаются едва слышные перешептывания.

Мама Тина вернулась. Она спрашивает меня, не страшно ли мне было так долго одному. Она тяжело дышит и, по-видимому, забыла о нашей размолвке.

– Они пошли искать, – говорит она мне. Голос ее дрожит от волнения. – Господи, – говорит она, – не допусти…

Ей не сидится на месте. Она хватается то за одно, то за другое, останавливается, прислушивается…

Снаружи снова начались разговоры.

– Если я тебя оставлю на минуту, ты не будешь бояться? – спрашивает она.

Возможно, и нет, но я предпочитаю, чтобы она взяла меня с собой.

– Да, – отвечаю я тихо.

– Тогда бери шляпу и иди за мной.

На том месте, откуда ушли люди с факелами, стоит Жеснер, высоко подняв факел над головами мужчин и женщин, сидящих кружком на земле.

Я различаю голос мосье Сен-Луи, который говорит:

– Я уже много раз говорил Медузу, что эта работа слишком трудна для него и ему надо переходить к малолетним. Но он не хотел, он говорил, что мальчишки будут издеваться над ним.

Каждый рассказывал что-нибудь о мосье Медузе. Многие восклицали:

– Бедняга!

Молчали некоторое время, потом снова начинали. Все говорили наперебой, уже не о Медузе, а о чем-то своем.

Поэтому мне интереснее смотреть на факел, который Жеснер наклоняет время от времени, чтобы пламя ярче горело; пламя голубоватое около палки, на которую намотана пакля, а на концах желтое и красное, и от него темнота вокруг кажется еще чернее.

Свет достигает листвы деревьев над нашими головами. Блестящая смола выступает на дереве, и капли падают на руки и ноги Жеснера, который вскрикивает и морщится.

Я не осмеливаюсь заговорить. Я жадно ловлю все, что говорят о мосье Медузе, чтобы узнать, почему он не вернулся. Куда делись люди, которые ушли его искать, вооруженные как будто для битвы? Может быть, мосье Медуз отправился в одну из тех стран, о которых он рассказывал мне в своих сказках?

Я был бы рад, если бы это оказалось именно так!

Почему?

Да потому, наверное, что мне хотелось бы, чтобы мосье Медуз превратился в сказочного героя.

Должно быть, необычная обстановка склоняла мой ум к фантазиям.

Вдруг послышался крик:

– Они идут!

В ответ раздался хор голосов, и вся наша группа с Жеснером во главе направилась к дороге, увлекая меня за собой.

Далеко во тьме навстречу нам двигались зажженные факелы.

– Господи боже, пресвятая богородица… – шептали женщины вокруг меня.

Сердце мое забилось, и я прячусь за маму Тину, которая бормочет какие-то непонятные слова.

– Они идут так быстро, что Медуз вряд ли с ними, – замечает мазель Валерина.

– Они бы не вернулись, если бы не нашли Медуза, – возражает мама Тина.

– Медуз, наверное, с ними, – говорит еще кто-то, – видите, они останавливаются все время. Разве вы не видите?

– Да, из-за него, конечно, – решает мосье Сен-Луи.

Потом они показываются в конце дороги. Мы продвигаемся еще вперед и уже ясно видим их силуэты.

– Они что-то несут!

– Господи!

– Ну да, видите, как они идут.

Толпа приходит в еще большее возбуждение, чем перед уходом мужчин, и все начинают говорить одновременно. Одни уверяют, что с мосье Медузом случился припадок, другие, что он ушел не поев и глисты задушили его. Еще кто-то предполагает, что он выпил слишком много воды, после того как вспотел. Этот поток слов сбивает меня с толку и мешает мне понять происходящее.

В действительности, пять или шесть человек несут что-то черное, длинное, похожее на мосье Медуза.

Это и есть мосье Медуз.

– Если бы мы за ним не пришли, мангусты съели бы его! – восклицает мосье Орас.

Они тяжело дышат и вспотели. Они спотыкаются от усталости, и голоса их едва слышны.

– Если бы мы знали, мы бы захватили гамак; на вид он легкий, как солома, а смерть, забравшись в его живот, сделала его тяжелым, как камень.

Шутка вызывает взрыв хохота. Так, среди всеобщего смеха вступает на нашу улицу тело мосье Медуза. Все столпились возле хижины Медуза.

Мне его не видно – кругом толпа. Те, кто его нашел, никак не успокоятся. Слыша их стоны, жалобы, шутки, я не могу понять, что же произошло – печальное событие или незначительное происшествие. В общем, похоже на праздник, но некоторые люди, и в том числе мама Тина, ведут себя так, что мне не хочется веселиться.

Люди снуют взад и вперед. Мама Тина велела мне не трогаться с места и куда-то ушла. Многие женщины тоже ушли. Я пробираюсь поближе к мосье Медузу.

Он лежит на́ спине, мосье Медуз, одетый в лохмотья цвета его кожи. Руки и ноги его вытянуты вдоль узкой черной доски. Глаза его полуоткрыты, но они не похожи на те глаза, в которых отражался огонь очага.

В зарослях его шерстистой желтовато-седой бороды видны редкие гнилые зубы, приоткрытые в застывшей улыбке, словно он забавляется тем, что мы собрались здесь, вокруг него. Улыбка, напоминающая мертвую крысу на дороге.

Сначала я не находил ничего странного даже в его лице, но, поглядев на него немного, почувствовал, как у меня тяжелеет на сердце. Мне захотелось позвать его: «Мосье Медуз!» – как тогда, когда он спал и не слышал, что я вошел в его хижину.

Но его застывшие черты и неподвижность заставляют меня почти понять, что значит смерть.

НОЧНОЕ БДЕНИЕ

В этот вечер произошло многое.

Женщины достали ром для мужчин, принесших тело.

Мама Тина вернулась с кувшинчиком воды, в котором стояла маленькая зеленая веточка. Она поставила кувшинчик в головах у мосье Медуза. Мазель Валерина зажгла около кувшинчика свечу. Потом пришли остальные жители улицы, которых до сих пор не было.

– Э-бе! Значит, Медуз решил сбежать от нас!

– Ну да, у него такая узкая кровать – на ней умирать неудобно.

– Чего вы хотите? Тростник убил его, он и решил оставить ему свои кости.

Наступило тягостное молчание, перешедшее в сочувственный шепот. Внезапная шутка вызывала деликатный смешок, потом вздох.

Постепенно нарастал шум снаружи, и скоро вокруг хижины на земле оказалось немало сидящих фигур, едва различимых во тьме.

От земли, с того места, где сидели эти люди, поднялась тягучая песня, испугавшая меня.

Песня все нарастала, она приглушила мое волнение, увлекая меня за собой в сумрак ночи. Напев ширился, множился, вздымался ввысь.

Потом, совершив таинственную прогулку в глубинах ночи, песня медленно вернулась на землю и осела в наших сердцах.

Тотчас же новый голос затянул другую мелодию, прерывистую, в быстром темпе; хор отвечал короткой жалобой, а тела поющих тяжело раскачивались в темноте.

Когда пение кончилось, еще один голос выкрикнул:

– Э, крик!

И толпа отозвалась:

– Э, крак!

Это была присказка, с которой начинались сказки мосье Медуза.

Сколько их было рассказано в этот вечер!

Там был один человек – главный сказочник. Он рассказывал стоя, держа в руках палочку, при помощи которой показывал, как ходят животные и люди: старуху горбатые, уроды. Рассказы его перемежались песнями; их затягивали по сигналу его палочки и пели до изнеможения. Время от времени между сказками кто-нибудь вставал и рассказывал о мосье Медузе историю, от которой все заливались хохотом.

– Медуз умер, – говорил кто-нибудь приличествующим случаю голосом. – Это печальная новость, которую я вынужден сообщить вам, мосье-дам. Что нас больше всего огорчает, так это то, что Медуз не захотел, чтобы мы присутствовали при его агонии. Но не жалейте Медуза, мосье-дам. Медуз умер тайком от нас. А почему? Угадайте, какие козни строил он против нас? Он не хотел, чтобы мы унаследовали его участок тростникового поля в Грандэтане!

– Его старый дырявый котелок! – добавил другой голос.

– Рваные штаны! – раздавался третий голос.

– Старую трубку и сломанный ковш.

– И доску, обтесанную его старыми костями.

– И золото, которое беке выдавали ему по субботам…

Тут все подхватывали, смеясь:

– Да, все то золото, которое беке выдавали ему по субботам!

Продолжая игру, поднялась одна из женщин и, восхваляя щедрость Медуза, приглашала каждого встать и назвать, что ему оставил Медуз. Одному – рваную набедренную повязку, другому – ржавую мотыгу, а всем – золото, которое беке выдавали ему по субботам.

– Э, крик!

И все в молчании выпили за Медуза. Потом, глотнув рома, расхохотались.

– Э, крак!

А в хижине несколько женщин молча сидели возле тела, изредка перешептываясь.

Мама Тина стояла на коленях в ногах у мосье Медуза.

Потом она подошла ко мне и спросила, не хочу ли я спать. Но церемония ночного бдения захватила меня. Не отрываясь, следил я в темноте за выражением лица главного сказочника. Его рассказы увлекли меня в волшебные края.

И каждый раз, как пение доходило до своего апогея, мне казалось, что застывшее тело старого негра, того и гляди, поднимется с узкой, неудобной доски и отправится в Гвинею.

ЧАСТЬ II

ШКОЛЬНЫЕ ГОДЫ

ВЕЛИКОЕ СОБЫТИЕ

Однако я недолго сокрушался об исчезновении моего старого друга Медуза. Великое событие, которое всё время предрекала мама Тина, наконец совершилось. Мазель Леони кончила мой костюм. В понедельник, вместо того чтобы взять меня на реку, мама Тина надела парадное платье и нарядила меня во все новое: серые в черную полоску рубашка и штаны и панама, купленная накануне в Сент-Эспри. Экипированные таким образом, мы отправились в Петибург.

Мама Тина часто ходила в Петибург, иногда даже вечером после работы: она старалась как можно меньше покупать в «доме». Я же, хотя Петибург и был самым близким к Петиморну городом, видел его только издали.

По обеим сторонам главной улицы стояли деревянные домики. Через определенные промежутки были расставлены водоразборные колонки, и я с удовольствием наблюдал, как струи прозрачной воды разбиваются о каменные плиты.

Школа располагалась на холме рядом с церковью. Двор церкви служил одновременно и школьным двором. Низкое школьное здание с железной крышей было окружено террасой. Все дети играли во дворе и на паперти церкви. Они прыгали и весело кричали. Несмотря на смущение, мне захотелось поиграть с ними. Некоторые мальчики были обуты, но большинство бегали босиком, как я. И правду говорил мосье Медуз: все они были очень чистенькие.

Пробравшись через этот живой муравейник, мама Тина разыскала меднолицую даму, прогуливающуюся под навесом.

На ней было красивое платье и новые туфли, а ее черные волосы были заплетены в две длинные косы, достававшие до пояса. Она ласково разговаривала с мамой Тиной и улыбнулась мне.

Я ждал, когда она начнет расспрашивать меня, потому что по дороге мама Тина учила меня, как отвечать. Если меня спросят: «Как тебя зовут?» – отвечать: «Жозе Хасса́м». Если спросят: «Сколько тебе лет?» – отвечать: «Семь лет, мадам». И каждый раз, как она обратится ко мне, я должен отвечать: «Да, мадам. Нет, мадам», очень вежливо. Но она ничего не спросила.

Мама Тина велела мне быть умным и ушла. Я долго смотрел на играющих детей, потом поглядел на учительницу. Она подошла к углу террасы и позвонила в колокол, вроде того, какой звонил у нас к обеду. Все дети собрались к веранде.

Большая комната, куда я вошел вместе со всеми детьми, восхитила меня. С огромным удовольствием уселся я на скамейку рядом с другими детьми (здесь были мальчики и девочки приблизительно моего возраста) и принялся любоваться всем, что было приклеено, повешено и написано на стенах. Я больше рассматривал, чем слушал учительницу, которая говорила ласковым, приятным голосом и делала красивые рисунки белым на большой черной доске.

В одиннадцать часов раздался звонок, и я пошел к мадам Леонс, у которой мама Тина велела мне провести перемену.

Мадам Леонс была женщина приблизительно такого же цвета, что и мама Тина, но очень толстая, в ярком тюрбане, одетая в длинный балахон и шлепанцы.

Мадам Леонс никогда не видела меня, но, наверное, слышала обо мне, поскольку моя мама Делия была у нее служанкой, когда я еще не родился.

Она передала мне маленький мешочек, в который бабушка положила мой обед: мисочку с двумя ломтиками иньяма и кусочком жареной рыбы.

– Иди, ешь там, – сказала мадам Леонс, указывая на коридор. – Не закапай пол. Кончишь есть, пойди попей воды. Кран напротив. Потом сядь около двери. Когда увидишь, что дети возвращаются в школу, пойдешь за ними.

Я слышал, как мадам Леонс и другие обитатели ее дома ходили где-то за перегородкой, но не видел их. От этого дом казался мне загадочным и непонятным.

Я пообедал со всеми предосторожностями, как мне было велено, ни малейшим шумом не выдавая своего присутствия. Поев, я направился к колонке, чтобы пополоскать рот, смочить лицо, вымыть руки и ноги.

Потом я стал в дверях дома, поджидая школьников.

Вечером, после уроков, уходя из городка, дети разделялись на группы, – все, кто из одной деревни, вместе возвращались домой. Я один направился по дороге в Петиморн, гордясь своей самостоятельностью. Я прожил день, полный новых образов, вещей и звуков. Я весь дрожал от волнения, моя любовь к нашей улице не поколебалась, но к ней прибавилось восхищение всем новым, что я увидел.

Мама Тина ждала меня около хижины. Она меня не поцеловала: она почти никогда не целовала меня. Но в ее взгляде я почувствовал нежность и гордость за меня.

– Как ты провел день? – спросила она.

Никогда она не разговаривала со мной так ласково.

Я рассказал все в малейших подробностях. Повторил названия многих новых предметов: класс, письменный стол, доска, мел, грифельная доска, чернила, чернильница… Похвастался, что узнал новые выражения, вроде: «скрестите руки», «молчите», «станьте в ряд», «разойдитесь».

Никогда я не был так говорлив. А мама Тина слушала мой рассказ с лицом более просветленным и довольным, чем когда она курила трубку. Можно подумать, что я стал другим человеком.

Теперь мама Тина будит меня рано утром, поит слабым кофе с маниоковой мукой, дает мне ковшик воды для умывания, потом тщательно проверяет уголки моих глаз, рта, уши, нос и шею. Затем я одеваюсь. Наконец я беру мешочек с обедом, прощаюсь и ухожу, а мама Тина еще долго кричит мне вслед разные наставления.

У подножия горы я почти всегда встречаю школьников из Курбари́ля и Фонмезо́на, и мы вместе продолжаем путь в школу.

Каждый день я узнаю́ что-то новое. То учительница заставляет меня читать или велит мне перечислить все дни недели. То у меня завелся новый товарищ. То я подрался с плохим мальчиком. А то учительница побила меня бамбуковой палкой, которой она показывает нам буквы на доске и делает внушение болтунам и растяпам.

Единственное, чего я не люблю, – это обеды в коридоре у мадам Леонс. Мне обидно, что никто из невидимых жителей этого дома не обращает на меня внимания. У меня такое впечатление, что, находясь в темном коридоре, я остаюсь вне дома. Как будто бы, дав бабушке обещание приютить меня, мадам Леонс вероломно выставила меня за дверь непонятно почему.

По четвергам^[14] мама Тина берет меня с собой на поле. Этот свободный день радует меня, особенно если сажают тростник на новом участке. Я с удовольствием сосу кусочки тростника, оставшиеся после перевозки стеблей для посадки.

Я здо́рово наловчился в ловле раков и не без гордости обеспечиваю маму Тину «соусом» на ужин.

Теперь дни, проведенные с мамой Тиной, наполняют меня счастьем, которого я раньше не испытывал. И с еще бо́льшей радостью отправляюсь я на другой день в школу.

По воскресеньям я сопровождаю маму Тину в Сент-Эспри, но по понедельникам она уже не берет меня на реку.

ЗНАКОМСТВО С РАФАЭЛЕМ

Я заметил уже давно, что напротив мадам Леонс, за колонкой, живет Рафаэль, один из моих соучеников. Он тоже обратил на это внимание, и мы теперь выходим вместе из школы. После обеда он с другой стороны улицы подает мне знак, что пора идти.

Рафаэль принадлежит к старшим, ибо класс делится на старших и младших. Он пишет в тетради, а мне выдали первую в моей жизни грифельную доску. Поэтому, а еще потому, что он родился и живет в городке, он смотрит на меня свысока, но это не мешает нам быть друзьями.

Кожа у Рафаэля светлее моей; волосы у него черные, гладкие. Но одевается он, как я, и так же, как я, ходит в школу босиком. У него есть старший брат в другой школе городка (наша школа расположена в нижней части города, а в верхней части есть другая школа, побольше, где учатся старшие) и маленькая сестра, которая еще не учится.

Мать его такая же толстая женщина, как мадам Леонс, но она не носит тюрбана, и ее волосы, цвета пакли, закручены в огромный узел на макушке. Она готовит пирожные и конфеты из кокоса и на подносе выставляет их на продажу в своем окне.

Когда после обеда я хожу к колонке, я задерживаюсь там, Рафаэль тоже, и мы болтаем, стоя у дороги. В конце концов, я отважился ступить на порог дома Рафаэля, и мы играем там тихонько, пока его мать не крикнет нам, что пора идти в школу.

Я укорачиваю, насколько могу, время своего обеда, чтобы побыть с Рафаэлем и забыть неприятное ощущение, которое охватывает меня в доме мадам Леонс.

Но я все-таки боюсь мать Рафаэля. Может быть, потому, что она похожа на мадам Леонс? Может быть, потому, что она тоже не обращает на меня никакого внимания, а в тех редких случаях, когда она смотрит, как я играю с Рафаэлем, во взгляде ее проскальзывает жестокость и недоверие?

Рафаэль, по-видимому, любит ее. Он зовет ее мама Нини́, и поэтому я подозреваю, что она ему не мама, а бабушка. Значит, она не может быть плохой женщиной. Сам же Рафаэль очень добр ко мне.

– Жаль, что ты не бываешь здесь по воскресеньям, – говорит он, – мама Нини печет пирожные и дает нам мыть и вылизывать все миски и плошки, в которых она готовит конфеты и крем. Представляешь, как это вкусно!

Иногда мать отдает ему непроданные пирожки, и он обещает поделиться со мной при случае.

Рафаэль многому научил меня: игре в шарики, в серсо́, в классы, в камешки.

Удивительно, как много игр он знает. В школе на перемене все хотят играть с Рафаэлем. Каждый рвется в команду Рафаэля. Он бегает быстрее всех, когда мы играем в разбойников и жандармов. Он никогда не ушибается, падая. И потом, все его слушаются! Но как я огорчаюсь каждый раз, когда учительница наказывает его. Потому что на уроках Рафаэль страшный непоседа и болтун. На чтении, на письме, на арифметике учительница всегда находит предлог сделать ему выговор и отхлопать его бамбуковой палочкой по ногам или по пальцам. При этом Рафаэль не может удержаться от гримас и выкриков, разрывающих мое сердце.

Однако мне никогда не приходит в голову посоветовать Рафаэлю вести себя лучше. И на учительницу я тоже не сержусь.

Я просто страдаю за Рафаэля. Удары, которыми его награждают, болезненно отдаются во мне. И когда он плачет на скамейке, положив голову на руки, я, разделяя его боль, даю мысленное обещание, что это не повторится или что он больше не попадется.

Но Рафаэль скоро поднимает голову, – глаза его уже сухи, взгляд ясен. Увидев, что он развеселился, я тоже мигом успокаиваюсь.

КОЗНИ МАДАМ ЛЕОКС

Однажды, завтракая в коридоре, я услышал шарканье шлепанцев мадам Леонс. Я испугался и поспешно огляделся вокруг, не уронил ли я чего на пол.

– На́, – сказала мне мадам Леонс. Она протягивала алюминиевую тарелку, и я встал, чтобы взять ее.

– Спасибо, мадам Леонс.

Это были красные бобы с кусочком мяса. Удивленный и взволнованный, я принялся за еду. Но как только мадам Леонс повернулась ко мне спиной, я остановился. Хотя бобы с мясом очень вкусная еда, мне не понравился нелюбезный вид, с каким мадам Леонс дала мне их!..

Может быть, не так уж хороша эта пища? С самого первого дня я чувствую себя в присутствии мадам Леонс как собачонка. Нет, я не стану есть ее бобы с мясом.

Я поспешно давлюсь моими зелеными бананами, сваренными в воде, и кусочком рыбы, потом бегу через улицу и – бах! – выбрасываю содержимое тарелки в сток. Потом я чисто мою тарелку и отношу ее мадам Леонс.

– Ты даже вымыл тарелку! – восклицает она, по-видимому очень довольная и удивленная. – Это очень хорошо. Ты молодец! Так вот, – продолжает она ласковым голосом, – ты можешь сказать своей бабушке, чтобы она не давала тебе с собой обед. Я буду кормить тебя в полдень.

Значит, я ошибся? Мадам Леонс добрая женщина. А я ее так боялся! Какой я дурак, что не стал есть бобы и особенно мясо!

Ее предложение восхитило меня. Не столько мысль, что я попробую еще раз мясо с бобами, сколько предвкушение радости, которую доставит маме Тине это известие.

К тому же доброта, проявленная мадам Леонс, растрогала меня, обрадовала, заставила смотреть на мир новыми глазами.

Я поспешил на нашу улицу, чтобы поскорее сообщить бабушке радостную новость.

Нет, мама Тина не хотела мне верить.

Я, наверное, плохо понял. По ее мнению, мадам Леонс и так оказала ей огромную услугу тем, что разрешила мне завтракать в своем доме. Моя новость больше расстроила, чем обрадовала ее.

– Я не думаю, – сказала она мне, когда я ложился спать, – чтобы ты просил что-нибудь у мадам Леонс?

– Нет, мама.

– Точно? Ты уверен?

– Да, мама.

– Ведь я тебе даю достаточно еды, правда?

– Да, мама.

– Если мало, ты мог бы мне сказать.

– Всегда достаточно, мама.

Я даже часто доедал после уроков то, что оставалось от полдника.

В конце концов мама Тина решила: на следующей неделе она зайдет к мадам Леонс, узнает, что произошло, и в зависимости от обстоятельств извинится перед ней или поблагодарит ее.

И она предоставила это дело на волю божию.

Тем не менее на следующее утро она заставила меня взять с собой завтрак. Ночь не успокоила ее сомнений.

В полдень, придя из школы, я стоял в коридоре в ожидании, что мадам Леонс вынесет мне алюминиевую тарелку. Я был слишком обеспокоен, чтобы думать о ее содержимом. Обеспокоен и встревожен. Я сам не знал почему, да и не мог знать.

Скоро послышался шум шагов, и мадам Леонс, появившись в дверях, сказала мне: