Текст книги "Мальчик с Антильских островов"

Автор книги: Жозеф Зобель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

Я уже привык к тому, что не могу участвовать в детских праздниках и церемониях все по одной и той же причине: отсутствие парадного костюма и обуви. Особенно обуви, потому что я еще не был у причастия, а мальчикам моего сословия именно к причастию в первый раз покупали ботинки.

Гораздо больше огорчил меня разрыв с Жожо. Однажды вечером мы сидели под навесом и разговаривали вполголоса, как всегда. Увидев на улице мазель Мели, мы замолкли из осторожности и ждали, чтобы она прошла мимо нас в дом.

Но она остановилась и спросила Жожо:

– О чем это вы говорили, почему ты вздрогнул, когда меня увидел?

– Ни о чем, – ответил Жожо, начиная дрожать.

– Ни о чем? – угрожающе повторила мазель Мели. – Каждый вечер ты шушукаешься с этим негром (мазель Мели, как я уже говорил, была черна, как я, если не как ворона), и оказывается, вы говорите ни о чем. Ну хорошо же! Будешь объясняться с мадам.

Когда мадам Жюстин позвала Жожо, тот, зная, что его ожидает, отправился на ее зов уже в слезах.

Тотчас же до меня донеслись его душераздирающие крики, и я в страхе и ярости вышел из-под навеса, чтобы с улицы попробовать заглянуть в дом и узнать, что там происходит.

Хорошо, что я встал, ибо мазель Мели появилась в коридоре с тазом в руках и, увидев меня на улице, закричала:

– Тебе повезло! Я бы тебе такой душ устроила, что ты разом привык бы сидеть дома у матери, вместо того чтобы учить чужих детей всяким гадостям.

На другой день в школе я спросил у Жожо, в чем обвиняла нас эта гадкая женщина.

– Она сказала маме Айе, что я разговариваю с тобой на наречии и что ты учишь меня дурным словам.

Жожо рассказывал мне и раньше, что мадам Жюстин запрещает ему говорить на местном наречии, и, так как он не мог от этого удержаться, мы разговаривали как можно тише, чтобы мачеха его не услышала.

Но сама-то мазель Мели изъяснялась исключительно на местном наречии, и непонятно было, с чего она так задирала нос. Что касается дурных слов – это была клевета, и мазель Мели казалась мне тем отвратительнее, что, по словам мамы Тины (а я свято ей верил), взрослые никогда не врут.

С того дня Жожо запретили играть со мной. Бедняга лишился единственного друга. Вначале я тоже очень огорчался. Но у меня-то не было недостатка в друзьях. И старых и новых.

Среди новых был Одни́. Он жил в Отморне, и у его отца была лошадь.

На обязанности Одни было водить в полдень лошадь на водопой к пруду, а вечером косить для нее траву вдоль трасс.

Я сопровождал его и помогал ему.

Отправляясь на водопой, мы оба взбирались верхом на лошадь, а когда ходили за травой, попутно собирали гуавы и другие плоды.

Самое приятное было купать лошадь по воскресеньям. Надо было встать рано, сесть верхом на лошадь и ехать к озеру Женипа́. Солнце светит, но еще не жарко.

В этот день люди с плантации Пуарье́ приходили на озеро купать лошадей управляющих и экономов. Все раздевались догола и верхом на лошади въезжали в воду. Лошадь входила в воду и плыла, высоко подняв голову; человек погружался тоже, – мне это напоминало изображение кентавра на пакетах вермишели.

Потом лошадь возвращалась на берег, человек слезал с нее и начинал энергично растирать ее травяной мочалкой, лотом снова загонял ее в воду. Мы поступали точно так же с нашей подопечной.

До чего хорошо путешествовать по воде на спине плывущей лошади! Вода приятно холодила нагретую солнцем кожу.

Никогда в жизни не видел я более прекрасной и мирной картины: могучие голые негры на лошадях, отражающиеся в гладкой воде озера.

МОСЬЕ РОК

Я перешел в старший класс начальной школы. Теперь у нас была не учительница, а учитель.

Учитель был местный житель, служивший сначала в других местах на острове, а потом, на радость землякам, назначенный директором школы в Петибурге.

Жожо тоже должен был бы радоваться: учитель был его дядя, брат его отца. Его звали мосье Стефан Рок.

Среди учеников быстро распространился слух, что это был учитель, который хорошо объяснял и строго наказывал, но бил не бамбуковой палкой и не линейкой, а раздавал оплеухи.

На нас, одиннадцатилетних деревенских школьников, он произвел сильное впечатление.

Это был мужчина с бронзовой кожей, очень высокого роста, одетый в черные ботинки с блестящими носами. Он ходил в белых полотняных брюках с двумя безукоризненными складками спереди и в полотняном пиджаке. В жилетном кармане он носил часы на толстой золотой цепочке, а во рту у него сверкали два золотых зуба. Черные усы, пенсне и канотье довершали портрет.

Руки у мосье Стефана были длинные, большие, с ногтями, твердыми, как клюв утки, и в то же время нервные; мел всегда ломался в его пальцах, когда он писал на доске.

Да, от удара таких рук не поздоровится!

Даже его голос, как бы тихо он ни говорил, звучал для нас предостережением.

А между тем с самого начала мы почувствовали к мосье Року уважение. Нам было лестно, что нашего учителя в школе боятся.

Все, чему он нас учил, казалось нам интересным и увлекательным, даже самое трудное.

Но после того как мосье Рок проверил способности каждого, многие на собственной шкуре испытали силу его удара.

Мы стали получать оплеухи.

Я удостоился их в связи с сослагательным наклонением; Мишель-Пузырь, сильный в математике, получал их за чистописание; Рафаэль всегда за одно и то же – за болтовню. А Жожо – по любому поводу. Чтение, диктант, проверка тетрадей – ничего не обходилось без колотушек. Учитель придирался к Жожо по любому поводу и всегда был готов наградить его тумаками. Можно было подумать, что мосье Рок так строг к Жожо именно из-за своего родства с ним. Наверное, отец и мачеха попросили учителя обратить на Жожо особое внимание и не стесняться наказывать его, когда нужно.

Как бы то ни было, ужасная заботливость учителя делала Жожо достойным скорее жалости, нежели зависти. Он влачил безрадостное существование дома, вечно под угрозой наказания, а теперь еще и в школе ему доставалось каждый день. Но в школе я не высказывал Жожо своего сочувствия. Дети не любят печальных разговоров, когда их манят забавы и игры. Я носился как оголтелый вместе со всеми и почти не замечал своего старого друга. А иногда даже смеялся над хныканьем Жожо после очередного внушения дядюшки.

Жизнь наша изменилась. Появились новые заботы. Нам задавали много уроков. Надо было аккуратно вести тетради. Нам выдавали библиотечные книги, с которыми надо было бережно обращаться. Нами вечно владел страх перед колотушками мосье Рока. А впереди нас ожидало испытание, о котором родственники и мосье Рок твердили нам непрестанно: экзамены на аттестат об окончании начальной школы.

Что касается меня, у меня была еще одна забота – первое причастие.

Я наотрез отказался посещать занятия мазель Фанни. Рафаэль (он причащался год назад и пел теперь в церковном хоре) одолжил мне свой катехизис, и я зубрил его при свете коптилки, часто повторяя текст вслух, чтобы не волновалась мама Тина, которая боялась, что мне одному не справиться.

В остальном все шло, как прежде.

Мы не отказались ни от каких развлечений и проказ. Иногда мы расплачивались за это. Например, когда мы разбили черепичную крышу, сбивая манго с дерева около дома мадам Секейран. В другой раз Мишеля-Пузыря, Эрнеста, Одни и меня поймал управляющий, когда мы срезали тростник задолго до жатвы, и нашим родителям пришлось уплатить за нас штраф в пятнадцать франков. Тот же Мишель однажды до крови порезал ногу, стараясь достать лиановые яблоки в колючем кустарнике.

В хорошую погоду мы играли и при луне.

В полнолуние в городке устраивали нечто вроде ночных празднеств.

После ужина все усаживались перед домами, кто на стульях и скамейках, кто на земле. Рассказывали сказки, пели, играли на тамтамах. Одиночки напевали песни. Парочки прогуливались по улице. Существовали сказки, которые рассказывались только при луне. В некоторые игры тоже можно было играть только при лунном свете. До поздней ночи городок праздновал полнолуние.

Дети собирались группами и рыскали всюду, где было интересно.

Иногда звуки флейты прореза́ли воздух серебряной нитью или звучали приглушенно, как вздох самой луны. Ни один звук так не ассоциируется в моем представлении с лунным светом, как голос деревенской флейты, на которой где-то играл какой-то неизвестный мне негритянский юноша на пороге убогой хижины.

Я был одним из самых непоседливых и не мог смирно усидеть около мамы Тины, глядя, как луна бродит по небу, время от времени заходя за облака.

Мы собирались около церкви или около нашей старой школы. Когда среди нас оказывались девочки, мы устраивали хоровод. Огромный веселый хоровод. Мы пели пронзительными звонкими голосами песни, которым нас никто не учил, но которые сами пелись, потому что нас было много и нам было весело.

Потом мы играли в жмурки, чтобы потолкаться; в краски, чтобы посидеть рядком; в прятки, чтобы немного побегать; в дразнилки, чтобы колотить друг друга.

Мы могли бы играть до утра, если бы родители не загоняли нас домой одного за другим. С песнями и смехом мы бежали к колонкам, чтобы наскоро умыться перед сном.

ЩЕДРАЯ КРЕСТНАЯ

Между тем приближалось первое причастие, к которому я был готов, хоть и не ходил в школу мазель Фанни.

Мама Тина говорила мне о первом причастии со страстью, с какой она обычно строила планы на будущее. Она не переставала перечислять приданое, необходимое мне для этой церемонии: белый костюм, чтобы войти в притвор; другой, чтобы получить отпущение грехов; белые кальсоны и носки, носовой платок. А потом костюм причащающегося – из белого пике с шелковым кантом, белая соломенная шляпа, свеча, ботинки. Все белое и новое. Это было обязательно, без этого не вкусить верующему белой просвиры.

Столько белья и одежды для одного меня! Я умирал от нетерпения. Но мне было совершенно непонятно, как мама Тина достанет все это. Правда, причащавшиеся знакомые всегда так одевались, а их родители тоже работали на плантациях или на заводе. Мама Тина собиралась написать моей маме Делии, что мне пора идти к первому причастию. Она все время молилась, чтобы бог помог ей снарядить меня к причастию, и, по-видимому, не сомневалась, что он ей поможет.

Что ни говорите, а существуют женщины – старые несчастные негритянские мамаши, – которые обладают даром обращать навоз в золото и переделывать жестокую действительность в светлую мечту одним мановением своих мозолистых опухших рук. Каждое воскресенье, возвращаясь из Сент-Эспри, мама Тина приносила то кусок материи, то пару носков.

После долгих разговоров мама Тина решила сводить меня к моей крестной. Ребенок не может принять первое причастие, не навестив свою крестную, как бы далеко та ни жила. Я никогда не видел своей крестной. Я знал, что ее зовут мадам Аме́лиус и что она живет в поселке Круарива́й, близ городка Трузоша́.

Мы отправились в путь утром. Это было во время пасхальных каникул. Когда ей предстояла дорога, мама Тина запрещала мне упоминать об этом накануне, чтобы злые духи не помешали ей проснуться вовремя.

Вышли мы рано. По тропинкам, мокрым от росы, мы шли через саванны, мимо спящих быков. Мы пересекли несколько оврагов. Мы прошли через несколько поселков, где лаяли собаки и пели петухи. Не говоря ни слова, мама Тина шагала впереди, подобрав юбки, а я трусил следом.

Потом взошло солнце. Мама Тина разговорилась, вспоминая мою крестную, которую она не видела много лет и встречала всего раза два после моих крестин. Она перечисляла жителей Круаривая, которых уже не надеялась застать в живых, так давно о них ничего не было слышно.

Так мы шли все утро, пока я не стал шататься от усталости: я был голоден, хотел пить, ноги не держали меня. Мы очутились в местности, где земля была разделена на маленькие садики, в которых стояли хижины под манговыми деревьями. Это и был Круаривай.

Перед домиками толпились дети.

Мы встретили мужчину, потом женщину, у которых мама Тина спросила, как пройти к дому мадам Амелиус. Каждый раз ее уверяли, что это совсем близко; ей указывали дорогу, и мы продолжали путь. Но, пройдя довольно большое расстояние, перепрыгнув через канаву, взобравшись на холм, мы принуждены были снова спрашивать дорогу.

Моя крестная оказалась худой старой негритянкой.

Она встретила меня далеко не так ласково, как я себе представлял со слов мамы Тины. Она поцеловала меня, нашла, что я вырос, упрекнула маму Тину, что та не приводила меня раньше. Она угостила нас завтраком из иньяма, жареной рыбы и гомбо́^[17] – но я терпеть не мог гомбо! – и все время жаловалась на свои горести.

С тех пор как они последний раз виделись с мамой Тиной, она потеряла мужа, старшую дочь и Жильде́уса, своего брата. Она с мельчайшими подробностями рассказывала про болезнь каждого, про свое горе и про то, какой урон был нанесен имуществу, которое ей досталось.

Когда дошла очередь мамы Тины сообщить ей, что я готовлюсь к первому причастию, она отнеслась к этому, как к венцу своих несчастий.

– Но, Аманти́на, почему ты так поздно сообщила мне об этом? Как неприятно! Мне хотелось сделать хороший подарок моему крестнику – например, костюм для первого причастия, – а ты только сегодня его привела. Всего за две недели!

И она принялась осыпать маму Тину упреками, а та робко оправдывалась.

Когда мама Тина стала прощаться, моя крестная насыпала зерна в железную коробку, вышла, потрясла коробку и собрала перед домом бесчисленное множество кур, из которых она выбрала тощего голенастого цыпленка. Она гладила его, приговаривая горестным тоном:

– Мне совсем нечего подарить моему крестнику, милая моя Тина, я дарю ему этого цыпленка. Если ты не сделаешь из него вкусное жаркое в день причастия, из него вырастет хороший петух, и если Жозе повезет, он принесет ему выгоды не меньше, чем целая корова.

Она сорвала несколько стеблей травы и связала ноги цыпленка. Потом, ища глазами, что бы еще мне предложить, она нашла кокосовый орех и посоветовала маме Тине приготовить мне из него варенье. Потом добавила горсть маниокового крахмала для подкрахмаливания моего белья.

Я был очень счастлив, несмотря на усталость: я любил путешествовать с бабушкой. Мама Тина тоже казалась довольной. Путешествием или тем, что повидалась с крестной? А может быть, она радовалась подаркам?..

Чтобы доставить мне удовольствие, она позволила мне нести под мышкой цыпленка, а в другой руке орех; пакетик крахмала она сунула в карман юбки.

На обратном пути мы шли быстро. Мама Тина непрерывно поглядывала на солнце и говорила:

– Мы должны быть у Бель-Плен раньше, чем солнце осветит вершину той горы.

Мы шли вдоль склона горы по тропинке, шедшей по краю поля сахарного тростника. Сознание, что мы ходили не зря, придавало мне силы. Я бодро шагал, нагруженный подарками. Но в какой-то момент пальцы мои разжались, и орех покатился по траве.

Видя мое огорчение, мама Тина посоветовала мне поискать его.

– Спустись вниз в заросли, – сказала она.

Тогда я положил связанного цыпленка на край тропинки и отправился на поиски кокоса. Вдруг до меня донесся испуганный голос мамы Тины:

– Цыпленок убежал!

Травяная веревка распуталась, и, поскакав немного перед мамой Тиной, цыпленок пустился наутек.

Когда я бросился за ним, он уже скрылся в зарослях сахарного тростника.

Напрасно мы с мамой Тиной искали его. Я даже чуть не заблудился. О кокосовом орехе мы совсем позабыли.

Мы вернулись на Фюзилев двор, когда уже стемнело.

Это происшествие потрясло маму Тину, и в этот вечер она сетовала вслух, называя меня несчастным негритенком, которому не везет в жизни.

Лично я отнесся к этому случаю совершенно равнодушно.

На другое утро мама Тина обнаружила, что крысы прогрызли карман ее юбки, где лежал крахмал, который она забыла вынуть. Мама Тина просто онемела от удивления.

Вот так подарочек к светлому дню первого причастия!

Когда я рассказал обо всем этом моим школьным товарищам, один из них вскричал:

– Держу пари, что твоя крестная – оборотень!

Таково было всеобщее мнение. И мое тоже, конечно. Крестная так и осталась в моем представлении злодейкой.

КАРУСЕЛЬ

Первое воскресенье праздника – увы! – принесло мне и другим ученикам моего класса сильное потрясение.

В субботу, как обычно, прибыл ярко раскрашенный грузовик с деревянными лошадками. И в тот же день на рыночной площади была сооружена карусель под остроконечной шляпой из парусины – карусель из деревянных квадратных лошадок, соединенных большими досками и украшенных гирляндами. Лошадки эти бродили по всему острову от деревни к деревне. И, как каждый год, в субботу вечером, в канун праздника, дети могли кататься на карусели за полцены.

Нам всем дозарезу понадобились деньги, как когда-то на Негритянской улице, потому что в субботу надо было обеспечить себе необходимую сумму – пятнадцать – двадцать су – для двух-трех поездок на карусели. В этом году из-за моего первого причастия я не мог рассчитывать на щедрость мамы Тины. Я был в худшем положении, чем мои товарищи, – у меня не было ни старшего брата, ни дяди, ни тети, ни крестной, ни крестного, которые могли бы мне помочь. Но, поскольку я был услужлив, я рассчитывал на вознаграждение, уже обещанное мне некоторыми добрыми людьми.

Мои товарищи, вроде Мишеля-Пузыря и Рафаэля, хвастались, что им удалось кое-что скопить: они иногда ловили и продавали раков и земляных крабов. Я ничего не копил. Я тратил свои су на макароны, пирожки и конфеты. Кроме того, у меня была слабость к школьным принадлежностям. Я любил красивые тетради и переписывал в них стихи и песни, которые мы разучивали в классе. Я покупал красивые промокашки – по одной в каждую тетрадь, – красные и зеленые чернила, чтобы писать заголовки, цветные карандаши, узорные линейки, ластики. Маме Тине не приходилось заботиться о моем школьном снаряжении.

Мама Тина строго запрещала мне выпрашивать деньги у взрослых, как это делало большинство ребят. Так что положение у меня было чрезвычайно затруднительное.

В это воскресенье я проснулся, имея в своем распоряжении одну только монету в пятьдесят сантимов, которую мама Тина дала мне для пожертвования в церкви и которую я позаботился сберечь.

Позднее бабушка спросила меня:

– Сколько у тебя денег?

– Нисколько, мама.

Чтобы спасти меня от отчаяния, она протянула мне одно су, говоря:

– Ты знаешь, у меня нет денег на деревянных лошадок… На, купи себе леденец…

Немного погодя случайно прибавилось еще несколько монет. По совету моих товарищей я слонялся на ярмарке поблизости от игорных столов. Разве наиболее опытные из моих друзей не уверяли меня, что пьяные игроки роняли иногда монеты и забывали про них? Многие мальчишки находили по десять су, даже по два франка. Но я никогда ничего не находил. Ничего, кроме пробок от бутылок и пустых банок. Тогда я остановился около игорного стола – одного из многих, – вокруг которого столпились игроки.

Мои любимые игры были: красное и черное, воронка, патаклак. Я смотрел, как люди выигрывают. Вдруг я увидел Рафаэля и Мишеля-Пузыря, которым всегда везло и которые уже набрали нужные восемнадцать су. Решительно (ибо счастливчики всегда охотно открывали нам свой секрет: никаких колебаний!) я поставил су и – увы! – проиграл. Потом поставил вторую монетку, выиграл на нее одно су, проиграл его, еще раз выиграл и в конце концов (когда сердце мое стало сильнее биться при этих взлетах и падениях) остался ни с чем.

Я еще ни разу не прокатился, а между тем деревянные лошадки крутились с утра, и время близилось к полудню.

Оркестр гремел по всему городу. Издали доносились звуки тамтама, вторившие вальсу, под который крутилась карусель. Но на меня эти призывные звуки навевали тоску. Положение мое было печальным – деньги не появились, а рыночная площадь неотразимо манила к себе. Когда показался шатер, украшенный бахромой, я побежал бегом.

При виде нарядной толпы черных ребятишек в белых платьицах и новых костюмах, ребятишек с веселым, беззаботным смехом восседающих на деревянных лошадках, я совершенно обезумел.

С наступлением вечера появилась знать в полном параде, были зажжены факелы, и праздник принял еще больший размах, а я был все так же беден. Если бы сам дьявол, изображенный на моем катехизисе, предложил бы мне двадцать су за мою душу, которую ожидало освящение первым причастием, я продал бы ее не раздумывая.

Тогда я придумал способ проникнуть на Карусель, до которого я не додумался в предыдущие годы.

Карусель приводилась в движение двумя людьми, которые двигали поперечную доску, поддерживающую деревянных лошадок. И ничтожные маленькие оборванцы, с которыми мы не играли, помогали двум мужчинам.

Этой добровольной помощью они зарабатывали право бесплатно кататься на карусели, ибо, когда они разгоняли круг до предела, они вскакивали на ходу на доску и чувствовали себя на ней почти так же хорошо, как другие на спинах лошадей.

Не пойти ли и мне?.. Мне это казалось нелегким делом – ведь надо, наверное, сильно толкать: мужчины обливались по́том и их босые ноги непрерывно месили землю. Надо обладать большой ловкостью, чтобы вскочить на ходу на доску, когда карусель крутилась под барабанный бой так быстро, что сидящим на лошадях не видна была толпа, а толпа не различала сидящих на лошадях. Но я думал, что сумею. Как только этот круг закончится, я проберусь к доске и начну толкать.

Однако ноги мои не решались сделать первый шаг. Сомнение одолевало меня… Мама Тина… Наверняка она выпорет меня, если поймает. Но, во-первых, встреча с ней здесь маловероятна, поскольку сейчас мама Тина на Фюзилевом дворе, а потом она ведь не говорила, что запрещает мне толкать деревянных лошадок. Это сильно облегчало мою совесть. И все-таки…

Кто-то дотронулся до моего плеча. О! Возможно ли это? Жожо! Жожо, а я о нем совсем позабыл! Жожо один на празднике, без родителей или мазель Мели. И не в своем бархатном голубом костюмчике или белой шелковой матроске, в белых носках и сандалиях – Жожо в школьной одежде да к тому же в грубых башмаках! Почему?

– Я тебя искал! – воскликнул он.

Глаза Жожо торжествующе блестели.

Он не отвечает на мои вопросы, но показывает мне потихоньку сто су, зажатые у него в ладони.

– Я их нашел, – говорит он.

– Где?

– У нас в столовой. Наверное, мама Ая или папа уронили и не заметили.

До чего же ему все-таки везет, этому Жожо! Он находит деньги у себя дома!

– Я нашел их сегодня утром. Я спрятал деньги у себя в комнате и, так как я знал, что меня не пустят на праздник из-за двойки в тетради, дождался, пока все легли спать, открыл потихоньку окно и…

Господи! До чего же Жожо смелый!

Но в данный момент нам важно как можно скорее истратить эти деньги, чтобы Жожо мог вернуться домой тем же путем.

Сначала купим пирожков. Но кто из нас двоих предстанет перед мазель Шут, торговкой, с такой крупной купюрой? Жожо, конечно, поскольку деньги принадлежат ему. Нет, он боится. Мазель Шут может узнать его и рассказать мазель Мели. Жожо недоверчив. Взрослые вечно судачат о детях!

Значит, идти должен я. Я, в свою очередь, боюсь, что мазель Шут подумает, что я украл деньги. Черных детей вечно во всем подозревают! Я тоже боюсь. Я подзадориваю Жожо, и желание полакомиться всем, чем можно, в конце концов заставляет его решиться.

Мы выбираем пирожные с вареньем из кокосового ореха, леденцы в виде человечков, печенье и фунтики с орехами.

Жуя и грызя, мы бросаемся к карусели. Мы прокатываемся один раз, два раза, три раза подряд. О божественное опьянение детскими радостями! Потом в тени какого-то дома мы распиваем бутылку газированного лимонада.

Мы пробуем счастья в разных играх, бросая их при первом же проигрыше или выигрыше. Мы останавливаемся около площадки для танцев, где мужчины и женщины самозабвенно танцуют.

Мы собственными глазами видели, как двое мужчин подрались и один полоснул другого бритвой.

Наконец, на последние десять су мы последний раз прокатились на карусели и, после того как игры, толпа, карусель потеряли для нас свою привлекательность, пошли домой. Пора было ложиться спать.

У входа в Фюзилев двор я распрощался с Жожо.

Разыскав комнату мамы Тины, я толкнул дверь, припертую изнутри камнем, и вошел.

Каково же было мое огорчение, когда Жожо не оказалось на другой день в классе! Во-первых, я не знал, благополучно ли он вернулся домой, во-вторых, мне хотелось поболтать с ним о наших вчерашних похождениях.

Я лично был от них в восторге. Все, что мне рассказывали другие о том, как они провели праздник, казалось мне неинтересным. Как жаль, что Жожо не пришел!

После обеда он тоже не пришел, и к моему нетерпению видеть его прибавилось беспокойство. Жожо никогда не пропускал школу.

Вечером, рискуя попасться, я бродил вокруг дома мосье Жюстина Рока. Но Жожо не появлялся. Я начал бояться, не случилось ли с ним несчастье. Может быть, его поймали, когда он возвращался, и так избили, что он не может ходить? Тогда бы в школе узнали об этом. Когда кого-нибудь из нас били, его крики всегда слышал кто-нибудь из товарищей и спешил рассказать об этом в школе.

Так вот, новость, которая распространилась на другой день в школе, была такова: Жожо сбежал.

Жожо сбежал от своего отца, как беглый негр, и скрывался в лесах… Вся школа пришла в возбуждение.

Только я был убит. Я совершенно растерялся.

Я не понимал, как Жожо мог убежать. Когда? Не возвращаясь домой после того, как мы расстались? Или после того, как его избили дома? Убежал ли он, спасаясь от побоев, или мама Ая выгнала его из дома?

В школе никто ничего не знал. Повторяли одно и то же, радуясь необычной новости:

«Жорж Рок сбежал. Жорж Рок скрылся».

Объяснение я нашел на Фюзилевом дворе у мазель Делис, которая была в приятельских отношениях с мазель Мели и узнала от нее подробности истории, потрясшей всех кумушек городка.

Среди ночи мадам Жюстин услышала шум падающего предмета. Она подумала, что к ним забрался вор, и разбудила мужа. Мосье Жюстин пошел посмотреть и увидел Жожо, который еще не успел закрыть окно и пытался спрятаться в постель.

– Как, это ты, Жожо? Откуда ты? – спрашивал отец. – Откуда ты пришел?

Жожо, которого он ожидал найти спящим в постели в ночной рубашке, стоял пред ним в школьном костюме, а его носки и ботинки лежали на полу около него.

Собирался ли он выйти? Или вернулся откуда-то?

– Ты выходил? Прекрасно, – сказал мосье Жюстин. – Завтра утром мы все это выясним.

Но на другое утро Жожо и след простыл.

– Наверное, он убежал к своей матери, – предположила мазель Делис.

И это предположение отчасти успокоило мои терзания.

С тех пор Жожо остался в моей памяти как маленький пленник, украденный ребенок, который в одно прекрасное утро сбежал, как беглый негр, в поисках своей матери и свободы. Но, вспоминая о нем, я всегда испытывал грусть и угрызения совести.

Как я теперь раскаивался, что тайком веселился с Жожо на празднике! Почему не стал я его сообщником, когда он в отчаянии скрылся в лесах или зарослях тростника?

В моем воображении Жожо с плачем бежал через заросли, гонимый страхом, наугад; но у меня было тяжело на сердце из-за того, что я делил с ним пирожные, сласти и поездки на карусели и не разделил его невзгод.

Был ли он счастлив или несчастлив теперь, когда он убежал? Нашел ли он свою мать? Ходит ли он в школу? Получит ли он аттестат об окончании начальной школы?

Я представлял себе, что он бродит где-то, холодный и голодный. Но каждый раз, как я встречал мазель Мели или думал о мадам Жюстин, я склонялся к мысли, что Жожо будет лучше у его матери.

После бегства Жожо атмосфера в классе изменилась. Теперь случалось, что мосье Рок за весь урок ни разу никого не колотил. На несколько дней все притихли.

Потом начались волнения, уже по поводу экзамена.

Учитель задерживал нас вечером после уроков для подготовки к экзамену. Мы писали трудные диктанты, решали сложные задачи, учили названия рек и гор, даты сражений и битв.

Нас было десять человек, которых мосье Рок подверг такому режиму. Он собирался отправить нас в Сент-Эспри. Учитель натаскивал нас с таким свирепым усердием, что четыре-пять дней, ушедших на мое первое причастие, едва ли отвлекли меня от мыслей об экзамене.

Мосье Рок старался втолковать нам, что аттестат необходим любому человеку, который хочет учиться дальше или получить хорошо оплачиваемую работу. Не получив аттестата, мы попадем в группы малолетних рабочих, и все жертвы наших родителей пропадут даром.

Уговоры мосье Рока вселяли в нас бодрость. Мы чувствовали себя настоящими героями до самого дня экзамена.

Накануне, в воскресенье, все девочки и большинство мальчиков собрались у мазель Фанни.

Поссорившись с духовной «тетей», я не мог пойти со всеми. Но из любопытства спрятался на другой стороне улицы в кустах. Так я и думал: она собрала их для молитвы. Под руководством мазель Фанни, стоявшей в дверях, скрестив на груди руки, они громко молились о том, чтобы бог помог им выдержать экзамен.

Сначала я огорчился, что не нахожусь в их числе – могу ли я после этого надеяться на успех? Они упоминали святых, которые славились своим благоволением к сдающим экзамены: святого Экспеди́та, святого Михаила, святого Антуана.

Мазель Фанни, сложив руки, подняв глаза к небу, изрекала трогательные воззвания.

Один я не воспользуюсь милостью, которая через посредство мазель Фанни снисходит на моих товарищей, дабы просветлить их ум, оживить память, помочь им восторжествовать.

Но я быстро утешился. Утром мама Тина причастилась специально для меня, и я знал по опыту, что бог никогда не отказывал маме Тине в том, что она у него просила. Поэтому, поборов зависть, я предоставил им надрывать глотку, а сам вернулся на Фюзилев двор, потому что учитель советовал нам хорошенько выспаться перед испытанием.

Я заснул, пока мама Тина приготовляла все, что мне могло понадобиться на другой день.

Мама Тина выгладила костюм, в котором я ходил к первому причастию, почистила мои черные ботинки – их я надевал всего раз пять, – поджарила рыбу для бутербродов.

Разбудив меня рано утром, она напоила меня крепким кофе. Одевшись и запасшись всем необходимым, я вышел из дома в утренний сумрак. Мосье Рок велел нам собраться у него к пяти часам утра.

Мы всегда ценили мосье Рока, несмотря на звучные оплеухи, которыми он награждал не только Жожо и от которых звенело в ушах. Но никогда наша привязанность к нему не была так сильна, как в это утро, когда мы шли по дороге рядом с этим человеком, своего рода пастырем, непрестанно дававшим каждому из нас наставления, по которым было видно, что он взволнован и озабочен не меньше нас самих.

Я ПОЛУЧАЮ АТТЕСТАТ

День рассеял наши страхи, вселил надежды.

Наш учитель остался доволен нашими ответами и письменными работами.

Вечером на дворе школы в Сент-Эспри мы ждали объявления результатов.